🏠

Балабанов - гениальный русский режиссер / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Балабанов - гениальный русский режиссер…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Идёт 2018 год, и это очень странное время. Считается, что если ты не славишь всё, что происходит в России, а говоришь о её проблемах, то ты Россию не любишь. Но это бред! И к счастью, в истории России было много великих людей, которые это доказывали. Один из них — режиссёр Алексей Балабанов. Балабанов очень любил нашу страну и особенно наших людей и поэтому никогда не боялся говорить об их недостатках. Иногда он делал это настолько жутко, что зрителей разрывало от ужаса и гнева. Но всегда он делал это настолько виртуозно, что не возникало вопроса: кто же главный русский режиссёр современности? В мае исполняется пять лет с того момента, как Балабанова не стало. Всю свою жизнь он был очень закрытым и непубличным человеком. Ютуб не помнит с ним ни одного большого и откровенного интервью. Этой весной мы встретились с его самыми близкими людьми, а они тоже очень редко говорят про Балабанова на публике, и узнали, как он жил, как он работал и почему делал кино именно так. Спасибо им за доверие и разговор. Спасибо Алексею Балабанову за талант, зрелище и любовь к родине. Вперёд! Конечно в кино! Сидела в зале и смотрела, открыв рот, «Счастливые дни». Но в общем, даже не обратила внимание, кто его представлял. Не помню Лёшу на сцене. А пришла в Дом кино посмотреть этот фильм по приглашению оператора Серёжи Астахова. Посмотрела и в середине фильма поняла, что человек, который там ездит на трамвае, а потом прячется в лодку, — тот человек, который идентичен тому человеку, который его в эту лодку спрятал. Не Беккету. А тот, который снимал Беккета. И поняла, что я б хотела выйти за него замуж. Почему? Потому что этот мир, который он создал на экране, я поняла, что это мир человека, который мне очень близок по духу. А потом уже на Ленфильме увидела, и как в «Мастере и Маргарите», любовь из-за угла выскочила и пронзила ножом. Как вы сообщили ему, что любовь выскочила и пронзила вас ножом? Как вы показали это? А я вообще не показывала. Мы просто в нарды стали играть. В нарды? Так. А как вы познакомились непосредственно? Как вы подошли и первую партию в нарды предложили? Это он предложил всё-таки. Он же не знал, что я уже влюбилась. — А тогда в Доме кино непосредственно встретились и познакомились? — Нет! Вот на Ленфильме встретились, когда ему сказал кто-то, по-моему, Серёжа Астахов... Серёжа Астахов мне сказал, что на Ленфильме появился человек со странными мозгами, такими же, как у меня, и «надо бы поработать вам вместе». А потом Лёша стоял в коридоре с продюсером, который тоже, видимо, понял, что человек со странными мозгами должен работать с тоже не очень правильной женщиной, и нас познакомил. А Алёша сказал, что на него повлияло то, что я в юбке. — А все остальные были в..? — В штанах. И ему это было важно? На тот момент, видимо, да. Он сказал: «Так, тебя бы причесать. А то ты кокетливая какая-то, вертишься. Но ты в юбке... Ладно, подойдёшь». Я шла по коридору Щукинского института, который заканчивала уже, и мне встретила ассистент по актёрам Тата Лелик и говорит: «Девочка! О, иди сюда! Иди сюда! Знаешь такого режиссёра, Алексей Балабанов?» Я говорю: «Конечно знаю!» Она: «Ну вот, пробы у него на главную роль женскую. Фотки свои дай». Ещё тогда фотки печатали, в две тысячи... шестом году, в общем, ещё. Печатные были фотки. Их брали — ещё такое было. Я напечатала фотки, принесла. Она мне сразу принесла сценарий. Мы с ней поговорили. Я ей говорю: «Да вы что! Это мой любимый режиссёр!» Она говорит: «Ну вот, он приедет из Питера, и будут у тебя пробы». И дала сразу мне литературный сценарий. Что вообще сейчас никто не делает — ну как бы все боятся, что воруют идеи кино и так далее. Только контуры сейчас дают, да? Ну, вообще ничего. Описания даже не дают. Ничего не дают. А вот я сижу в «Щуке» и вспоминаю, что в конце 90-х вышел фильм «Брат». Это же просто была бомба. И особенно в провинции. Вся Сибирь гудела. Я отдыхала летом в деревне Карачи под Омском у своих родственников, и мы с братом сидели на диване, смотрели телек такой выпуклый. Там, видак у нас... Кассеты ещё были. «Ленточные»? Как называются..? В общем... — ВХС! — Да! Смотрели фильм «Брат». И я кричала брату: «Я буду сниматься у этого режиссёра! Я буду сниматься у этого режиссёра!» У меня папа — секретарь райкома Партии. Дверцу прикрой. И через шесть лет я была... Через шесть? Ну да. На съёмочной площадке у него. 87 год. Москва. Высшие курсы сценаристов и режиссёров, куда мы поступили. Поселились в одном блоке общежития ВГИК на улице Галушкина, дом 7. Блок — это входишь, общий предбанник и две дверцы. Комнаты, в каждой по два человека. В одной из них был Балабанов с товарищем, в другой — я. Ну, фактически это одна квартирка. Одна семья. Ну вот, собственно, познакомились мы именно там, в общежитии. Мы все для этого туда пришли — чтобы делать кино. Тем более что вдруг это всё стало возможно. Это 87 год. Это, собственно, даже не год, а месяц перелома, когда кино стало можно снимать всем. Любому. То есть до сентября 87 года, можно было снимать кино в Советском Союзе только с дипломом режиссёра. Только и исключительно. Собственно, я поступил на курсы для того, чтобы эту бумагу получить. То есть даже если ты раздобыл камеру, команду, всё что угодно, без этой бумаги ты ничего не можешь? Да. Ну, нет — что значит «раздобыл»? Это же была ещё социалистическая экономика. Это всё было... Вы могли теневым образом, подпольным, что-то такое снимать, но тогдашние технологии не позволили бы вам... Ну мы это сделали однажды. Был такой фильм «День ангела». Но это был уникальный случай. Вообще говоря, это было преступление — как самогоноварение или изготовление фальшивых денег. Некая монополия на производство таких настоящих, больших фильмов принадлежала государству. Ну, может, сильно не наказали бы вас, но из профессии бы выгнали навсегда.

То есть вы бы работали где-то там, другим человеком. А это был как раз месяц сентябрь 87 года, когда мы начали учиться То есть вы бы работали где-то там, другим человеком. А это был как раз месяц сентябрь 87 года, когда мы начали учиться и одновременно стало ясно, что да, можно снимать кино. В нашей личной биографии это было большое событие. (Балабанов) Вот это неправильно. Почему я и говорю: надо текст знать. Первое условие — вот будешь снимать — проверяй, чтобы артисты знали текст. (Сухоруков) А чё я буду слушать? Он меня хватает! Отстань ты от меня! Чё я буду слушать? Я не понимаю, что он мне говорит! — (Сухоруков) Ты понял, родной? — (Балабанов) Понял я! — (Балабанов) Понял я. — (Сухоруков) Ну давай покажем ему сейчас? — (Балабанов) Ну давай покажем. Давай репетировать. — (Сухоруков) Давай! Давай! (Балабанов) Чё ты, это? Из дули делаешь такую страшную теорию. Как удобно, так и делай. (Дудь) Эта школа же поменялась? Она не выглядит, как та, которая в Советском Союзе была? Ну вот где сейчас мы находимся, тут не было школы. Это мы по земле идём. — Так? — Но сейчас постепенно мы заходим... И вот мы заходим как раз в то место, где уже была школа. Вот прямо за стенкой и был актовый зал. Прямо на сцене стояла у нас аппаратура, пианино. И где, в общем-то, мы репетировали и проводили большу́ю часть жизни. Кстати, надо сказать, что играл на гитаре он очень плохо, а пел вообще просто отвратительно. И... Но на самом деле... Так же плохо, как вы, да? Нет. Даже вот насколько я плохо пою, так я всё равно пел его лучше. Ну, когда мы пели, допустим, «Мисс Вандебилт»... [Звучит песня «Mrs. Vanderbilt»] [Фрагмент текста «Mrs. Vanderbilt»] Лёха сказал: «Я хочу “Хей-хо!”* Потому что это самая популярная песня, я самый такой гитарист — я буду её петь». Но там есть, к примеру: [На фоне синхронно звучат] [эти строки из оригинальной песни] (быстро говорит) Down in the jungle, living in a tent You don't use money, you don't pay rent*. Вот с этим он справлялся. А потом, когда начиналось (поёт): Leave me alone, Mrs. Washington... Вот это, к сожалению, он ВООБЩЕ НЕ МОГ ПЕТЬ! Это был ад полный. Вообще мерзость. И вот поэтому мы пели эту песню вдвоём. То есть я пел припев, а он пел, соответственно, запев. А можете назвать три или пять главных музыкальных групп Балабанова в юности? Ну вот совсем в юности мы... Для нас была очень главная группа, понятно, Creedence. — (Горенбург) Была главная... Я четыре, можно, назову? — (Дудь) Давайте. Они все одинаковые. Это группа Beatles. Группа Creedence. Deep Purple. А вот с одной группой у нас были очень сложные отношения. Была такая группа Led Zeppelin, да? И все делились напополам: кто-то любил Deep Purple, кто-то любил Led Zeppelin. Но у Led Zeppelin была в пятом альбоме, House of the Holy, одна песня, которая... Ну она самая лучшая песня всех времён и народов. Там: (напевает) «А-а-а-а-а-Ау!» Я не помню, как... «Dear Michael» она называется? Чё-то такое. [Звучит песня «D'yer Mak'er»] Ну и эта песня так нравилась и мне, и Лёхе, что он записал её на диктофон, который папа позаимствовали на киностудии, где работал, и мы с этим диктофоном ходили и слушали эту песню, ну, день, целый день. А как вы считаете? Это был метод общения с женщинами намеренный? Ну, чтобы эффектней выглядеть. — Или это было абсолютно натурально? — Абсолютно искренне. Да. Ну и потом он сказал, что у настоящего режиссёра не одна жена. «Одна», — говорит, — «у меня уже есть. Будет сейчас вторая». Он к тому моменту уже был в разводе? Не совсем. Так. То есть вы его отбивали? Нет! Не отбивала! Он просто... Так получилось. Я считаю, что люди должны жить тогда только вместе, когда любят друг друга, и ради детей и ради чего-то не сохранять семью, потому что враньё ведёт только к краху. Во всех областях. И в творчестве тоже. Надо быть честным. А Лёшка был очень честный. Самый честный человек, которого я встречала в своей жизни. Вы можете привести пример, когда Балабанов говорил правду в тех моментах, в которых ни один другой человек эту правду бы не сказал? Есть вещи, о которых, наверно, можно говорить, а есть вещи, о которых нельзя говорить. Так как вы человек, про которого мне рассказали, что вы любите вещи, которые нельзя говорить, то я скажу: он выражал вещи, которые — и на экране, и в жизни, — которые не приняты были. То есть он говорил как бы правду, но в обществе это не принято. В обществе не принято положить ноги на стол — наверно, это некрасиво. В обществе не принято говорить о том, что в России, в глубинке, к еврейскому вопросу относились с подозрением. Он об этом сказал вслух. Он сказал, что это есть, этот вопрос есть. А все остальные люди почему-то очень пожимают плечами и говорят: лучше я обойду. Он не обходил. И он мог человеку действительно сказать, что... То есть его абсолютно не раздражало, если человек, там, грязный, вонючий... Он об этом ему не говорил. Он на это не обращал внимания. Но если человек приглашал к себе маникюршу, он мог ему сказать: «Ну и мудак ты...» — Неважно кто, девушка или мужчина? — Абсолютно. Даже если это будет... Ну я не знаю. Может, и Путину бы сказал. Вы стали жить вместе, и ПОСЛЕ ЭТОГО он ушёл из первой семьи? Мне кажется, что существование — я уже повторяюсь — существование с человеком, которого ты разлюбил, не может быть, если ты человек очень правдивый.

Он очень любил своего сына. Я переживала именно из-за него. А... Мне кажется, что Он очень любил своего сына. Я переживала именно из-за него. А... Мне кажется, что у жены уже были другие интересы тоже. Они разошлись по интересам. Не устраивая скандалов, ничего. Просто. Я с большим уважением к ней отношусь, потому что она, во-первых, была его первой женой, а во-вторых, она родила замечательного парня Федю, которого я обожаю. И ничего страшного в этом нет. Вы разве не теряете, не расходитесь с друзьями? Почему с женой не разойтись, если ты, в общем, перестал её любить? (Дудь) Были ли какие-то знаки внимания к вам как к даме? Поздравления, подарки? Вы были этого лишены, или у вас это было? Значит так, я помню: первый раз он мне подарил зубную щётку. Привёз её из заграницы. Сказал, что ему там сказали, что я рисую хорошо. А ему казалось, что я каракули делаю. И он в подарок мне привёз зубную щётку. Пошёл купил всё-таки. Не из гостиницы привёз. Второй раз он мне подарил на день рождения кисти. Очень дорогие, красивые. Для живописи. (Дудь) Ага. И один раз подарил мне цветы, потому что гулеванил ночь и пришёл к утру... А я, естественно, никогда не спала, пока его нету. Мне, в общем, всё равно было: с девушкой он гулеванит или нет — но мне главное — чтоб жив был. Вот принёс цветы. Три раза. — (Дудь) И всё? — Всё. Неужели вам не не хватало? Ну... Ну он столько другого мне делал. Классного. Ну знаете, вот вы ходите жене, там, цветы дарите-дарите, дарите-дарите, и это, и это, и платье, и пожалуйста — а у вас нет самого классного — того, что вы можете дать энергию человека, который не отсюда, который... Знания ещё к тому же я от него получала. Такие, которых я ни от кого не получала. Он книжки читал так, как никто. И мне рассказывал. А музыку он слушал как! Он меня научил музыку слушать. Совершенно по-другому. Он её научил слушать картинками. То есть я теперь музыку слушаю и кино целое смотрю, которое сама, вот, вижу. — (Дудь) Неважно, на русском или на английском? — Абсолютно. Очень много. Он без музыки вообще не жил. И он очень много читал же на английском, а я язык не знала. Поэтому он мне рассказывал. Того же Фолкнера он мне рассказывал. — (Дудь) И завораживающе рассказывал?. — Ага. Петя, где мы находимся сейчас? В квартире, в которую мы переехали не помню в каком году, но классе в пятом я учился, по-моему. В третьем. Мы переехали сюда. Расселили коммуналку. Здесь была коммуналка. Все здесь остальные квартиры. И вот мы въехали сюда. У нас была большая семья: сюда переехал я, папа, мама, Федя, потом бабушки тоже переехали сюда. И здесь восемь комнат? Восемь. Ну, семь комнат, кухня и два туалета. — Два выхода. — Два выхода? — Есть чёрная лестница, да. — (Дудь) А! В общем, чисто питерская. (Петя) Ну такое, да, да, да. Слушай, а вот это вот всегда было, да? (Петя) Слушай! Первое время было ещё более-менее терпимо, но потом вообще... Вообще началось вот это всё — что даже — ...ниндзя не пройдёт, так сказать. — Ниндзя? — Ну у тебя палево было всё время, да? — Ну типа того. Ну, нормально, нормально. Привыкаешь. Здесь же снимали «Кочегара»? Здесь снимали «Кочегара» вот в той комнате, вот в той комнате и в той комнате — сразу в трёх комнатах, но это было сделано так, будто это три разные квартиры. А! Слушай, а как..? Считается же, что в квартиру нельзя запихать кинотехнику, чтобы всё это снять? — И поэтому в павильонах строят. — (Петя) Ну почему? Ну, да, но здесь — папа хотел именно здесь снять. Скайлифт привозили, там свет ставили — всё было серьёзно. Да, такое. — И тебя как... — (Петя) Очень важен был камин, который здесь есть. Потому что тема огня в «Кочегаре» — очень, ну, плавающая. — (Петя) Поэтому она нужна была. — (Дудь) Камин вон там, да? И там камин, и там камин. Но тот не горел, а тот прям прочищали специально, чтобы горел яркий огонь. Там есть кадр, когда он убивает главную героиню и уносит её, и там так переводится камера на горящий камин. В детстве этого не было заметно, что вот он хочет..? Он не болел кино тогда? «В своём отечестве пророка нет», да? И как Лёха не очень серьёзно всю жизнь относился к моему творчеству, то что я там продуцировал, хотя мы играли в одном ансамбле и играли, в общем-то, похвастаюсь, мои песни иногда — он меня научил играть на гитаре, кстати, за что ему огромное спасибо, — я никогда, да и сейчас, не считаю его великим режиссёром. Ух ты! Значит, а порой, поскольку, ну, главное — это что он мой друг, иногда с болью смотрю его фильмы и особенно слушаю диалоги. Поэтому когда он решил поступать на сценарный факультет, я никак к этому не отнёсся. Думаю: «Ну чё? Ну хочет человек — пускай поступает. Какой из него, в жопу, сценарист, блин?» Ну... Вот. И на самом деле, в дальнейшем, кстати, я почти уверен, что Лёха, он — певец повседневности. Его самый большой талант, и можно сказать гениальность в этом, — что он не нарушает ничего в повседневности. Вот как оно есть — он всё это так и снимает. И в этом основная его магия. А это разве не показатель большого, великого режиссёра? Когда он делает и приносит свою магию. Это, как бы сказать, вопрос: можешь ли ты понять, что это будет великое произведение, если человек не может придумать ничего искусственного? Возьмём поэтов. Для меня поэзия — это интересная такая штука. И я всех поэтов делю на две большие категории.

Русских поэтов. Это поэты-искусственники, которые берут слово, препарируют его и из него делают такую красоту, которая просто немыслима. Ну это вот Маяковский. Это Вознесенский Андрей. Русских поэтов. Это поэты-искусственники, которые берут слово, препарируют его и из него делают такую красоту, которая просто немыслима. Ну это вот Маяковский. Это Вознесенский Андрей. И это там: «Жил был щур». Ну какие-то вот такие вещи. А есть поэты, которые пишут настолько естественно, что ты даже не понимаешь... Ну, они как говорят. Таких поэтов тоже... Они есть. Для меня таких три поэта. Это Пушкин. Это Николай Алексеевич Некрасов. И Александр Твардовский. Вот они как вот вроде бы... Ты и придумать-то не можешь. Ты не понимаешь, где здесь искусство. Где вот это вот... Ну, «Василий Тёркин», да? Где вечёрки? Где родимый сельсовет? Знаешь сам, Василий Тёркин, Что туда дороги нет. Но слова сложены так... Они так вот складываются. Да, это, наверное, гениальность. Но понять, что это гениальность, до того как ты сам не попробуешь что-то подобное сделать, — это невозможно. И Балабанова вы причисляете ко второй категории поэтов? Да, конечно. Которые делают обычно, но гениально. Ровно так. Лёша с актёрами... Как бы это выразиться? Не то что не разговаривал. Он не репетировал. Он не... Он видел человека — ну вот Агнию, например, — и понимал, что это она, это то, что ему нужно. Они, естественно, обменивались какими-то светскими репликами. «Здрасте». «Здрасте». «Садитесь». «Что вы закончили, не закончили?» «Я закончила то-то и то-то». «У меня такой-то фильм, там нужно играть...» Да, он мог сказать, я при этом не присутствовал, но он мог сказать: «Ну там голой надо быть». Каждый режиссёр — это метод. Каждый человек — это метод. У каждого всё своё. Кто-то может делать замечательные фильмы, долго работая с... репетируя, рассуждая о фильме, читки устраивая и так далее. Ну, Балабанов так не делал. Он брал и снимал. Разговор с актёром у него тоже был... И всё это у него получалось очень часто практически идеально. Главная реплика была «перетопил». «Перетопил!» Или «перетопила». «Перетопила». А что это значит? Ну, значит переигр... (Сельянов) Переиграла. «На три зарплаты» — ещё такое выражение. Ну вот то есть чтобы как-то... Не надо, играть не надо. Ну основной его... Основной его посыл артистам, основное правило — «не играй». «А как?» «Ну не играй просто — и всё». «Вот тут вот сценарий, давай...» В кино... Это не единственный метод делать выдающееся кино, но это один из прямо вот правильных методов. Делать кино ТАК. Балабанов делал его ТАК. Вы помните, когда впервые в вашем доме появился Виктор Сухоруков? (Надежда) Ещё как помню! — Расскажите. — Почему это «в нашем доме»? Это мы в его доме появились. А-а! Расскажите! Витя жил здесь на Васильевском в трёхкомнатной квартире: одну комнату он занимал, а две комнаты занимал пьяница какой-то. А мы жили на Лиговке. И Витя говорит: «Вы всё равно живёте в коммуналке. И я живу в коммуналке. Давайте мы поменяем моего алкаша, который в туалет ходит прямо посреди квартиры, не доходя до туалета, и вот вас». И мы поменялись. Мы ему денег заплатили, перевезли его туда. А переехали к Вите и жили с Витей. Отличное было время. Одна из вещей, которые я никогда не понимал, которая меня всегда завораживала и удивляла, — зачем Балабанов переозвучивал артистов? И в том числе... Многие об этом узнали именно после «Груза 200» — что в «Братьях» это не голос Сухорукова. Почему? А у меня к тебе предложение, брат. Фирму открыть. «Братья Багровы». А? Звучит? Он считал, что озвучание — это второй раз съёмка фильма. И самое главное у него было везде, и чему он меня научил, — совместить несовместимое. Поменять, то есть... Роль одна. Её сыграл артист. Этот. А потом эту же роль сыграл другой артист. И он их взял и вместе склеил. Это ж интересно! (Надежда) Ну вот, например, положено к синему костюму коричневые ботинки. Так? (Надежда) Положено. Ну да. Что с этим спорить? Опять же, если в «Брате 2» героиня наша, которая проститутку играет в Америке, она... У неё коричневые ботинки, бежевый авиационный комбинезон, и я, естественно, как художник, сделала коричневую шапку. А Лёша сказал: «Ну вот вы все, вот это вот, подбираете одно к другому. Вот это вот, вам обязательно... Мне нужна эта шапка чёрная. Которая диссонирует с коричневыми твоими ботинками и твоим представлением о моде. Это надо всё перемешивать». Точно так же он перемешивал людей. Он сказал, что тогда дополнительная энергия появляется. Ему самое главное было, что... Почему он на плёнку снимал всегда — у него было твёрдое убеждение, что так как плёнка делается из коров, то это ещё одна энергия, которая воспринимает человеческую энергию, пропускает через себя и проходит на... и влияет на зрителя. Плёнка делается из коров? Да! Из, вот, бурёнок, да? Да. Которые «му!» кричат. Уже не зря пришёл. Я не знал об этом. Сухоруков не обижался? Насколько я понимаю, первая переозвучка была, он даже был не в курсе. Да, Лёша был не очень вежлив. Да, Сухоруков, наверно, не знал. Но потом, по-моему, он даже с этим согласился. (Дудь) «Не очень вежлив».

Вас когда-нибудь это напрягало? (прокашливается) Напрягало иногда, когда... Вас когда-нибудь это напрягало? (прокашливается) Напрягало иногда, когда... С одной стороны, я теперь понимаю, что мне это нравилось, что меня это заводило, и я гордилась тем, что я живу с хулиганом. Потому что в этом тоже была энергия своя. А напрягало иногда — просто мне было... То есть он никогда не был невежлив и никогда не обижал людей, которые ниже него. А вот которые были выше его по рангу... Я имею в виду, по тому рангу, который... — ...существует в человеческом... — (Дудь) Ну, общественном. — В общественном мнении. Потому что так-то для меня он самый высокий. Все остальные там где-то. То это иногда портило дальнейшее... Когда я понимала, что это может испортить дальнейшую жизнь не только ему и мне — на это плевать, — а людям, которые нам очень близки. Например, тому же Сельянову. Проблемы создаются. — (Дудь) Ага. — Вот тогда я напрягалась. Но в то же время всё равно гордилась. «Опять он им вдарил! Так вам и надо!» — (Дудь) То есть это такой рок-н-ролл как он есть? — Ага! Я как-то формулировал для себя несколько самых желанных журналистских ситуаций, в которых я хотел бы оказаться. И одной из них была — как-нибудь тихонечко, в углу или невидимкой, пристроиться в момент переговоров продюсеров телеканала «Эйч-би-оу» и режиссёра Соррентино, когда он снимал сериал «Молодой папа», потому что это пример того, как артхаусный режиссёр — режиссёр, который снимает не для всех, — приходит снимать картину, которую будут смотреть миллионы людей на главном сериальном канале планеты. И в итоге, не изменяя себе, он делает реально массовый прекрасный продукт. Я не верю, что это возможно без того чтобы продюсеры его от чего-то отговаривали, переубеждали, просили, направляли, делали это максимально деликатно. Мне почему-то всегда казалось, что это ну очень интересно посмотреть — что это за тонкие диалоги и как это происходит. Бывали ли у вас такие диалоги как у продюсера с большим и очень необычным художником Балабановым? У Лёши всегда были идеи. И они были разные. Он был очень свободным внутренне человеком. Собственно, он сделал в том числе и самые зрительские фильмы своего времени, ну и в каком-то смысле, не только своего. Какой-то не было в этом нужды. Поэтому, ну... Всё-таки я понимал же... Ну как? Не то что «понимал». Какие-то слова трудно очень... Ну вот понимаешь — Балабанов. Вот он сидит передо мной. Режиссёр от бога. Кинематографист от бога. Вот зачем? Мне надо только, чтобы он делал. Ну чтобы он делал. Что бы он ни сделал, это будет, вот в деле, которому мы служим, это будет всё равно жемчужина. Зачем мне, ну, вот..? Да, я... Там, сказать — я уже приводил вам пример наших диалогов: «Лёш, тут жмёт чего-то. Давай тут подрежем, да?» — (Сельянов) «Окей». — А «жмёт» — это..? Это как угодно может быть. Он меня понимал. И я его понимал, в общем. Это даже... Я только руку протягивал — он говорит: «Да! Да, надо отрезать, да». Ну то есть, это не так сложно на самом деле. Мы разговаривали языком каких-то папуасов. Это не в обиду папуасам. Это было... Это лучший язык для коммуникации. Вообще вот, коммуницировать практически без слов — это какое-то, пожалуй, высшее счастье. Он видел же всю эту историю, картинку. Он же снимал... Он снимал и очень быстро монтировал. Он очень... У него она уже склеена была в голове. Был такой Рене Клер, классик французского кино, которому принадлежит выражение, которое, оно конечно не очень точное, но оно о чём-то говорит: «Кино готово. Осталось его только снять». Я с удивлением узнал, что твой папа очень любил футбол. Да, был заядлым болельщиком! И сам играл в детстве всё время. Куча фоток где-то даже есть. — (Дудь) И болел..? — Болел он, да. — За? За «Манчестер Юнайтед». (Дудь) Блин! А это после поездки в Англию получилось? Да, вот тогда, когда он... Он же был единственным вообще... одним из единственных студентов, которых выпустили в Англию тогда на обучение, на практику. И вот он сходил. Я не знаю, какой это год был. Где-то в 80-х. Он сходил в Манчестере на «Манчестер Юнайтед»... — (Дудь) Прям на «Олд Траффорд»? — На «Олд Траффорд». По-моему, играл «Манчестер Юнайтед» - «Ливерпуль» как раз. И на него это произвело очень большое впечатление. Поэтому с детства я смотрел с ним футбол. Лет с трёх. И это реально прямо была история, что в нулевые и десятые года вы смотрели по выходным матчи? Да. Да, да. «Манчестер» - «Болтон» вы могли зацепить. Да, да! Криштиану Роналду молодой. Когда он только начинал. Был любимый игрок у него? — В истории футбола? — Ему очень нравился Уэйн Руни. Ну, это когда уже я был, он ему нравился. Я помню даже матч, когда Уэйн Руни первый раз перешёл из «Эвертона» в «Манчестер», папа тогда сказал: «Во, смотри, какой молодой талант!» Типа, «вот он заиграет». И вот Руни какую карьеру сделал. Рассказывал ли вам Балабанов о поездке в Англию, когда он учился в..? Был переводчиком, он учился, и их на целый семестр увезли в Англию, кажется, в 80-м году. Молодой русский человек в Англии в то время — это же невероятный прорыв. Что он вам рассказывал о той поездке? Ну, во-первых, из той поездки он привёз офигительные пластинки. Пластинки, которые во многом потом сформировали... Ну, если мы начинали, как и все, с Creedence, то есть вроде как, там... Beatles, Deep Purple, Led Zeppelin — вот такой набор. Он привёз шикарные пластинки. Он привёз «Виенну», альтравоксовскую пластинку. Он привёз «Полицию» — «Зенъятта Мондатта». И привёз оттуда «Дженесис» — «Лэмб лэйс даун он Бродвей». И конечно же группу, которая стала моей любимой из всех этих пластинок, — это «Стрэй Кэтс».

«Умбэнги стомп» и, в общем... Почему я об этом так достаточно подробно рассказал? Потому что когда в фильме «Жмурки»... Мне больше всего в фильме «Жмурки» понравился проезд по Горькому, «Умбэнги стомп» и, в общем... Почему я об этом так достаточно подробно рассказал? Потому что когда в фильме «Жмурки»... Мне больше всего в фильме «Жмурки» понравился проезд по Горькому, когда гоняли машины по Горькому, и все эти пластинки как раз и были сняты в фильме «Жмурки». — (Семён) (радостно гогочет) — (Сергей) Смотри, Саймон, сколько здесь винила! (Семён) Уау! Зырь! Смотри! «ЕЛО» первый. (гогочет) Видал? Смотри! «Стрэй Кэтс»! О! Ооо! «Спарксы!» Слушай, у него серьёзная коллекция! — Здесь фоток много. — (Петя) Да, да. (Дудь) Я правильно понимаю, что здесь много..? Вот эта, например, красота из... — (Дудь) ...«Про уродов и людей»? — (Петя) Да, это кадры самые известные, где она их порет. — Ты понимаешь этот фильм? — Да. — Отлично понимаю. — Как ты его понимаешь? Это кино про... Собственно, название отображает весь сюжет фильма: что уроды — это не только те, кто выглядит некрасиво или как-то странно, но ещё и самые обычные люди тоже бывают уродами. Балабанов гордился фильмом «Брат 2»? Или его наоборот смущала популярность? Такая популярность. Ну, он любил сказать и про «Брата», и про «Брат 2»: «Да это ерунда». Так вот. Ну, в общем... Как хотите, так и относитесь к этим репликам. Он бесспорно любил «Про уродов и людей». Если вот так. Вот эту картину он любил всегда. У вас есть любимый фильм Алексея Балабанова? Наверное, это «Про уродов и людей». Уходи отсюда! (звучит фортепианная музыка) Ну ты чего?! — А деньги? — (Девушка) Потом деньги, потом! Потом! Почему? Он пришёлся на то время, когда мы очень любили друг друга. И любовь была, она была любовью и внутренней, душевной, сердечной, и сексуальной. И всё вместе это срослось и дало эту картину, потому что мы увлекались всем. Вообще всем, потому что я считаю, что Господь нас одарил таким благом, что мы можем любить друг друга, находясь и на разных континентах, и в одной постели. И это так здорово! И вот тогда это было. Потому что мы поехали с ним в Гамбург, нашли там музей, эротический, и очень много там провели времени. Это, во-первых, смешно. Это вот не машина. Это всё вместе. И это всё вместе происходило именно тогда. Это было такое время. Мы гуляли с ним, ходили по этому музею, смеялись. Я очень легко отношусь ко всем вещам, которые подарены человеку, о которых тоже не принято говорить, и я очень против наших сегодняшних законов, что 6+ и нельзя показать девушку голую красивую на экране. Точно так же как нельзя курить на экране. Я вообще-то не курю, и Лёша не курил. Но показывать... Это глупо! Ребёнок будет в подворотне смотреть порнуху и курить. А тут — это же можно снять красиво и здо́рово! А тогда это было можно. И в голове у меня можно. У меня родители никогда ничего не запрещали, вообще. Поэтому я думаю, что я была очень свободным человеком. Я всегда делала что хотела. И мне никогда ничего не запрещали. И поэтому эта внутренняя свобода — свобода любви, свобода отношений — плюс его знание книжек, музыки — вот всё это вместе, плюс любовь к фотографии начала века и конца 19-го, сложилось в этот фильм. Стилистически фильм действительно близок к идеальному. Или идеальный. Но вас никогда не смущало, что не поймут? Ну, большинство людей не поймут: (шокированным шёпотом) «Что это?!» Да. Инна Чурикова мне сказала, что её рвало. А я так обрадовалась! «Во! Проняло, значит!» Реакция может быть совершенно разная. Но она есть, и это здо́рово. Когда человек подходил к Лёше и говорил: «Я тебя ненавижу!» — на улице, то это тоже здо́рово! Он вызывал эмоции! Он поднимал внутренние чувства человека, потому что когда человек мёртвый, ему всё равно. Таких сейчас много очень. Это плохо. Как вы могли бы описать одним, двумя, тремя предложениями, о чём фильм «Про уродов и людей»? О том, что старое, хорошее — очень слабое, а новое — сильное и не всегда хорошее, а может быть, всегда плохое. Ну как я отнёсся? Я отнёсся с большим интересом. Но при этом у вас не было вопросов: «Лёша, это фильм про первых производителей порнографии в России. Люди вообще не поймут». Ну кто-то же должен про это сделать. Нет, почему? Мы же не делаем фильмы про... Лёша не делал про производителей порнографии, про бандитов или про лётчиков. Все фильмы делаются про людей. Это некий антураж. Некая провокативность в этом есть конечно. Там же есть тема кинематографа. Это всегда нас волновало. Это всегда волновало Лёшу. У него кино, поезда. У него было несколько таких мотивов, которые проходили через практически все его картины, через многие. Синематограф может стать настоящим искусством. Тем самым искусством, доступным народу, о котором вы говорите. Не живопись, не литература, не фотография, а именно синематограф откроет истину простым людям. Первый порнографический фильм был снят, по-моему, в год создания кино. Когда оно появилось, тут же, в этом же году, появился и... Это тоже какие-то истоки кино. — И... — Всё логично, да. — Да. И это его зацепило. Сама фотография, сама культура изображения, сама эта, если угодно, сепия или ч/б, вот это вот... Для всех, кто работает с изображением и не только конечно, это само по себе волнует. Вот этот, вот эти... А дагеротипы? Это середина 19 века. Какой-нибудь ещё 1845 год. На это всё смотришь...

Какая-нибудь дама. Или собака. Не знаю, нас это чрезвычайно волнует, эти артефакты. Они возбуждают и побуждают мысль бежать куда-то, Какая-нибудь дама. Или собака. Не знаю, нас это чрезвычайно волнует, эти артефакты. Они возбуждают и побуждают мысль бежать куда-то, в какую-то историю складываться. И получается кино в результате. Чем ты занимаешься сейчас? Я учусь на художника кино на пятом курсе. Мастерская Владимира Иосифыча Светозарова. — Художник не по костюмам, а именно кино? — Именно... Да. — То есть тот, кто строит декорации... — Декорации, да. — ...и всё остальное. Ну да, именно это. В русском кино или, может быть, в кино твоего отца есть пример самых невероятных декораций, самой невероятной работы художника? Скорее всего, это «Про уродов и людей». Вот очень... Я сейчас вспомнил, что там весь фильм снимался в белые ночи. Это была придумка как художественная, так и режиссёрская. Потому что это всё-таки... Там нет ни одного человека. Нет людей, которые там не должны быть. А! — Всё это потому что снималось ночью. — Намеренно? — Или так получилось, потому что ночь? — Нет, конечно это идея папина. Вот льдина, на которой Маковецкий плывёт в конце, — она была сделана моей профессией, грубо говоря. — (Петя) То есть я бы её сейчас... — (Дудь) Хорошо. А вот эта знаменитая лодка с пароходом? — Это же тоже твоя профессия? — Тоже. А её я выкупили. Её купили, нашли настоящую. Сейчас бы, наверно, вряд ли нашли такую настоящую. Сейчас бы делали, этот дым — кидали бы специальные дымовые шашки. А там она была настоящая. — Реальный дымоход? — Ага. Это же его фраза? «Люди, которые живут для денег, — неправильные люди». Да. Как в отношении денег происходила его жизнь? Он вообще интересовался, сколько он зарабатывает? Ему ли эти деньги приходили? Или вы распоряжались бюджетом? То есть такое ощущение, что Балабанов, не знаю, платил за что-то раз в неделю в лучшем случае, а остальное время он был вне этих расходов и потоков. Мне он как-то говорил... Жаловался Сельянову — звонил и говорил: «Слушай, Серёжа, у меня 30 рублей в кармане. Она у меня все деньги забрала!» Но вообще они ему и не нужны были. Он... Нет, он ходил в магазин. Он очень любил покупать правильные продукты. И вдруг в какой-то момент, я помню, один раз мы с ним заходили в магазин, купили ему куртку. Так? И он даже сам сходил в кассу. По-моему, он плохо понимал, сколько она стоит. (Дудь) Ага. И если ему надо было... Родители его заболели, живя в другом городе, и он сказал: они старенькие стали, болеют, и, в общем, надо забирать. «Но мы не поместимся в нашей квартире, поэтому надо купить большую». Это был как-то вот... Я помню, что это был разговор о деньгах. И он говорит: «Надо позвонить Серёже и сказать, что надо купить большую квартиру». Вот мы её купили. Чтобы перевезти родителей. А потом уже и мои родители подвалили сюда. В общем, все жили. — Восемь комнат пригодились в итоге. — Да. И это правда, что он никогда не спрашивал Сельянова, сколько он получит за картину? По-моему, ему в голову такое не могло прийти. Вообще. Ну хорошо. А на что и как вы жили? То есть, из чего складывается зарплата режиссёра сейчас, например: он понимает, что за фильм, в производстве которого он участвует, например, год или полтора, он получит большую сумму денег, которую можно разделить либо на 12, либо на 18, и получится такая хорошая ежемесячная зарплата. У кого-то огромная, у кого-то не огромная — ну, какие-то деньги, на которые можно распланировать ближайшие полтора года. А как у вас это происходило? Вообще мы жили как бы... Ему... Сельянов за всё платил. Мы не отдыхали на островах. Мы не... Мы ездили путешествовать, но во всяком случае, Лёша не любил заграницу. Лёша любил Россию, любил на машине ехать зимой по страшным этим дорогам кошмарным, и поэтому это — это же копейки. Я работала же всё время. И моей зарплаты хватало на все эти... У нас никто не избалован. У нас нет избалованных детей. У нас нет избалованных родителей. В общем, все вот такие большие траты производил всё равно Сельянов. И это было их правило. Когда они были молодые и были никто, они решили сделать свою фирму. Все деньги, которые ею заработаны, вкладывать в следующие проекты. Поэтому первое, что они сделали, — они купили себе нормальное жилище, обыкновенные небольшие квартиры, что у одного, что у второго, но чтобы было, где жить. А дальше они все деньги вкладывали в кино, на котором были помешаны. Всё остальное их вообще не волновало. Обоих. У вас вообще хоть когда-то был разговор про деньги с Балабановым? Хоть каким-то образом они интересовали его? — Или это был разговор в духе..? — Нет, нет. Нет. Никогда. Абсолютно никогда. Ну может быть, как всё-таки продюсер, вы говорили: «Лёш, надо купить», — может быть, — «новое жильё»? Или: «Лёш...» Ну, такие какие-то были разговоры то с Надей, то с Лёшей. Я и сам такого какого-то значения этому... Да, как появлялась возможность, да, какие-то... Мы решали. Ну как? Я даже не скажу, что мы решали. По мере возможности мы всё это, да, делали. Он на суде американском, когда мы судили этого придурка, этого артиста, Майкла Бина... Судья — ну там, так, интересный был опыт — судья его спрашивает, задаёт какой-то набор вопросов: «Скажите, сколько вы получили за эту картину?» Или «подписан договор» — картина-то не состоялась. «На какую сумму?» — Это просто дежурный... — Балабанова или Бина? — Балабанова... — Ага. — ...спрашивает судья американский.

Лёша поднимает голову и говорит: «Нисколько». Он... Ему было очень важно, чтобы денег не было. Лёша поднимает голову и говорит: «Нисколько». Он... Ему было очень важно, чтобы денег не было. Он очень гордился, когда музыканты... Ему было важно, чтобы музыканты, которых он знает конечно, друзья, давали ему песни бесплатно. Не потому что — да, денег всегда было мало. Долгое время у нас не было никаких возможностей для... Но ему было это важно даже не поэтому. Он не любил деньги. Они казались ему в мире, в этой конструкции, неправильным каким-то механизмом, инструментом, веществом. Ни одного вопроса мне про деньги: «А вот сколько ты мне?..» — или, — «Когда ты мне?..» Это же... Вообще этого не было. Он же из другого немножко. Я — что? Мы должны сделать фильм. Вот что главное. Если для этого нужно будет есть «Доширак» три месяца и больше ничего, будем есть все вместе «Доширак». Какие фильмы с отцом вы смотрели? Ой, мы смотрели... В детстве самом мы смотрели крутые боевики, типа... Ну, все самые вот эти: Стивен Сигал, Жан-Клод Ван Дамм, Джеки Чан. Фильм «Разборка в Бронксе». Смотрел её миллион раз с папой. (Дудь) А папа как к этому относился? — Очень любил... — Не слишком массовое кино? — Ну, да... Но нам нравилось сесть, включить телек и посмотреть... Пожарить семечек с солью, поесть их, посмотреть фильм. Был фильм смешной такой. Я не помню честно говоря, как он называется. «Газонокосильщик из будущего» или как-то так. Что-то про газонокосильщика, которого перевели в киберпространство. Вот это был один из наших любимых фильмов. — Балабанов такое смотрел?! — Конечно. Конечно. Ещё... Ну конечно... Нет, он мне показал Коэнов! Он меня познакомил с Коэнами. С классикой всё-таки. (Дудь) А как ты думаешь, зачем он смотрел? Просто расслабить мозг? Думаю, что... Ну это такое кино, да, которое можно посмотреть за едой. Посмеяться. Пообсуждать, как он там всех замочил или что-то такое — в этом плане. Но потом он конечно показывал мне Тарковского. И это было тяжело для меня очень. Я очень плохо это переносил. А сейчас жалею, что плохо переносил, потому что сейчас пересмотрел и понял, что это за кино и что нужно было тогда его понять. Алёша очень любил людей вообще. Он видел... Людей, которые страдают. И мимо никогда не проходил. Домой приволакивал. Это были пьяницы, бомжи — ну, в общем, тот мир Достоевского, который нуждался в его помощи. Как он считал. Иногда меня это радовало, иногда восхищало, иногда я конечно раздражалась, потому что ну нельзя, я уже уставала быть до такой степени совестливой, что надо всех обогреть, содержать и так далее, и тому подобное. А он меня научил этому. Видимо, это всё-таки в душе русской женщины, в сердце русской женщины есть эта любовь к алкоголику, который лежит в сугробе. Я не могу пройти мимо. Я вижу, что человек замёрзнет. Позвоню Петьке, Федьке, говорю: «Давайте его куда-нибудь, в подъезд хотя бы, отнесём или ещё что-нибудь». То есть, я не могу... Я по-другому отношусь к пьянству. И Лёша относился к этому тоже по-другому. Он приводил домой, кормил, выпивал с ними и показывал свои фильмы. Он говорил: «Зазя», — он меня Зазей звал — это уменьшительное от «зайчика», — «Он же не может пойти в кино. И он не видел фильм “Война”». Я говорю: «А почему ты ему показываешь ему фильм “Война” в спальне?» Он говорит: «Ну я же ему табуретку принёс. Я же не на кровать его пустил нашу». Вот такие случаи бывали часто. Иногда по одному, иногда не по одному приходили. Как реагировали на «Войну»? Хорошо. Особенно хорошо реагировали на колбасу, которая под «Войну» хорошо шла. У нас здесь был персонаж. Я даже потом сходила узнала, он, к сожалению, умер. Около нашего магазина стоял человек, очень высокий. У него было прозвище «Жора-Миллиметр» Он стоял в кожаном плаще и в коротких штанах, а ноги у него все были в язвах и разодраны. Иногда он очень добрый был. Он помогал в этом магазине носить ящики. И они за это его кормили. Больной был человек. И однажды я прихожу домой и чувствую, что кто-то умер. В квартире. Причём давно. Пахнет очень. А я пришла с рынка, принесла продуктов кучу, вывалила их на кухне и пошла искать: что протухло? Не нашла. Решила зайти в спальню всё-таки. А там две двери, и не слышно, что там происходит. Захожу — а там сидит этот Жора-Миллиметр. Я ещё не знала тогда, что его Жора зовут. И Лёша говорит: «Вот, привёл. Ходил в магазин, а там Жора стоит, и кто-то с ним не так...» Его то ли не пустили в магазин, то ли ещё что-то. Кто-то ему сказал плохое. «Отойди!» или... В общем, грубое что-то. Около магазина. И Лёша сказал, что... У Лёши была идея, что любой бомж — это лучше, чем человек в Кремле. Поэтому он этого бомжа Жору он тут же повёл домой, потому что ему казалось, что Жора очень обижен. Жора-то привык, что его гоняют. Но Лёша его привёл домой, а Жора, наверно, мылся последний раз в тысяча восемьсот каком-то году. Поэтому запах и был по квартире. Хоть он и за двумя дверьми сидел. И Лёша как раз вот... А я уже второй раз с рынка пришла. А то, что первое принесла, уже лежало тут вот на газетке. Лёша любил всё расстелить, красиво, только всё на газетке. Телевизор с фильмом. Жора-Миллиметр.

Расчёсанные ноги. Рыба, мясо. Лёша в счастье. Я закрыла дверь, думаю: «Блин! Расчёсанные ноги. Рыба, мясо. Лёша в счастье. Я закрыла дверь, думаю: «Блин! Когда ж это закончится?!» Ну, как нормальная жена, отреагировала. А Лёшка обиделся. И они ушли. Пока я в кухне была. Дальше я его искала сутки. Я стала обходить дворы. Гуляла всю ночь, искала. А рано утром почему-то я пошла к метро и увидела Лёшу, сидящего на подоконнике в задумчивости. Трезвого причём. Я говорю: «Ну что? Наконец-то я тебя нашла». Он говорит: «Ой! Как хорошо, что ты пришла. Я так устал. Пойдём домой». Я говорю: «А Жора-то где твой?» Говорит: «Он давно меня бросил. Он пошёл по каким-то своим делам». Какие дела у Жоры в шесть утра?! Не знаю. Слушайте, ну это ребёнок! Да. Он меня звал мамой. А как этот ребёнок мог организовывать производство..? Это был ТАКОЙ организатор! Его слушались все. Он знал, что у него происходит на площадке, просто до миллиметра, потому что он знал точно, что должно произойти в следующий момент. И все по струнке ходили. Все его обожали. И он ребёнок был вот в таких случаях. Когда дело касалось кино и дела, более ответственного человека себе трудно представить. Так подготовленным быть режиссёром, приезжающим на площадку, — я больше ни одного режиссёра так не видела. Все сомневались, все думали, все ходили. Оператор не знал, как что вот это. С чего мы начинаем? Кто? Чего? Это был ТАКОЙ мозг! Он снимал очень быстро. Мы ни разу не ушли из графика. Мы заканчивали за два часа до окончания смены. Он точно знал. Он брал первый дубль. Второй, третий — в крайнем случае третий — снимал на всякий случай. Вдруг что-то с плёнкой. Потому что он говорил, что артисты энергию правильную вкладывают только в первый дубль. И второй снимал по просьбе либо артиста, у которого профиль тут лучше, либо вот на всякий случай — оператор просил. Надежда Васильева рассказывала, что при знакомстве Балабанов заставил её прочитать всего Кафку. Вас он заставлял, призывал что-нибудь читать или смотреть? Кафку всё равно любой человек рано или поздно прочитает. Он мне рекомендовал прочитать, и на чём мы с ним зарубились, и вообще мне кажется, в чём некий подход Балабанова, — это конечно «О мышах и людях». Вот это были две вещи, которые он знал практически наизусть, цитировал, — это «Кэннери роу», «Консервный ряд», и «О мышах и людях». Он меня заставил её прочитать. Во многом, мне кажется, для понимания Лёхи как творца они важны. У вас есть любимый фильм Алексея Балабанова? Конечно я не могу на него ответить. Я даже не знаю. Наверно, как минимум пять, а где пять там и... Мне очень трудно между ними... Это «Груз 200», «Брат», «Про уродов и людей», «Кочегар». Я не буду называть последний фильм, «Я тоже хочу», потому что он как-то совсем особо каким-то образом стоит. Не в том смысле, что он самый любимый или нелюбимый, а просто потому что он последний. И дальше, может быть, «Брат 2» или «Жмурки». «Груз 200». Вы хотите сказать, что вы тоже не были шокированы, когда Балабанов принёс вам сценарий? Только в наше захолустье за это время 26 гробов пришло. Артём, 26! «Груз 200» называется. А по всей стране что делается? Вы же смелый человек, так судя по... Что там может шокировать? Это некая.. Подождите. Я по-другому, я проще отвечу. Есть выдающийся режиссёр, вот выдающийся режиссёр — этого достаточно. Делать фильм «Про уродов и людей» с хорошим режиссёром я бы не стал. Там до обрыва — полшага. Это может образоваться легко вампука — пошлая какая-то, гнусная дрянь. Точно так же и в «Грузе-200». А с Балабановым — это же счастье для продюсера — встретить режиссёра, который просто режиссёр со всех больших букв. А уж тем более, что, да, это Советский Союз. Это очень точный и сильный образ вот этого... Союза. Я пришла на студию «СТВ» в Москве. В офис. Был такой кабинет, довольно мрачный. Я зашла, села. Меня Тата Лелик провела: «Садись, жди». И входит человек очень... Очень грустный и очень сосредоточенный, и даже мрачный. Выяснилось потом, что он ехал в поезде, ночью, видимо, и плохо спал, и такой очень весь... Сел, посмотрел своими острыми глазами на меня и стал очень тихо, спокойно, даже практически про себя, рассказывать про фильм. «Ну я хочу снять кино, ты понимаешь?» И очень своим этим простым языком. И всё — я увидела этот взгляд и поняла: это мой человек. Такое бывает несколько раз в жизни, если повезёт. Я это точно знаю, потому что у меня потом ещё раз это было, но один только за — сколько? — 15 лет. И я сразу поняла, я как бы... Он меня поглотил. То есть не потому, что я крутая какая-то. А это попадает — есть люди, которые попадают энергетически. Есть темы, которые попадают в тебя. И ты прямо подключаешься. И я, как кролик на удава, на него. А он так тихо-тихо почему-то — как будто бы не хочет рассказывать. А ты (восторженно вдыхает, шепчет): «Что он говорит?» Такой человек. Это была первая встреча. У нас сразу были пробы. Это был некий этюд, такой сложный психологически, нужно было плакать, и, не знаю, выполнять некие экстремальные, может быть, вещи, от которых отказывались потом однокурсницы мои. Ну так, я слышала, кто-то. — Даже на пробах отказывались? — Да. Мне так понравилось! Я сказала: «Наконец-то написал! Это вещь большая!» Мне понравилось. Я читала и как триллер, и как детектив, и как... Я была так рада! Поэтому я и не поняла, когда мне говорили: «Это такой ужас. Он, что, совсем сошёл с ума?» И стали отказываться артисты. Вот этого я тоже не поняла. Мента должен был сыграть Миронов.

— Да. — Отказался. (Дудь) Маковецкий должен был сыграть. — (Надежда) Профессора. — Профессора, да. Тоже отказался. — Был какой-то..? — Ещё должен был быть Кирюша Пирогов. — Да. — Отказался. (Дудь) Маковецкий должен был сыграть. — (Надежда) Профессора. — Профессора, да. Тоже отказался. — Был какой-то..? — Ещё должен был быть Кирюша Пирогов. — (Дудь) Ага? — Под него писалась тоже. — И кого он должен играть был? — Тоже профессора. Либо тот, либо другой. Отчаяние приходило какое-то, когда уже на кастинге не хотят, ни едёт? Это было не отчаяние, а какая-то такая растерянность. «Чего отказались?» Говорит: «Не понимаю». Там никто не увидели идеи, что этот профессор, так же как и бездомный в «Мастере и Маргарите», из неверующего человека переходит в другую... «Через тернии к звёздам», называется. По-моему, это очевидно. — Это очевидно! — Там финальная сцена про это. Отлично! Только эту финальную сцену как расценили критики? (Дудь) Как? Ну, они не поверили, что это правда, что профессор, что этот коммуня... — я даже не знаю, — что этот человек, Лёня его зовут, артиста прекрасного, пришёл в церковь, потому что он поверил в Бога. Ещё говорили — я читала статьи, это Лёша ничего не читал, я-то читала, — что это точно так же — Лёшу даже хвалили за это, — что все люди из Кремля вдруг стали ходить в церковь и это с этой точки зрения постановка вопроса. А она не была. Лёша об этом не думал. Лёша говорил именно о том, что человек, увидев, что произошло, понял, что существует что-то другое и надо пойти и... — (Дудь) Изучить это. — ...изучить это. (Дудь) Тот кипиш, который начался после этого, он вас пугал, напрягал или наоборот заводил? — Вы понимали, что сделали что-то крутое и значительное. Я очень гордилась Лёшей. Что он сделал такое, которое не способен сделать ни один режиссёр в нашей стране. Благодарна ему была за то, что он ещё раз мне доказал, что круче него нет никого вообще. Я радовалась, что такой кипиш. Это же правда, что фильм даже на каком-то низовом уровне не хотели показывать в России потом? Под «низовым» я имею в виду историю про кассирш. Да, да, да. Это... Это было, да, умилительно. Для начала, мне эту историю рассказал мой племянник сорока... пяти годов примерно. Здоровый мужик. Говорит: «Мне билеты не продали!» Я говорю: «В смысле?» «Ну вот, я пошёл. А она мне говорит: “А я вам билеты не продам”». Это даже не подростку, не молодому человеку. «Я вам на этот фильм билеты не продам». Он говорит: «Я там поскандалил, поскандалил. Но ушёл ни с чем». Говорит: «Куда идти?» Это он мне позвонил, типа, в какой кинотеатр пойти, потому что в этом мне билеты..? — Это была Москва или другой город? — Это Москва, да, Москва. И потом эти сообщения посыпались со всех сторон. Либо «Я вам... очень не рекомендую посещать этот кинофильм», — говорили кассирши, либо просто отказывались продавать билеты. Я даже позвонил... Не из-за денег, понятно, а просто для... Меня это развеселило. Я звонил паре владельцев сетей. Говорю: «Там, это... Тебя денег лишают. Билеты не продают». Такое, да, было дело. Ты, урка, который тебя насилует, и труп жениха. Его, кстати, сыграл мой однокурсник, Костя Балакирев. Этого прыща я хоть знала! «Костя, как ты там?» У него там, бедного, восемь часов грима пластического. Так что непонятно, кому ещё было тяжелей. Мне было нормально. Может быть, я сумасшедшая. Мне не казалось это сложным. У меня были другие сложные моменты. Там, например, когда привезли две коробки настоящих мух. Потому что нужно было... ещё помазать меня всю этой приманкой вонючей, чтобы мухи на меня садились, и... Там же сцена, когда у маньяка мать говорит (голос из фильма): «Мухи у нас». (Агния) И там реальные мухи летали целыми кучами и прям дохли — они были какие-то все толстые, какие-то... Кое-как они ползали и дохли прямо на мне. Насколько я слышал, это же был ноябрь, кажется? — Это уже... — Их будить приходилось чуть ли не вентилятором. Да, вентилятором. Феном! Феном их будили. Но не ноябрь. Это был октябрь. — Ну когда они спят уже. — Да, это уже был финал съёмок. Эти сцены проходили в финале. Но я хочу сказать, что Алексей Октябриныч очень бережёт актёров. Он ждал, когда я настроюсь. Вся группа ждала, пока я посижу тихо. Ко мне никто не приставал. Он очень требователен к группе. Он может кричать, командовать. Он очень жёсткий режиссёр. У него характер: как бы, в жизни он человек сдержанный, а на площадке он может очень требовательно командовать оператором, спорить, на кого-то наезжать. Чтобы актриса подготовилась. Он очень заботливый. Ну, по крайней мере, так было со мной. Он подходил, говорил: «Извини, в этот день так много сцен сложных, тебе было тяжело». Но он не хвалил меня никогда во время съёмок. Потом только на «Кинотавре» сказал, что я хорошо сыграла, и сказал: «А ты знаешь, что ты сыграла Россию?» Он так сказал. Потом уже. — А ты не понимала это, когда играла? — Да чё я там понимала? Я ж артистка, 20 лет. О чём этот фильм? Как ты его интерпретируешь? О том, что есть некая такая земля обетованная, которую Господь Бог поцеловал и благословил. Великая земля, которая попала в чёрную, мерзкую столетнюю дыру, понимаешь? И причём она выбраться пытается, пытается, но у неё всё время повторяется... Как сказать? Хочется нажать «Delete», но у тебя прокручивает. Ты повторяешь и повторяешь историю каждые пять лет.

Вот в чём ужас — что Советский Союз неистребим. «Советский Союз» в самом худшем, мерзком смысле. Вот этих всех человеческих Вот в чём ужас — что Советский Союз неистребим. «Советский Союз» в самом худшем, мерзком смысле. Вот этих всех человеческих — не знаю — экскрементов моральных, всего вот этого, системы, которая убивает душу и вообще человека. Вот об этом фильм. Я не знаю. Для меня — так. Я восприняла этот фильм — что он сделал с такой любовью и болью к стране. Можно снять любую гадость. Можно снять всё вот, вот, вот всё такое, всё, что там снято, с другой точки. С точки неприятия, презрения и унижения страны. А он снял с любовью. — С любовью? — Да. Ко всем своим персонажам. И к той... К тому материалу, к тому времени. Он любил это время. Это было время его молодости. И что бы там плохого ни было, как бы нас ни унижали, как бы там ни происходило всё вот это, все эти истории, но они были связаны с его любовью к этой несчастной стране. Она действительно несчастная. Ну такая есть. Но эту девочку, которая попёрлась непонятно куда непонятно зачем, — понятно, у всех такие дочки могут быть. И она неправильная. И за это ей досталось. Но я её так люблю, эту девку! (Мужчина) Снимай. (Девушка тяжело, тихо всхлипывает) (Жалостливым, срывающимся голосом) Дяденька! Я девственница ещё. На закрытом показе после «Груза-200» он рассказывал... — (Дудь) ...что он знал девушку, которую изнасиловали бутылкой. — (Надежда) Да. (Дудь) Это была его девушка. Он вам рассказывал что-нибудь об этом? Он рассказывал, что была его девушка, потом они расстались, а потом он узнал эту историю — она ему рассказала. — Это в Екате было? — Да. Когда вышел «Груз 200», как отреагировали твои родители, когда смотрели? У меня родители... Папа с детства мне, с 10 лет, показывал фильмы Тарковского все. Поэтому мой папа — фанат, он меня хвалил и... Они не показывали, может быть. Ну, вряд ли они были в шоке. Папа был рад. Он был счастлив. Он вообще меня обожает и говорит, что всё, что я делаю, — это круто. Мне с родителями повезло. Папа хотел, чтобы я стала актрисой. Вы повезли фильм на «Кинотавр». — Ты была там? — Да. Как это было? Все же офигели. Я ещё была первый раз на «Кинотавре», и я думала, что там всегда такая движуха! Что все с камерами за тобой бегают. За мной бегали НТВ: «Дайте нам» — в одну жёлтую газету, во вторую. Я поняла, что там что-то не то, и как бы от них, это. Приглашали меня в 28 программ про маньяков, где реалити-шоу: маньяк трёх баб изнасиловал в подвале, и вот они вышли и рассказывают свою историю. «Приходите, Агния! Вы тоже поделитесь!» Я говорю: «Простите, я (смеётся) сыграла роль. Я не по этой теме». И это было десятки раз. Когда НТВ ещё был такой... — Жёсткий канал. — ...жёсткий канал, да. Там у них были реалити-шоу про маньяков. Они любили очень всё это. Бегали там эти критики, разделились. Были какие-то скандалы. На пресс-конференции ко мне подошёл кинокритик и подарил две розочки. Э... Да. — Почему две? — Ну, вот как-то он... Оплакивал мою героиню, видимо. В общем, это было весело. — Жесть. — Мне сказали: «Ты больше никогда не будешь сниматься в кино после этой роли. Тебя никто не возьмёт. Это треш. Ты снялось в таком. Ты никогда не будешь сниматься в кино». — Типа, испортила репутацию? — Да, да. (Агния) Да. Это большая любовь. Он же абсолютный патриот. И когда его, наверно, как-то обвиняли какие-то, может, люди некомпетентные: «Фу, как можно такое?! Чернуха!» Какая «чернуха»? Где? Там ни одного крупного плана нет. Где там порнуха? Там ни груди — ничего там нет. Снято — средние планы, никаких... Никакой пошлости, никакой грязи, ничего... Он создаёт невероятную атмосферу на площадке не за счёт кровищи, какой-то мерзости визуальной, а за счёт нагнетания, атмосферы. Когда музыка идёт вразрез с картинкой. Когда... Эти же проезды. «Не зная горя, горя, горя», когда они едут с ментом в наручниках. (Звучит песня ВИА «Ариэль» — «В краю магнолий» из фильма) Это же всё... Когда я посмотрела этот фильм на закрытом предпремьерном показе в Москве, я сидела вот так. Он закончился. Был небольшой зал. Там были приглашённые критики. Это закрытый показ. Я сижу и думаю: (Поражённо-эйфорически) «Я снималась в этом фильме?!» Самая необычная, неожиданная реакция, которая прилетела на этот фильм после выхода? Я могу сказать не столько, может быть, неожиданную, сколько значительную для нас с Лёшей, ну, для Лёши, прежде всего, оценку. Позвонил ему Андрей Смирнов, автор «Белорусского вокзала», выдающийся режиссёр и настоящий человек. Он позвонил и сказал: «Мы не смогли, а ты смог». Что-то в этом роде. «Мы не могли, а ты смог». «Мы пытались, а ты смог». Какая-то такая была фраза. «А ты смог». Давайте проясним тему: Балабанов и ксенофобия, антисемитизм. (Данила) Тебя как звать-то? — (Гофман) Гофман. — Еврей что ли? — Немец. — А-а. А то я евреев как-то не очень. В Китае живут китайцы. В Германии — немцы. В этом, в Израиле — евреи. В Африке — негры. Почему в зоопарке-то? Чтоб ТЕБЯ никто не узнал! А что же вы у Горенбурга-то не спросили? Я спросил! Он отлично ответил: «Да, я еврей, и ко мне он относился нормально». Ну вот видите? Это его лучший, любимый человек.

А откуда всё это? И «гнида черножопая», и «я евреев не очень», и... Что это? Это просто ещё одна краска героев? Или это всё-таки позиция, которая есть у него? А откуда всё это? И «гнида черножопая», и «я евреев не очень», и... Что это? Это просто ещё одна краска героев? Или это всё-таки позиция, которая есть у него? Нет, это позиция людей, которые населяют нашу страну. (Дудь) А! Очень многих. И как вы помните, «я евреев как-то не очень» было в контексте. Дальше немец его спрашивает: а чё они тебе сделали? Там диалог надо слушать. И там не позиция Лёшина. Там позиция человека, который неуч. Если бы... Это просто такой парень. Таких парней много. Их научили стрелять. (Горьким, срывающимся на дрожь голосом) Они не имеют образования. Папа на зоне погиб. Но при этом ментом быть не хочет. Он выражал мысли очень многих, те, которые не принято произносить вслух. Но это не значит, что это были его личные мысли. Он просто брал то, что происходит вокруг. И вот это вот... Он никогда не говорил: «Вы знаете, я евреев не люблю, а вот мой лучший друг — еврей». Он этого не говорил никогда. Он этот вопрос обсуждал на уровне, вот как Бодров обсуждает с немцем. Что это есть, это существует в мире. Особенно у нас. В глубинке. Серёжа Астахов, наш оператор, приехал из глубинки. Он вообще не знал, что евреи существуют. Ну и что? Это не ксенофобия. Это констатация фактов, которые есть в стране, про которые не принято говорить в обществе, но про которые надо сказать, потому что он Алексей Балабанов. Как Балабанов относился к евреям? Ко мне — хорошо. Ну а в общем он что-то там вякал, что «жиды Россию продали». Я говорю: «Где моя доля?» Ну в таком стиле. Так а откуда, я не понимаю, эта штука, эти разговоры, этот бытовой антисемитизм у образованного человека? — С лучшим другом евреем. — С лучшим другом евреем. Откуда? Не знаю. Так это, как бы сказать... Есть же целый такой слой бытовых разговоров, который действительно подкреплён некой формализацией. «Все руководители». «Все богачи». Может, попал поговорить. Я не знаю. В наших отношениях, в самых последних отношениях это никак не всплывало, вообще никак. Когда вы видели это в фильмах... Ну, просто есть в фильмах все эти истории про «гниду черножопую» и «я евреев как-то не очень». Вы о чём думали? Что это слова героя или слова автора? Необязательно же всё, что говорит герой картины — это то, что думает режиссёр? Тот кто её придумал. Ну, для этого надо быть как минимум умным человеком и как-то абстрагироваться от режиссёра. Нет, я понимал, что это сказано ситуационно и что Лёха мог бы это так же сказать... Мы спокойно рассказывали друг другу анекдоты про моржей и что-то там мордово-жидовское, там, типа, «жидовская морда». Поскольку (поёт): Пускай капризен успех, Он выбирает из тех, Кто может первый посмеяться над собой. Вполне нормально. У меня есть друзья-татаре. Я с удовольствием рассказываю анекдоты, что в Казани татары трамваи водят. Они у меня друзья. Это близкие друзья, за которых я ситуационно могу даже не задуматься, что это угрожает жизни. То есть это в природе любого человека, я думаю. То есть он не был убеждённым или сформированным — как это называется? — ни расистом, ни антисемитом, ни чем-то другим. Что это? То есть это его элемент такой внутренней свободы? Элемент... Что? Гипертрофированная ирония? Чёрный юмор? Есть такой... Я всё забываю. Кто написал «Как я собаку съел?» — Гришковец. — Гришковец! У него есть очень хорошая штука — «Одновременно». Всё происходит одновременно. Я понимаю, что один из моих любимых музыкантов — Луи Армстронг. А чё не пошутить, когда у нас вот негр сидит? Сказать: «Чё вы негров запускаете?» Ну просто чтобы посмотреть, как метрдотель говорит: (напуганно) «А что такое?» «Ну это только для белых же ресторан, написано». И он... Ну это вот как бы сказать... Это не значит, что я какой-то там жуткий расист. Чего же не пошутить? «В жизни немного смысла. В основе, увы, печаль». Может, он так веселился. Не знаю. Для вас Данила Багров — отрицательный или положительный персонаж? Музыка-то ваша американская — говно. Да и сами вы. Скоро всей вашей Америке кирдык. Данила Багров — для всех положительный персонаж. Кроме социально, так скажем, или идеологически ангажированных людей. «Положительный» не в том смысле, что он хороший. Почему его вообще полюбили? У меня такое объяснение. Оно мне кажется точным. Потому что это про достоинство, которого нашему народу не хватает. Сильно. Это огромный дефицит. Народ был и в существенной степени остаётся мусором. Крепостное право. Советская власть. И сегодня тоже нельзя сказать. Все эти мусорный свалки — какая-то в этом... Какой-то в этом есть неприятный образ, неприятная отсылка к этой... — Вы про Волоколамск? — Волоколамск. Да. Ну это образ, что называется, тоже. Ведь это же везде. Вот. И самое... Мы же сами тоже так к себе относимся. Мы к самоистреблению очень склонны. И как-то даже... Считаем, что так и должно быть. Русские не держатся как-то за жизнь, не держатся за эту землю, не хотят налаживать какую-то бытовую культуру, обустраивать какое-то своё место. А всё-таки хочется... А потребность в том, чтобы стоять ровно и отвечать на вызовы, есть. И вот в Даниле эту опору нашли наши соотечественники. Что так можно — можно стоять ровно.

Это тоже балабановское выражение. Он его любил. «Стоим ровно», — говорил он. И в этом смысле он положительный, потому что он даёт... Любой кто даже не осознаёт, кто не хочет это принимать, Это тоже балабановское выражение. Он его любил. «Стоим ровно», — говорил он. И в этом смысле он положительный, потому что он даёт... Любой кто даже не осознаёт, кто не хочет это принимать, потому что, видишь ли, он там нехорош, здесь нехорош, на самом деле, на самом деле, я думаю, как бы чувствует, что без таких людей земля наша не полна и она совсем погибнет, если не будет таких парней. Когда вы снимали фильм «Река», случилась трагедия, которая съёмки этого фильма оборвала. Расскажите, как это произошло. Я очень часто об этом думаю: что могло бы произойти, если бы не было каких-то эмоций, которые произошли в тот день. Я вообще неправильная мамаша — Я ребёнка забирала всегда с собой на съёмки. Даже когда он учился в школе. И я думаю, что я права, потому что он тогда, получилось сейчас, что он очень много времени проводил с отцом. Тогда мы его тоже взяли с собой. Ему пять лет было. Он засопливил. Это была съёмка с каскадёрами. Мы взяли актрису с собой, только чтобы она посмотрела, как она будет бежать. Это не актёрская сцена была. И мне, в общем, не надо было ехать одевать её. Но мы с ним попёрлись. И вот всё, что было дальше, — это всё время было какое-то стечение обстоятельств, что никогда в другой день ничего такого же не могло произойти. Мы поехали на съёмки, когда нас там не должно было быть. Мы приехали туда, и актриса захотела поехать быстрее, чтобы посмотреть сериал. И поэтому она поехала не на общей машине, а села в нашу. И когда мы ехали по ледяному серпантину и нам навстречу выскочила машина, то он по инерции нажал на тормоза, нас развернуло и выкинуло в пропасть. Но там не очень высоко было? Высоко, 7 метров. И там были камни. — (Дудь) Вы травму получили. — Да. А что именно? У меня не было скальпа. Скальпа? Ну, он был снят. То есть содрало кожу на черепе? И на лице тоже. И как решался этот вопрос? Ну, хорошо, что нас нашли, потому что там не было телефонной связи и мы были внизу, а Лёша с Серёжей поползли наверх, потому что два человека и актриса, и любимая, второй режиссёр Марина, Алёшина любимая женщина... девушка, она... они вылетели из машины, их было ещё не найти. Они полезли наверх, чтоб остановить кого-нибудь, чтобы... — (Дудь) Помочь? — Помочь. А наши ребята ехали сзади — светотехники, операторская группа. И тогда... Администрация вообще вперёд проехала, не заметила. И они спустились и нас всех вынесли. Я помню только, что это был такой шок, что я поняла, что человек, который наполовину на том свете находится, не понимает, что он умирает. Потому что ему всё равно становится. Передо мной лежал мой ребёнок. И я не знала, жив он или нет. А мне было всё равно. Я не понимала, что произошло. И я искала свой глаз. Потому что мне казалось, что он выпал. Было темно, и у меня не было ботинок. И я босиком ходила по снегу и искала глаз. Потом Лёшу позвала, говорю: «Давай поищем вместе». Вдруг можно вставить обратно? А у меня просто были переломы на лице, семь штук, и глаза закрылись. Ну то есть, когда сломалось лицо, то оно соединилось с бровями. Насколько я слышал, отец актрисы, которая погибла, чуть ли не сам предлагал: «Продолжайте снимать фильм...» (Надежда) «...У нас есть ещё дочери». — (Дудь) Да. Которые похожи на неё. — (Надежда) Ага. Рассматривался ли такой вариант? Нет. Лёша считал, что Туйара была звездой по энергетике, и он действительно считал, что если б этот фильм был, то он наверняка бы принёс ей всемирную известность, потому что она действительно была... Она была дикая. Дикая актриса, которая могла завести себя так, что потом ей после этого эпизода было не остановиться. Это какие-то такие их якутские дела... Я больше такой актрисы не встречала. Поэтому он считал, что это не может быть. Откуда такой интерес к Якутии? Якуты считают, что Лёша якут. Ну... А это Север. Лёша всегда был... Он любил холод, во всём. Он спал... У нас было много одеял, открытый балкон, и 30 градусов за окном, минус. И он жил только... У него сок стоял около балкона, и утром должен был быть... Ну, такой. Его надо было разбивать. — А! Настолько! — Да. И всё, что связано с холодом, со снегом, наш отпуск, если можно... Мы могли себе позволить отпуск в любое время, как вы понимаете. Но это был январь какой-нибудь. И мы ехали на машине. Один раз потеряли номера по дороге — потому что такие дороги. (Дудь) Ага. До Великого Устюга доезжали. По дороге гуляли по разным деревням. По снегам. Вот это был его отдых, и... Я думаю, что вот эти вот тофалары, какие-то вымирающие северные народы всегда его интересовали. Ведь у него потом даже в фильмах, которые, так случалось, не выходили на экран, я имею в виду, что мы их не доснимали, там появлялись всё равно какие-то представители северных народов. Снега, льды — вот это вот всё как-то грело ему душу. Как он переживал то, что случилось? Страшно. Потому что он считал, что это могло быть его лучшее кино. Он так любил этих людей, которые у него были в кадре.

Всех. Ну, дядю Мишу он потом же всё время вытаскивал оттуда, и он жил у нас, Всех. Ну, дядю Мишу он потом же всё время вытаскивал оттуда, и он жил у нас, и это был просто член семьи. — Михаил Скрябин? — Да. — Он потом сыграл в «Грузе 200» Суньку и в «Кочегаре» главную роль. — Да, да. Это была такая привязанность большая Лёшина. И все герои «Предела скорби», так называлась книжка Серошевского, были для него... Они очень любили друг друга. Через некоторое время после этого случилась вторая беда в Кармадонском ущелье. Где вы находились и что делали, когда об этом узнали? Дома. Мы проснулись, и позвонила мама Марины Липартии, которая спросила, не знаю ли я что-либо, потому что Марина ей не сказала, что она ТУДА летит. Марина ей сказала, что она едет в Москву. И маме позвонили её друзья и сказали, что там что-то произошло. Когда позвонила Маринина мама, я дальше позвонила Серёжа Сельянову, подошла его жена, и я слышала: «Серёжа! Серёжа! Это Надя звонит! Значит, они живы!» А Серёжа говорит: «Надя туда не поехала». А я была художником по костюмам на этой картине. — Вы были художником на «Связном»? — Да. А почему вы не поехали? А потому что я всё подготовила и туда отправила свою ассистентку, которую я хотела сделать дальше художником, потому что она уже отработала со мной «Идиота» и была очень высокого качества, уже таким художником, и я говорю: «Ты знаешь, Серёжка — это новая волна режиссуры. Он будет звездой в режиссуре. Он будет снимать и снимать. Я думаю, что тебе надо становиться художником у него. А я уже... это». — «С этим». — Да. Вот. И... послала ЕЁ. Говорю: «А я здесь Москву подготовлю», — потому что они туда ехали всего лишь на неделю и должны были приехать сюда, и у нас должны были начаться съёмки уже серьёзные такие здешние, и надо было всё подготовить. — Она погибла? — Погибла. Короче говоря, да, в общем, я узнала, и... Я поговорила с Серёжей, он говорит: «Там произошло что-то, не понятно что. Они не выходят на связь». Я Лёшу разбудила, сказала ему, что там что-то случилось, там сошла лавина. И Лёша сказал: «Значит, их нет». Единственный человек, который не верил, что они живы, — это был Лёша. Он сказал: «Я знаю, что их нет». Что за жизнь у вас началась после этого? Очень странная. Потому что мы не спали вообще, мы всё время с кем-то разговаривали. И днём, и ночью. Потому что люди, которые ждали своих и верили, не могли спать. И с ними надо было разговаривать. Лёша начал пить. Причём по-страшному, потому что... Мне сказали, чтобы я не вмешивалась и не трогала, что он должен отпить своё, потому что ему иначе не прийти в себя. У Лёши началась внутренняя трагедия, что это должен был быть он на этом месте, потому что Серёжа — святой и очень хороший человек, а Лёша себя считал плохим человеком. — Не знаю уж почему. — (Дудь) Ага. Серёжа не захотел, чтобы Лёшка к нему приезжал туда. Лёшка говорит: «Ну если ты снимаешься в кадре, то давай я посижу за плейбеком». Серёжа не хотел помощи вообще никакой. Он хотел самостоятельности и сказал: «Ну ладно, в Москве уж приедешь. Так уж и быть, тебя чуть-чуть потерплю. Но вообще я сам справлюсь». И Лёшка согласился, а потом клял себя, что он должен был всё-таки не соглашаться и поехать туда, а я говорила: «Ну, вас бы двоих не было». Он говорит: «Ну хотя бы у меня была совесть чиста, что меня тоже нет». И с этой болью, что он виноват... Ну мы все живём уже с какой-то болью, что мы в чём-то виноваты. Я ж тоже живу с болью, что я виновата, что Лёши нет. Поэтому жизнь стала другая. Жизнь стала для того... То есть он раньше кино снимал для творчества, а потом он стал кино, после Серёжиной смерти, снимать, потому что ничего другого делать не оставалось. Он думал и мечтал о совершенно другой жизни. Он хотел получать от съёмок кино радость вместе с Серёжей, потому что он хотел замутить какие-нибудь проекты, которые они могли бы снять вдвоём, и это были бы, там, не знаю, братья Коэны. С инопланетянами, например. (Дудь) Ага. Он мечтал об этом. Строго говоря, там было три человека, с которыми Лёша действительно близко работал. Эта группа была замечательная. Существенная часть её была московской. Было несколько наших питерских, но по-настоящему... Это был Серёжа Бодров. Это была Марина Липартия. И монтажёр, и второй режиссёр, и вообще исключительно важный для Лёши человек. Чуть что — «Марина!» «Маринка сейчас придёт. Маринка, там, это. Маринка...» То есть в работе она была на всех картинах с какого-то момента всегда главным помощником. И Володя Карташов, художник-постановщик, который на «Замке», на «Брате» работал — ну, на целом ряде картин. Мой товарищ ещё по Туле. Он перебрался в Питер, я их познакомил, они... Вот это были три человека, с которыми действительно... Ну то есть Серёжа, Марина и Володя. Да, не только Серёжа. Бодров-старший взялся снимать «Монгола», чтобы каким-то образом выйти из тоски, из печали после Кармадона. Как вы пытались помочь Балабанову, чтобы он вышел из этого состояния? Ну, помимо разговоров, бессмысленных в общем: «Лёш...», — там, ну и каких-то медицинских историй, единственным возможным способом с моей, ну, не только с моей, это со всей с нашей точки зрения, это работа. Лёша не хотел ничего делать.

Он ничего не придумывал, ничего не писал. Поэтому я принёс ему сначала сценарий «Жмурок» со словами: «А слабо тебе комедию снять?» Он ничего не придумывал, ничего не писал. Поэтому я принёс ему сначала сценарий «Жмурок» со словами: «А слабо тебе комедию снять?» Лёша прочитал. Он сказал, что он что-то там переделал, и говорит: «Только я тогда хочу всех знаменитых артистов во всех ролях снять». Я говорю: «Давай. Это отличная идея». Ну, режиссёра надо за что-то всегда... Это важно — иметь какую-то такую необязательную приблуду, какую-то фишку, которая его дополнительно цепляет, заводит и так далее. Как в «Брате 2» когда-то он сказал: «Слушай, я хочу туда напихать музыки — вот сколько влезет!» Я говорю... Ну то есть, это отличная идея была. Сразу было ясно, что это отличная идея. Вот такие вещи, они... А потом... «Мне не больно». Потом я ему принёс «Мне не больно», сказал: «А вот мелодраму слабо тебе снять?» — То есть реально новые вызовы. Новые вызовы, другие жанры. — Да, да. Да. Это были чужие сценарии. Он, естественно, с ними как-то работал. Но это были единственные фильмы, которые сняты не по сценариям Балабанова. И это как-то, ну, до какой-то степени работало. Вы можете описать..? Мы не будем подробно останавливаться на Сергее Бодрове в этом фильме, но вы можете описать одним ответом, почему люди разных поколений оказались настолько близки? У них разница в возрасте, у них разница в тех местах, где они выросли. Почему они стали прямо друзьями? А Серёжа был тоже правдив. Это редкость действительно. Может быть... Вы знаете, с другой стороны, я же не могу объяснить, почему за этого человека я могу выйти замуж, а за этого — нет. Точно так же мне кажется и про друзей, и про близких людей. «Найти своих и успокоиться» — это главная фраза Лёшиного фильма с Ренатой Литвиновой. Ребята, держитесь друг друга! Главное в этой жизни — найти своих и успокоиться. Я нахожу своих и действительно успокаиваюсь. У меня работают люди, там, до 35, и я счастлива, что они работают, потому что я сама... мне с ними хорошо! Просто потому, что они свои. А разница в возрасте большая. Энергия ещё была у них такая. Вот... Хорошая. Ну и потом, опять же, — любовь. Он его любил. Ну что с этим сделаешь? Ну она же из-за угла! (Надежда усмехается) Не испугались ли вы, когда увидели сценарий «Я тоже хочу»? По сути, этот фильм анонсирует расставание с вашим близким другом. Вот поэтому я спрашиваю про «не испугались ли вы». После Кармадона Лёша, ну, в общем, хотел умереть. Это достаточно долго продолжалось. В этом не было позы, просто он хотел действительно... Действительно хотел уйти из жизни. Как-то вот чтоб она закончилась. Поскольку он человек прямой и честный, то, в общем, не было в этом какой-то игры. Как бы появление этого такого сценария было, ну, не было для меня неожиданным что ли. Потому что он был... Ну что? Он этого хотел. Почему он должен об этом молчать, будучи честным человеком? Почему он должен говорить правду только туда? Он должен говорить правду и сюда. На себя, про себя, как сказать. Мама учила говорить правду. Он всю жизнь говорил правду. В фильмах и про себя. Я даже подумал, у меня ровно... Ну, это не было противоположное чувство, это просто была... В общем, реакция у меня была такая: я, когда прочитал, говорю: «Лёш...» Я подумал что, может, это... может быть, это поможет ему до какой-то степени выйти из этого состояния. Ну то есть сыграть его и как бы... — Сыграть Смерть и продолжить жить? — Сыграть Смерть и... Да. Да. Я ему... Хоть это было очевидно, я ему задал вопрос: «Сам сыграешь? Прямо сам сыграешь?» Он говорит: «Ну да! Это ж я там». Там «режиссёр». Там не написано же «Алексей Балабанов». Там есть реплика, что «я Балабанов, режиссёр, член Европейской академии», да. (Бандит) А ты кто? (Режиссёр) Я кинорежиссёр. Член Европейской киноакадемии. А ты кто? У него это как-то ушло в последние года два примерно. Ушло отчаянное желание умереть, уступило место какому-то, ну, такому достаточно светлому, достаточно спокойному, светлому. Светлому. (Режиссёр) А я не знаю, что. Но я счастья хочу. (Бандит) Я тоже хочу. Ну, какой-то покой как будто бы случился. Вот что я подумал, когда дочитал сценарий до конца. Общались ли вы с ним после того, как произошла трагедия в Кармадонском ущелье? Ну да. Он же приезжал. Да. Сельянов говорит, что после этого Балабанов вообще не хотел жить. Ну, вот эту штука... Не тебе же решать, хотел ты или не хотел. Но то, что он не хотел жить и для этого, как бы сказать, придумывал чуть ли не детские отмазы, — да, наверно, так оно и есть. Я не знаю, почему. Я точно не знаю, почему. У всех у нас бывает. Не знаю, но я надеюсь, что и ты, как нормальный, творческий человек, проходил через маниакально- депрессивные психозы, когда беспричинно весело и беспричинно грустно, и так, что: «Да что это за жизнь?» Выпей ты яду, вскрой вены и забудь. Это свойственно всем на самом деле. Ну и у меня есть, к сожалению, такая гнусная мыслишка, что Лёха пошёл по пути Артюра Рэмбо. То есть саморазрушение, чтобы разрушиться насовсем. У него было ощущение, что он закончил свой путь режиссёра? Ну, даже не так. Мне показалось, когда я посмотрел фильм «Кочегар», и потом, кстати, это не только мне, сейчас я уже как-то подтверждаю это, пытаюсь узнать, — и Славка Бутусов сказал, что у него было ощущение, что он выскреб себя дочиста — прямо как кюреткой себя выскреб, и больше сказать нечего.

У меня было ровно такое же ощущение. Это не режиссёр, это вообще... Хочешь ли ты ещё что-то кому-то сказать? И в конечном итоге все мы приходим к тому, что У меня было ровно такое же ощущение. Это не режиссёр, это вообще... Хочешь ли ты ещё что-то кому-то сказать? И в конечном итоге все мы приходим к тому, что молчание — золото. И что «слово изречённое есть ложь». Ну всё, что там прописано. И только какие-то игры во что-то заставляют тебя снова открывать пасть и что-то говорить. — Вам понравился «Морфий»? — Да, очень. Чем? Что он про гения. Это некая такая жизнь, когда человек рождается гением, и даже — его засасывает, засасывает, засасывает, — либо наркотики, либо водка — но не лишает его гениальности. Просто он уходит. Немного про Балабанова. — Нет? — Да. Как вы узнали про то, что он умер? Значит, я был в Голландии. Мы играем в хоккей на траве. Я президент клуба. В Голландии это очень развито. В каждой деревне играют в хоккей на траве. И мы играли в Голландии. Как сейчас помню, играли в Гааге. А жил я у своего друга голландского. У него очень красивый дом, он в лесу. И когда мы ехали из Гааги, мы ехали в ресторан, в рыбный какой-то ресторан, мне позвонил Алик Лаевский и сказал, что Лёха умер. Это май месяц. Да, май ведь был? Ну а всё, что касается здоровья, жизни, смерти, у меня внятные рефлексы, всё-таки я доктор с десятилетним стажем. Можешь — помогай. Не можешь — ну как говорится? — думай о другом чём-то. Я понял, что это весть, которая... которой я уже помочь не могу. А до этого, два года назад, я пытался его вылечить. Наши общие друзья, ну, мои друзья-врачи, с ним в Ленинграде встречались и говорили, что Лёха занимается саморазрушением. То есть я это воспринял как некую данность. И как бы сказать, вот это общее горе — оно где-то фоном, я себе как-то отложил его. Такой ватный фон: Лёха умер. И прошло два дня. И рано утром... По-голландски рано утром — значит, у нас уже здесь день — прекрасным солнечным майским днём у меня звонит телефон. Я просто рассказываю как есть, давайте какие хотите оценки, и у меня на телефоне было написано: «Балабанов». Ну то есть мобильный Лёхин телефон. Я, понятно, беру телефон. Само собой, все мысли ворохом одновременно. Это звонит Надежда. Это его жена звонит просто с его телефона. Ну а я то что подумал, бляха? В тот момент я... У меня и надежда промелькнула, и какая-то мистика промелькнула. То есть вот... Надежда спросила, почему я не появляюсь. Все вроде с какими-то соболезнованиями появляются. Я говорю: «А хер ли? Какие тут соболезнования?» И потом что-то, стыдно признаться, прямо белугой разревелся, бляха... Ну в общем, конец истории. Вот так. Он за два года до смерти приезжал, чтобы подлатать здоровье. А что было не так со здоровьем? У всех у нас есть жировой гепатоз. Это единственное, что у него было. Некое начальное перерождение клеток печени, которое конечно, если не бросить бухать... А вся биохимия у него была очень приличная. Лучше, чем у меня, скажем, по тем временам. Если бы он в то время бросил бухать, то он бы протянул ещё, я думаю, годочков тридцать... пять. Мы встречались в Екатеринбурге с Евгением Горенбургом. Отличный мужик. Иллюстрация того, ну, во-первых, многое объясняет, почему Алексей Балабанов такой, а во-вторых показывает, как широка и необъятна наша страна: у людей может быть тот же цвет кожи, в общем-то те же фамилии и имена, но они могут быть совсем другие, потому что они с УРАЛА! Он сказал, что то ли за год, то ли за два года до смерти, Балабанов прилетал в Екатеринбург обследоваться. — Да. — Было такое? — Было. С чего вдруг вы решили? И что обследование показало? Да я всё время... Понимаете, Лёша говорил, что он здоров. А мне всё время казалось, что он болен. Я варила ему каши. Я проращивала ему какую-то пшеницу или ещё что-то. Делала какие-то кисели. Всё время спрашивала врачей: а что можно, например, сделать с..? Может, пересадить печень или ещё что-то? А он мне говорил: «Слушай, наверно, тебе надо было не туда идти учиться, а на врача. Они такие доставучие. Меня мама всю жизнь лечила. Теперь ты начинаешь лечить». Но это была некая забота. И когда я говорила с Женькой, он говорит: «Слушай, у нас в Екатеринбурге замечательные врачи, у меня всё схвачено. Приезжай. Проверим. Может быть... Может быть, это какие-то вещи, которые можно вылечить, или его подлечить, или его поддержать, ещё что-то». И мы поехали. Опять же, вырвать его из контекста. Привезти его в Екатеринбург, который он очень нежно любил. С Женькой пообщаться. Мы приехали и засунули его в больницу. «Пусть ему сделают обследование». Так. И что сказали? Сказали, что здоровый. (Дудь) Ага? Но так как он в больнице все две недели делал очень пунктуально все обследования, все анализы — он вообще очень пунктуальный человек, очень точный, он всё сделал — а в последний день он сказал: «Как вы мне все надоели», — купил бутылку водки и там же напился. Ага. Горенбург сказал, что если бы Балабанов завязал, он бы лет 35 ещё прожил. Как вы относитесь к такой медицинской гипотезе? И что бы мы имели? Несчастного человека? Все эти 35 лет.

Он делал, что хотел. Всю жизнь. И лучше пусть он делает недолго, но только то, что хочет, Он делал, что хотел. Всю жизнь. И лучше пусть он делает недолго, но только то, что хочет, чем долго... Вот знаете, сейчас полезное все едят? Знаю. И жизнь полезная вся. И ты должен ходить в правильной майке, потому что та майка за два рубля не котируется. И это у тебя должно быть правильно, и это, и кашу ты должен вот эту правильную есть, и вот эти вот все добавки, коробочки, ещё что-то — херня вся эта! Он не монтировался с этой жизнью больше. Ему хотелось жить так, как он хотел. И это правильно. Хотя мне очень без него плохо. Но я уважаю чужие чувства. Я ходила просто за ним. Как мамка. Мне надо было узнать... Мне надо было обязательно знать, что он жив, что он... его не переехала машина, потому что один раз я его ночью искала, холодно было очень. Он как всегда ушёл куда-то. И нашла его... Мы до этого с моей подругой отвезли Петьку в больницу, потому что он застудил локтевой сустав, мы его отвезли в больницу. Застудил он его до этого — тоже папу мы искали с ним вдвоём в мороз. Отвезла его в больницу и дальше поехала... Мы ездили по Васильевскому и искали Лёшу. Нашли Лёшу — он стоял посреди проезжей части на трамвайных путях, смотрел в небо, снег летел ему в лицо, куртка была расстёгнута, и он какой-то ловил кайф — при этот трезвый. Ну он такой человек! Ну что я сделаю ещё? Я должна была просто за ним ходить и его охранять. Не менять? А, нет. Он очень сильный был. Его не изменить было. Он всё равно сделал бы так, как он хотел. Он жил так же, как снимал кино. «Я хочу снять так и никак больше или иначе. И буду жить так и больше никак, и не иначе». И действительно всё-таки при этом он прожил 54 года. Это много. (Дудь) Ой! Напомните: сколько вы были вместе? — 20 лет. — 20 лет. То есть для вас очевиден выбор: 20 лет с человеком, который горит и делает, или 50 лет с человеком, который значительную часть этой жизни... — ...не горит? — Первое. Это для него было бы больно очень — осознавать, что он ничего больше не может. Он счастлив сейчас. Это мы все страдаем — а он-то счастлив. «Я тоже хочу». (Режиссёр) Вон там. Пойди. Может, возьмут. Я никогда не думала. Он мне всё время говорил, что скоро умрёт. Но я думала, что он меня пугает. — Дразнит? — Да. Так? А сценарий вам тоже показался, что он дразнит? Я к нему отнеслась, как к сценарию, как к очень хорошему произведению, светлому и прекрасному. То есть я не увидела там ничего, предвосхищавшего его конец. То есть то, что он идёт с портфелем в снега, — это я уже придумала. Говорю: «Ты должен идти с портфелем, как настоящий режиссёр», — потому что режиссёр ходит с портфелем. — «И потом, когда ты умрёшь, портфель останется... твой чёрный портфель останется на снегу. Навека». То есть я произнесла то, что потом произошло, потому что мне вернули этот портфель, а его уже не было. И... Но я тогда не понимала. Мне даже в голову не приходило. Потому что Лёша, во-первых... Лёша — тот человек, который сдерживал все свои обещания. Он мне обещал со мной состариться, жить на даче и растить внуков. С одной стороны. А с другой стороны, говорил, что... То есть мне так кажется, что слова про смерть он говорил, что он умрёт не физически, а умрёт как творец, как режиссёр, — я воспринимала это, что он умрёт как режиссёр, будет старенький, я буду старенькая, мы будем растить действительно внуков. У нас прекрасные сыновья. И это будет вот такая старость — и прекрасная старость. Что он не будет режиссёром, который по режиссуре своей импотентом становится. Как многие режиссёры. Этого он очень боялся и готовил меня — я так понимала — готовил меня к тому, что скоро он не будет снимать кино. А вовсе не к смерти физической. К ней я не была готова. Вообще у меня к нему есть некая такая внутренняя претензия: никакого не имел права умирать. Ну не работай ты режиссёром, если выскреб себя до дна. Работай кем-то другим. Почему мы-то должны, а ты не должен? Когда вы смотрели фильм «Я тоже хочу», о чём вы думали? А я не смотрел этот фильм. До сих пор? Я после... Мне страшно его смотреть. Я после «Кочегара» дал себе слово не смотреть. Но я всё время, как бы сказать... Я очевидно нарушу и всё-таки посмотрю. Потому что много раз уже был в таком состоянии — взять и посмотреть. Дали слово почему? Вы боялись расстроиться? Ну да, конечно. Я к Лёхе очень тепло отношусь. Всё равно человек же для себя что-то формулирует, пытается что-то заформализовать. Ну, для меня он формально близкий друг. И таких друзей у меня по жизни всего пять. Ну а одна пятая жизни, она, как бы сказать... Её надо беречь. (Дудь) Мхм. Когда Балабанов умер, вы не были вместе с ним в санатории. Как сказал Сельянов: «Тебя ангелы отвели, чтобы ты не орала, не кричала и не вытаскивала его в очередной раз из этих врат, в которые его уже забрали». Я была в Петербурге. На пробах. Одевала артистов. И потом собиралась в кино с Федькой пойти. Но... Лёша мне позвонил, сказал, что поспит и не очень себя хорошо чё-то чувствует. Говорит: «Я посплю». И я решила, что надо поехать. Мы с Федей встретились, я говорю: «Слушай, чё-то в кино не очень. Я поеду к папе, пожалуй». И дальше началась свистопляска с пробками.

Мы собрали с моей подругой, другом, Олей Михайловой, которая отвезла меня туда, все пробки мира. Мы собрали с моей подругой, другом, Олей Михайловой, которая отвезла меня туда, все пробки мира. То есть их никогда не было. Мы приехали часа через два. А когда я ехала, я уже знала, что его нет. — Вам позвонили? — Нет. Его я обнаружила. Просто у нас с ним такие были отношения, что даже когда я его искала, я всегда в конце знала, что вот в этом месте всё-таки я его там найду. И я действительно его там находила. — А тут понимали, что не найдёте? — Ага. Я была готова. Я слышал, что предыдущий директор была одноклассницей Балабанова. Да, да. И табличка появилась не при ней, а после. — В смысле, мемориальная доска? — Да. Ну, на самом деле, к табличке школа не имеет никакого отношения. Это не инициатива школы. Это инициатива, как вы сказали, людей восторженных и считающих Лёху гением. (Дудь) Ага. И вот они изготовили эту табличку и просто её повесили. «Тогда вообще ничего не понимаю». Это мне напоминает анекдот про памятник Лермонтову. Идёт экскурсия. «Вот памятник Михаилу Юрьевичу Лермонтову». Один из экскурсантов говорит: «А, понимаю! Это который “Му-му” написал!» Ему говорят: «Ну что вы! “Му-му” написал Иван Сергеевич Тургенев!» «Тогда вообще ничего не понимаю. “Му-му” Тургенев написал. Памятник-то почему Лермонтову?» Ну вот если я учился в этой школе, почему табличка (сквозь хохот) с Балабановым?! (Дудь) Слушайте, Евгений, а как вы думаете? Если бы Балабанов был жив, как бы он на все подколы, которые вы в его адрес отпускаете, отреагировал? Ну, трудно вообще за другого человека решать, но я думаю, абсолютно спокойно, потому что если бы мы наоборот поменялись... Помёр бы я чуть пораньше, вы бы расспрашивали: что это вообще был за человек? И как там он..? Я думаю, может быть, даже позлее что-нибудь рассказывал. Он о вас? Ну я же добрый человек и весёлый. А он желчный и злой. «Но как-то он сошлись!» Слушайте, а чёрный юмор же он любил? Ну, да. Во всяком случае, для нас не было разделения на юмор белый, синий, зелёный и чёрный. То есть, чёрный был такой же юмор, как и любой. Да, он любил юмор. Он был очень юморным человеком. И видел смешное в самом страшном. Вспомните момент, когда вы поняли, что Балабанов — великий режиссёр. Я до сих пор этого не понимаю. Я просто считаю, что он лучший. Для меня. И круче человека я не встречала в своей жизни. А что он великий режиссёр — я об этом не думаю. Я знаю, что он просто великий. Не только режиссёр. Он великий мужчина. «Если обещал, стой ровно». Это его фраза. Он всегда сдерживал своё слово. Он не разменивался на фитюльки. У него были великие цели. И он ни разу не ударил женщину. Даже мысленно. У него был абсолютно свой почерк, своя атмосфера, своя энергетика. Она была цельная. То есть, там невозможно было ничего подкатить к нему, никак. Он своё решал. Он никогда бы не изменил ни одного кадра. Если бы он снимал в Советском Союзе, я не знаю, его бы там, наверно, резали, клали на полку на 10 лет, но он бы никогда в жизни не изменил ни одного кадра. Он ни разу не изменил себе, ни разу не изменил своему вкусу, ни разу не изменил своему дару. Таких режиссёров единицы. Когда ты поняла, что Балабанов — великий режиссёр? После съёмок, когда я уже приехала на «Морфий», посмотрела, как там идёт работа, когда я стала вообще как-то понимать, где я нахожусь, я поняла, что это грандиозно. Потому что я же после фильма «Груз 200» думала, что все так снимают. «Я теперь буду сниматься так каждый год в хорошем фильме». А их-то нет. Ну в смысле, есть хорошие режиссёры, но фильмов-то мало на самом деле и режиссёров мало. И я стала понимать потом по прошествии каких-то лет, что это... вот так происходит, это вот такая встреча... Увидеть в телевизоре: «Я БУДУ сниматься у этого режиссёра!» В 15 лет можно вот так выкрикнуть и выиграть это всё, выиграть свою судьбу, выиграть свою, да, судьбу, потому что это уже как-то вот... Я думала, про меня забудут в контексте этого фильма. Я уже снялась в других каких-то проектах. И «А зори здесь тихие», и какие-то прокатные истории, и сериалы. Нет. Понимаешь? Это прямо она... Она сидит, и она меня вообще определила. Эта история. Когда вы поняли, что Балабанов великий? Тоже есть ответ, как ни странно. Общежитие ВГИКа, то-сё, прочее-десятое. Жизнь эта идёт студенческая. В какой-то момент Лёша мне говорит, что, вот, я тут начал писать фильм по Беккету. Сценарий в смысле. Ну... Так. Беккет — не великая радость для читателя. Ну понял? Модный, но скучный, тяжёлый, сложный и не кинематографический, с моей точки зрения, писатель. Ну, закончились курсы. Он написал, переехал в Питер. Познакомил с Германом. Показал ему «Настю и Егора». Герман сказал: «Ну давай, дебютируй». Подсобил. И вот... Лёша мне показывает, он, видать, дописал этот сценарий, показывает его мне. Мы друзья. Я читаю. Думаю: ну... Ну... Как? Переживать стал за друга, что это будет статичное, какое-то мёртвое кино. Но он этого хочет. Я что? Ну... «Да-да». «Давай». Он побежал всё это снимать. Энергии было. Всё бегом. Снял. Смонтировал. У меня студии не было. Всё это делалось другой компанией. Естественно, позвал меня посмотреть. Герман, Кармалита, я, ещё кто-то. И я, так, пошёл с опущенной головой смотреть этот фильм, потому что, ну, ладно сценарий — а потом-то что-то надо говорить товарищу. И вот где-то в середине фильма, ну или по его окончанию точно, я понял, что Лёша — очень крутой режиссёр. Потому что фильм двигался и жил. Вот из этой вот... Он кинематографист. Не просто формалист, который взялся за модного Беккета... Как-то так, да? Вот там... Как-то решил блеснуть какой-то... Тогда это было модно, тем более, вот это вот... Перестроечное время. Всё запретное давайте, в том числе высоколобое, полузапретное, давайте-давайте, «мы тоже можем». Этот фильм бежал. Он всё равно, понятно... Сложный. Это кино не для всех. [Начинает тихо звучать музыкальная тема вДудь] Я не рекомендую немедленно кинуться найти на Ютьюбе картину и ждать «Брата» или чего-то похожего. Это авторское кино. Но, повторяю, кинематографически он меня прямо пробил. Я прямо так выдохнул... [Музыкальная тема затихает] И, в общем, это был момент моего счастья, потому что друг не то что не подвёл, а просто... [Начинает звучать тема вДудь] [Русские субтитры — Семён Гальцев] У тебя есть какая-то глобальная цель на кинокарьеру? Глобальной нет. Хочется не опозориться. В твоём интервью Баженов сказал такую фразу, что, типа, все дети известных режиссёров или известных кинодеятелей у нас в стране обсераются. Ага? Мы с братом придумали шутку, что надо было ему ответить в видео, написать, что мы... «Привет, мы дети Балабанова! Йоу-йоу! Мы такая гопота! Ты чё базаришь?» — Ну шутку такую придумали. — Ага. Вот. Но хочется конечно не опозориться. Не быть, как... кто-то. Не поэтому ли ты пошёл не на режиссёра, а на немножко..? А я считаю, что нельзя пойти на режиссёра в 18 лет. Режиссёром нужно, там, с... Мне кажется. Если только из тебя прямо не прёт талант, как, например, автор фильма «Теснота». — (Дудь) Кантемир Балагов. — Да. Он чуть старше меня, если не ошибаюсь. Он снял очень крутое кино. Вот если у тебя нет прямо идеи или тебе хочется что-то сделать, рано пока. — (Дудь) Освоить одну профессию... — Да. Как минимум, да, и очень много примеров, как из художников становились режиссёрами — или наоборот. — (Дудь) А, такое бывало? — Ага. Ну, мы тебе можем только удачи пожелать. — (Дудь) Спасибо большое! — И тебе спасибо! — Спасибо.

Ad Х
Ad Х