🏠

Операции на мозге и звонки с того света. Откровения нейрохирурга | ТОК

Это текстовая версия YouTube-видео "Операции на мозге и звонки…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Меня зовут Андрей Реутов, я врач нейрохирург. Мне 41 год, мое основное направление деятельности - это не просто нейрохирургия, это нейроонкология, то есть в основном это опухоль головного мозга. И спинного мозга. Я из врачебной семьи, и я себя в чем-то другом даже никогда и не мыслил. Все детство проводил с отцом на дежурствах. Я помню, как учил латинские всякие поговорки. С помощью опять-таки медицинской литературы. Не поверите, у меня даже череп был, причем настоящий череп, человеческий. То есть такая своеобразная игрушка для детского возраста. В детсад за мной иногда заезжала скорая помощь, потому что родители не успевали меня забрать. Наверно, самый главный ритуал - это мытье рук перед операцией, т.е. это те несколько минут, когда я настраиваюсь, когда я прорабатываю каждую мысль свою во время операции, каждую деталь. Знаете, как когда перед полетом на истребителях команда собирается пилотов, и они представляют - налево, направо, взлет - примерно то же самое. Во всяком случае я, как хирург, делаю в то время, когда мою руки. Такая штука у нас есть, которая позволяет ... Выглядит, конечно, очень сурово, но на самом деле без этого невозможна ни одна нейрохирургическая операция. Позволяет избежать малейшее движение, вплоть до миллиметра. Голова пациента жестко зафиксирована. Я бы не сказал, что это не романтично. Я просто хочу, чтоб вы понимали, что это тяжело. Мозг - настолько сложная структура, что после того, как во время операции мы вскрыли черепную коробку, и воздух соприкоснулся с мозгом, ты уже никогда не будешь прежним. Очень важна правильная укладка пациента. Т.е. пациент во время наркоза, к сожалению, не чувствует, как у него ручка онемела, ножка онемела. Соответственно, если мы можем во время сна ночью повернуться и придать себе удобное положение, то пациент этого сделать не может. Соответственно, мы обязаны это делать за него с помощью наших анестезиологов, которые придают пациенту удобное положение, прокладывают все места возможного дискомфорта специальными валиками. Это очень тяжело и физически, и морально, и эмоционально. То есть как бы ни говорили о том, что все врачи - циники. Нет, поверьте, даже самый циничный врач подвергает себя физическим нагрузкам, эмоциональным нагрузкам, и наверно, особенность моей работы - за что я ее люблю - я считаю ее, не в упрек будет и не в обиду сказано прекрасным девушкам, женщинам нейрохирургам, но я считаю, что нейрохирургия - это такая настоящая мужская работа. То есть ты не можешь просто будучи где-то в офисе отложить свою стопку бумаг, встать и уйти домой. Т.е. наш день состоит из ежедневных операций. Многочасовых. Ты не можешь посреди операции сказать: вы знаете, ребята, я устал, отложу-ка я это на завтра. Поверьте, я никогда не ставлю телефон на беззвучный режим. Я пробовал, я пробовал по ночам, в 11 ч., чтоб не было никаких уведомлений. Нет, т.е. я не могу успокоиться и заснуть, пока я не получу звонок от наших коллег анестезиологов-реаниматологов, которые после операции курируют наших пациентов, и не скажут: Андрей Александрович, пациент проснулся, он в ясном сознании, новой симптоматики или дефицита у него нет. И только тогда я уже могу выдохнуть, но все равно я жду утра. И это ожидание 24/7 - оно на самом деле изматывает. Операция называется: удаление опухоли правого мостомозжечкового угла с применением нейрофизиологического мониторинга. По сути у пациента доброкачественная опухоль, которая называется невринома слухового нерва. Растет она из слухового нерва, соответственно первым симптомом заболевания является снижение остроты слуха, шум в ухе. В последующем присоединяется шаткость при ходьбе, нарушение координации, онемение половины лица. Сложность, наверное, в первую очередь заключается в том, что несмотря на то, что опухоль доброкачественная, она расположена в той зоне головного мозга, где у нас расположены жизненно важные структуры и основные черепно-мозговые нервы, которые отвечают за иннервацию лица. Поверьте, вот я работаю много лет, но по сути я уверен, что я вспомню любого своего пациента, который ко мне придет. Я вспомню его по диагнозу, либо вспомню его внешне. Помню всех, но тем не менее, понятно, что в жизни, в карьере любого нейрохирурга есть такие истории, которые сродни чуду. Когда что-то выбивается из определенной статистики. Был у меня пациент, который, как я говорю, проспал ковид. То есть он попал ко мне с огромной сложной опухолью головного мозга. После операции вроде как все было хорошо, но потом у пациента произошел масштабный такой, массивный инсульт, и пациент загремел на очень долгое время, продолжительное время, в реанимационное отделение. Там он находился несколько месяцев. Как раз это была эпоха ковида. То есть пациент пришел к нам, когда это только все начиналось. А проснулся, пришел ко мне своими ногами и говорит: доктор, а где все? Почему все в масках? Почему ко мне не пускают моих родственников? Что за пропускной режим? Почему больница полупустая?.. Ну, локализация такая - опухоль основания черепа - это определенный челлендж для любого нейрохирурга. Здесь у нас все настолько близко расположено, настолько все компактно. У нас рядышком идут основные артерии, которые питают головной мозг. Основные нервы, которые отвечают за движение, чувствительность, за глотание, за фонацию. И несмотря на то, что она небольших размеров, у нас по сути нет права на ошибку. Я очень боюсь смерти. Мне кажется, что это нормально? Да? Несмотря на то, что я практически ежедневно вижу человеческие трагедии, я вижу в том числе и смерть, говорить о том, что для меня это что-то такое обыденное - абсолютно нет. Я не готов к этому. Понятно, что все мы под богом ходим. Вы знаете, когда я общаюсь с пациентами, когда я вижу, какой они проходят зачастую сложный путь в борьбе за свою жизнь, я иногда ловлю себя на мысли: готов ли я пройти такой же путь? Тем более, как нейрохирург зная больше, чем знают мои пациенты. Но когда я слышу рассказы своих пациентов, которые говорят: доктор, мы готовы пройти все еще раз ради одного дня жизни со своими близкими, - я такими людьми на самом деле восхищаюсь. Опухоль, если говорить совсем простым языком, расположена между мозжечком, то есть она сдвигает мозжечок. Все это время мы пытаемся подойти непосредственно к опухоли.

Сейчас отодвигаем мозжечок, разъединяем спаечки, чтоб выйти непосредственно к нашей цели, к нашей опухоли. Сейчас отодвигаем мозжечок, разъединяем спаечки, чтоб выйти непосредственно к нашей цели, к нашей опухоли. Мы всегда хотим верить в чудо. Есть понятие статистики. Мы знаем, что определенные патологии не позволяют нам продлить жизнь пациенту больше чем на 2 года. Как бы совершенна не была нейрохирургия, какие бы методы не использовались, но тем не менее по статистике в среднем безрецидивный период составляет 2 года. И поверьте, когда через 6-7 лет раздается звонок вечером по телефону: Андрей Александрович, здравствуйте, вы меня помните?.. И ты думаешь: откуда этот звонок? С того света? И тебе говорят: у меня к вам вопрос, доктор, мне амурными делами заниматься можно? Я говорю: можно, ради бога. Ты пересматриваешь его снимки, пересматриваешь его историю болезни - ты понимаешь, что этот человек не должен был тебе сейчас позвонить физически. Но тем не менее такие чудеса случаются. И люди живут 10 лет, хотя все по всем меркам им отмерили не больше 2-х лет. Это мировая статистика. Да, я могу назвать свою работу опасной, не люблю преувеличивать, но поверьте, любая наша операция - это чистый адреналин. Чтоб вы понимали, когда хирург оперирует на сонной артерии, т.е. это та артерия, без которой практически нет жизни, и мы понимаем, что повреждение этого сосуда приведет к фатальным последствиям, я не могу передать словами то, что мы испытываем. Ну, примерно, чтоб вы понимали, когда я был совсем молодым таким максималистом, когда я только начинал свою карьеру, я оперировал с очень известным академиком. Это была сложнейшая опухоль и тот случай, когда, без громких слов, когда нет права на ошибку, да? То есть или молодой человек гибнет, или мы его спасаем, и он будет жить долго и счастливо. Я не могу объяснить, что я испытал. Это не сексуальный какой-то оргазм, но эти ощущения радуги, гормонального всплеска после того, как мы в итоге пересекли тот страшный проводок, который мог привести к гибели пациента, я эти ощущения, наверно, запомню на всю жизнь. Повторюсь: что это такое? Взрыв, какое-то тепло, какое-то такое оглушение. Я понимаю, что это те самые наши пресловутые гормоны и адреналин, но это часть нашей работы. Мы не можем что-то не доделать во время хирургии. Мы не можем остановиться. И как бы физически это тяжело ни было, но мы обязаны сделать операцию. Я считаю, что нейрохирургия, ну, как медицина в общем, так и нейрохирургия в частности, ну, для меня это работа на таком чистом адреналине, скажем так. Мне сложно это описать словами, но представьте страшное взрывное устройство. Для того, чтобы подарить человеку жизнь, нужно перерезать определенные проводки. Надо перерезать нужные проводки, а не в коем случае не тронуть те, которые приведут к детонации, к страшному взрыву. Вот как сапер, который работает с такими вещами, то же самое и нейрохирург. То есть мы точно знаем, что перерезать можно, а что нет, но тем не менее эта ювелирная работа под микроскопом - да, это чистый адреналин. То есть выходя с операции, эти ощущения ... Я не могу их с чем-то сравнить. Понимаете, я прыгал с парашютом. Но это наши ежедневные операции в принципе... Мы увидели опухоль - это нижний ее край. вплотную прилежащий к группе нервов. Сейчас мы ставим специальный датчик на нерв. Смотрим. А вот это нервы. -Это нервы? -Нервы, да. Видите, тоненькие проводочки. Это нервы, которые отвечают за глотание. Нам наконец-таки удалось разъединить все спайки после первого вмешательства. Мы добрались к опухоли. Вот она - если вы видите, она такая желтоватого цвета классическая невринома. Наша задача сейчас - аккуратненько удалять все фрагменты, где может прятаться нерв, который мы всеми силами пытаемся сохранить. У нас тут проходила лечение сложнейшая пациентка с огромным массивным кровоизлиянием в головной мозг, которая поступила к нам будучи беременной. И на самом деле мы были готовы к тому, чтоб опустить руки. Юридически мы могли это сделать - с моим коллегой, который оперировал эту пациентку. Тут именно тот момент, что врачу было проще отказать вообще. И никто бы его не осудил. Ни юридически, ни с каких точек зрения. Сказали бы: все, с такой гематомой люди не живут. Напишите, что операция не показана. Да, жалко, но тем не менее вы имеете полное право. Но при этом мы решили использовать один шанс. Взяли, прооперировали. Большая сложная операция. Почему? Потому что гематома была не спонтанная, как мы говорим, не просто кровоизлияние, инсульт, была крупная артериовенозная мальформация, то есть такой порок развития сосудов, про который женщина не знала до того момента, пока это все не произошло. То есть по сути она всю жизнь прожила с миной замедленного действия в голове, и во время беременности, к сожалению, все это произошло на фоне общего стресса для организма. Была удалена гематома, была иссечена эта артериовенозная мальформация. После этого колоссально сложный путь - несколько месяцев комы, реанимация со всеми вытекающими последствиями. Но все это время у нашей пациентки рос животик. И пациентка была длительно в коме, соответственно, какого-то контакта с ней не было.

Подключились наши коллеги, акушеры-гинекологи. Сначала про это даже речи не было. Но потом в итоге нам удалось родоразрешить пациентку путем кесарева сечения. Подключились наши коллеги, акушеры-гинекологи. Сначала про это даже речи не было. Но потом в итоге нам удалось родоразрешить пациентку путем кесарева сечения. И в итоге - две жизни. Выход из этого состояния был очень такой постепенный. И понятное дело, что ее жизнь радикальным образом изменилась после того, когда... То есть тот момент, который она помнит последний до поступления в больницу, - упорнейшая головная боль, которую человек испытывает, наверно, раз в жизни. Говорят, что это как удар молотом по голове. После этого утрата сознания, потом очнуться спустя месяцы в реанимации и, увидев еще маленькую дочурку. Это да. Это ли не чудо? Это чудо. Жизнь молодой мамы и жизнь прекрасного ребеночка, которые до сих пор приходят и благодарят доктора, который не отказал им в операции. Мне кажется, ради этих моментов стоит жить. К счастью, чаще всего мы выигрываем, но тем не менее и разочарование, проигрыши тоже случаются. И поверьте, несмотря на выгорание врачебное - нет, это не про нас. Мы переживаем очень сильно. Современная нейрохирургия, медицины устроены так, что, знаете, меня зачастую спрашивают: что, пациент умер на столе? Нет, такого нету, чтоб пациент у нас погиб на столе. В любом случае пациента переводят в реанимацию, пациента продолжают лечить, проводить ему интенсивную терапию. Наверно, самые запоминающиеся неудачи - это когда технически ты сделал все хорошо, ты сделал все идеально. Во время операции не было каких-то явных признаков того, что ты навредил пациенту. Но при этом пациент просыпается и говорит: доктор, почему у меня не работает рука? Что с моими ногами? Почему я их не чувствую? Вот эти моменты не связаны с тем, что я перерезал что-то не так. Но к сожалению, наш мозг, в особенности спинной мозг - это такие тонкие структуры, что любые манипуляции на нем могут отразиться негативным образом. И поверьте, двух одинаковых пациентов не бывает. То есть одно и то же прикосновение к мозгу у разных пациентов может вызвать различные осложнения в послеоперационном периоде. Когда мы оперируем на стволе головного мозга, ствол - это наиболее жизненно важная структура, где у нас сосредоточены все наши жизненно важные центры, - бывает такое, что ты просто прикоснулся к нему, скоагулировал мелкий сосудик, но при этом у пациента после операции онемело лицо или перекосило лицо. А бывает такое, что ты много часов работаешь с этой же структурой, но пациент просыпается как ни в чем не бывало. Много часов в операционной. Мы забываем про еду, забываем про наши естественные потребности ... На каком-то волшебном уровне это все у нас как бы отключается. Положение для хирурга не всегда бывает удобным. Многие операции хирург выполняет стоя, вот в таком положении. Понимаете, да? Простоять так 5-6 часов - это довольно тяжело. Дальше есть профессиональные вредности. Мы делаем операцию под микроскопом. И когда ты много часов стоишь и смотришь в микроскоп, поверьте, и глаза устают, бывают так называемые спазмы аккомодации, когда в течение какого-то времени хирург не может перестроить свое зрение. На самом деле во время одной из моих операций, которая длилась очень долго, по-моему более 8 часов, - огромная опухоль, которая требовала удаления. Я просто заметил. что у меня ухудшилось зрение. То есть в какой-то момент все поплыло, и я понял, что мои глаза перестали фокусироваться, потому что я работаю под микроскопом, под большим увеличением. В какой-то момент просто перестали сужаться зрачки. Мы это называем спазм аккомодации. Наверно, это тот случай, когда мне повезло, что рядом был мой напарник, верный помощник, который просто сменил меня, потому что я понял, что не могу завершить операцию, потому что это может навредить пациенту. Плюс всякие мелочи. У нас есть хронические незаживающие трещины на пальцах, оттого что мы постоянно вяжем. Мне всегда казалось, что я железный, я никогда не сломаюсь, но когда появляются первые гипертонические кризы. То есть во время операции анестезиолог мне: можно вам давление померить? Прямо во время операции, когда я закончил. Давление 170 ... Потом проблемки, профессиональные вредности - где-то спина заболела, где-то грыжа вылезла. И ты понимаешь, что не хочешь ложиться на стол к своим коллегам нейрохирургам. Стараешься этого максимально избежать. Я понял, что нужно отдыхать. Мне бы не хотелось, чтоб к нам, врачам, относились как к неким бессребреникам, которые готовы посреди ночи подскочить только потому, что мы обязаны это делать. Но опять-таки если цитировать Гиппократа, у него где-то даже была фраза: прояви гуманизм, не откажи в помощи, особенно обрати внимание на то, есть ли у пациента финансовая возможность. Но чаще всего дари свои знания. Это цитирую не себя, это я цитирую опять-таки Гиппократа. И там написано, что врач должен ходить в дорогом халате, кушать достойно. Ну... Мечты. Ну, как с этим, знаете, не зря же говорят: хороший врач себя всегда прокормит. Это еще с тех времен идет, что да, эти вот подношения всегда были. Мне бы очень не хотелось, чтобы врач выполнял свою работу в надежде, что ему что-то принесут. Вот это неправильный подход, да? Благодарность может быть самая разная. Она должна быть искренней. Зачастую, я помню, как когда-то пришла моя хорошая знакомая девочка с опухолью головного мозга, которая просто подарила своему хирургу букет цветов, поцеловала его и обняла. И это благодарность, на самом деле благодарность. Понятно, что традиционно это конфеты и виски - мне всегда хочется... Ну, какой-то алкоголь, и мне всегда, особенно, когда тебе дарят до операции, мне всегда хочется сказать: вы хотите, чтобы я это употребил до или после? С учетом того, что я практически не пью крепкие алкогольные напитки. Но те же самые конфеты, они у нас ходят по кругу. То есть тебе принесли конфеты, думаешь: так, у Маши через 3 месяца день рождения. Отнесу-ка я ей конфеты. Потом как-то раз эти конфеты через год вернулись ко мне. Я их узнал, я понял, поэтому... Благодарности бывают разные. Справа небольшой остаточный фрагмент опухоли. Нижний полюс отвесной пересекаем. Те спайки, которые держат, отделили от той группы, которая отвечает за глотание, помните, да? Вот еще маленький сосудик, мы его тоже пытаемся сохранить, потому что лишнего у нас тут нету ничего. Постепенно выделяем последний фрагмент опухоли. Есть еще очень большой ряд других нейрохирургических патологий, когда наша задача - вернуть пациента к полноценной жизни. Как пример я вам расскажу про такое заболевание, которое называется невралгия троичного нерва. Что это значит? Это значит, что пациент на протяжении десятилетий, многих лет страдает от мучительной приступообразной боли по типу удара тока. В одной или другой половине лица. Причем это не какие-то красивые слова - на самом деле человек постоянно испытывает на фоне ровного здоровья - боль пронзающая. Она провоцируется прикосновением, чисткой зубов, бритьем, разговором, ходьбой. То есть эти люди измучены ожиданием очередного приступа. Ко мне приходят люди, которые 14 лет не чистили зубы, потому что любое прикосновение провоцирует. Они носят специальные маски, потому что дуновение ветра провоцирует адскую боль. Они принимают препараты в огромных дозировках, в очень токсичных дозировках. Но при этом суть этого заболевания заключается в том, что внутри, в самой глубине головного мозга есть маленький сосудик, который бьет по нерву, и происходит короткое замыкание, знаете, когда у нас изоляция нарушилась, происходит удар тока. То же самое происходит и в голове. И задача нейрохирурга под микроскопом, под огромным увеличением подойти туда, разъединить этот сосудик, отделить его от нерва и сделать там новую изоляцию. И вот когда ты видишь, утром ты приходишь и видишь, что пациент тебе улыбнулся, ты говоришь: потрогайте лицо. Доктор, я боюсь. Потрогайте лицо, спровоцируйте. И этого нету. Вот эти моменты. И мы можем просто пациента вернуть в нормальное общество, вернуть его к нормальному труду - вот такие моменты, они очень запоминаются. Ритуалы есть в любой операционной, в любом коллективе. Поверьте, они очень сильно отличаются. Мы это для себя называем определенным феншуем. Когда что-то нарушается, значит что-то может пойти не так. И все эти ритуалы и действия начинаются с момента моего прихода в операционную. То есть я знаю, что я должен с каждым человеком поздороваться определенным способом. И никак иначе. То есть есть такие слова, определенная мантра, которую я говорю. Одному доктору говорю: здравствуйте, другому: как дела? Это все на уровне подсознания. Дальше. То, как я надеваю медицинскую свою шапочку. Многим она кажется смешной, но я ношу только такую. И я считаю, что если что-то другое надел, не потому, что я испытываю определенный дискомфорт, но что-то может пойти не так. Если у нас упал какой-то инструмент, если это зажим или иглодержатель, то все, это значит что-то пойдет не так. И все. Не расслабляемся, ребята. Значит, мы вечером вернемся еще раз сюда, в эту операционную. Есть определенные ритуалы у сестер. В зависимости от того, какой инструмент упал во время операции, они могут предсказать, условно, что произойдет с пациентом. Вернется ли он на так называемую ревизию, да? На повторную операцию либо поступит какой-то экстренный пациент. И обязательно, если какой-то инструмент упал, нужно обязательно на него наступить и ножкой чуть-чуть его придавить. Чтоб вот этот весь негатив ушел. И есть определенные слова, которые понятны только нам в операционной. Шить, зашивать - горя не знать. Это коронная фраза. Это значит операция закончена, и что мы приступаем к завершающему этапу операции.

Ad Х
Ad Х