🏠

Орлов – комедия русской хтони / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Орлов – комедия русской хтони…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Ух, ничего себе! — Вот такой мужик! — А-а-а! Я кремлеботом был! (смеется) Вперед, Россия! — Отлично. — Обязательно бахну, но позже. На самом деле, будет прикольно. Я больше чем уверен, будет прикольно. (музыкальная заставка) Я, кстати, родом из деревни небольшой. У нас там у молодежи было особое развлечение: мы собирались все вместе, и значит, кто быстрее сядет в тюрьму — нам очень нравилось. Мы так развлекались, и мой товарищ выиграл, и он вышел очень крутой. Говорит: «Я теперь больше не Саня. Я теперь Лыжа». (смех) Ну, потому что «тюрьма-старушка дала ему погремушку» — это тоже он сказал. Я… откуда это могу знать? И Лыжа мне говорит: «Кто ты по жизни?» А мне 12 лет, я хуй его знает. Я… ну… — Тебя часто называют Юрием Быковым от комедии. Как ты к этому относишься? — Мне льстит это, потому что мне нравится, что делает Юрий Быков, но это скорее всего из-за каких-то… Какого-то подбора тем. И его кино мне нравится, но не во всех аспектах, потому что чаще всего… Мне кажется это слишком. Слишком горестно. Мне очень тяжело такое дается. Я просто такой человек, эмоционально сильно зависим. То есть, понимаешь, что я, если какую-то эмоцию испытываю, и в этот момент, допустим, какой-то запах будет яркий, и эта эмоция негативная, я буду этот запах избегать всю жизнь свою. — Как, например, у тебя запах кальяна ассоциируется с провальными выступлениями? — Да. Да-да, сто процентов. Э-э, вот так. И допустим, некоторые фильмы Юрия Быкова… Такой ассоциативный вообще ряд у меня возникает в голове, и так ярко я начинаю переживать из-за того, что я вижу на экране, что мне очень тяжело дается. Я могу на три дня выпасть. Представляешь, на три дня мне будет грустно. — Но сравнение, потому что у тебя комедия русской хтони. — Наверное, да. Наверное, да. — Как так получилось? — Потому что… Я не знаю, я не хочу говорить высокопарно, но возможно это произошло, потому что я перестал от нее бежать. Это мой Веном такой внутренний, знаешь, который-- — Бежать от хтони? — Да-да-да, я ее стеснялся. То есть, я вот эту хтонь, как ты говоришь, — вот это всё, я ее стеснялся, что… Я думал, что это не круто быть небогатым, понимаешь? Мне даже иногда было ну, то есть не очень приглашать домой к себе каких-то там знакомых и так далее. Потому что ну я думал, что всё, что меня окружает — вот это всё… Так называемая Балабанщина, вот это знаешь: вот эта пачка соды, вот эта какая-то грязная плита или что-то такое и всё и вот. И я от нее бежал, я постоянно бежал от этого. Но потом в какой-то момент, я перестал от нее бежать и как бы постарался раствориться в ней, и я понял, что она… что если ее нежножко видоизменять, э-э она крутая и стильная. Я абсолютно не испытываю никаких теплых чувств к месту, где я родился. Абсолютно нет никакого желания туда поехать. Абсолютно очень мало воспоминаний теплых оттуда. (Дудь) — Слушай, а я правильно понимаю, что по дороге в Депутатский не доехать? Только воздухом. — Летом — да. — А зимой? — А зимой по замерзшей реке. — То есть, просто по льду ты шарашишь либо на тачке, либо на-- — Да, а есть такая еще тема — наледи называется. Это начинается весной. У меня батя так ездит. Это когда они ездят на свой страх и риск, это когда река начинает потихоньку вскрываться, и из нее валит пар. И ничего не видно типа на протяжении, там может, минут 30. Вот они едут и вообще ничего не видно. И они просто прямо едут очень медленно. — М-м, человеческая жизнь очень ценится в Депутатском. — Да-а. Как в Африке примерно. — Ты не был там 10 лет. — Да. 10 лет. Последние, наверное, лет пять… Мне прям кошмары снились, прикинь? Ну что я просыпаюсь, и я не уехал, на самом деле. — Кошмары, что ты просыпаешься в Депутатском? — Ну я просыпаюсь, и я вот в окно смотрю, а там Депутатский. (смех за кадром) — Блин, Серег, у нас же программа про любовь к Родине. — Да. — Что ты здесь делаешь тогда? — Не ну, ты посмотришь, там любовь в другом абсолютно. Она просто деформирована, она другая, не такая, не просто типа: «я вот люблю и вот это — и полянку, и лесок». Это по-другому немножко. (бортпроводник) — Дамы и господа, начинаем подготовку к взлету. Просьба занять свои места, убрать откидные столики, опустить… — Как он сложился, а?! — На самом деле очень-очень непривычно вот это все. Я никогда не видел, чтоб снижались вот так. — Серег, скажи,что страшнее: якутская дискотека или вот такое снижение? — Не ну, дискотека конечно же, ну чува-ак. — Слушай, а какие тут порядки? — Сейчас здесь у входа выпустят. — А багаж где? — А где багаж? Багаж вон тут. Это всё остатки советского прошлого. (Дудь) — Мы в твоем родном поселке. Якутия, Депутатский. — Да. — Ты не был здесь с первого курса института. — Угу. Во-первых, сюда очень дорого ехать, проще съездить в Европу. — Не только в Европу. — Да, не только в Европу. Вообще куда угодно проще съездить. Во-вторых, потому что ну мне всегда было страшно сюда возвращаться. Здесь н-н… много очень негативных воспоминаний. То есть, есть конечно же и позитивные. Я не буду сейчас тоже, что только негативные, но негативных много тоже. — Я когда слушал твою историю про Депутатский, я всегда думал, ну сколько-то это преувеличение. — Угу. — Но первый, кого мы встретили, подходя к твоему подъезду, это был какой-то твой старый кореш. Он сказал: «Здорово!». Я говорю: «Здорово!» И второе он говорит: «Чё это за хуйня у тебя на зубах?» — Вы не виделись 10 лет и он первые свои слова-- — Да. — В общем, центральная площадь поселка Депутатский. Сцена, на которой проходят всякие массовые мероприятия.

Я вот на ней постоянно был там этим… скоморохом. Петрушкой там на 1-е мая выходил и говорил: «Что там, честной народ?!» — развлекал. Это вот русский флаг, якутский флаг, Я вот на ней постоянно был там этим… скоморохом. Петрушкой там на 1-е мая выходил и говорил: «Что там, честной народ?!» — развлекал. Это вот русский флаг, якутский флаг, флаг Улуса нашего сельского и флаг, получается, и герб поселка Депутатский. На нем сопки, олень и вот олово там, золото. Это местный променад. Пожалуйста, можем туда подойти поздороваться, если хочешь. Здорово, мужики! Как жизнь? — А? — Как жизнь, а? А? — Сердце болит. От любви? Вот это — стройка, где мы играли. «Демоны». Знаешь такую игру «Демоны»? Это когда ты должен догнать чувака и держать его 10 секунд, чтобы он тоже стал демоном и гнался за другими. Насмерть играли буквально. Просто насмерть! Можно было разбиться. Короче, можно сюда забраться. И сюда забирались, и были люди, которые боялись высоты. Я, сколько я помню, да, её так можно было раскачивать, и-и испытывать смерть на прочность. Ты можешь типа вот так сесть и вот так сидеть полдня. Потом тебе надоело, — ты раз, спустился. Это Байана — бог леса и бог вообще там всех животных, леса, покровитель леса. Даже те, кто не сильно верит в язычество, все равно ну поклонение этому богу производят. Это когда ты зажигаешь огонь — костер разжигаешь — и кормишь огонь, кидая в него разного рода еду. У меня отец там, я бы не сказал, что он язычник, но вот он тоже кормит огонь, потому что ну он тоже часто бывает в лесу, часто бывает в тайге. А там хочешь, не хочешь, будешь верить, потому что если у тебя ломается машина в 40 градусов морозы посреди тундры, тут как бы надо верить в какие-то высшие силы. — Мы зашли на… в паблик ВКонтакте Депутатского и наткнулись на объявление, что в Депутатском продается квартира за 50 000 рублей. — Угу. — Это правда?! — Такое может быть, но видишь… Такое может быть, но когда мы это сказали, по-моему, моему отцу, типа вот ты сказал 50 000 рублей. И он такой: «Да не, ну это неправда, ну. Не ну не 50, ну 150. Ну понимаешь, ну типа… Типа вот так: «Ну какие 50?! Ты чего? Это копейки. Вот 150 еще же можно рассматривать». — Квартира, в которой живут твои родители, как я понял, стоит около трехсот. — Ну они говорят так, да. Я думаю, ну может быть и 300. Ну можно сторговаться, я думаю, 250 нормально. Бери, Юра. Бери! В этом удивительно красивом месте Вологодской области снимался последний фильм великого русского режиссера Алексея Балабанова «Я тоже хочу». По сюжету пять очень разных героев: музыкант, бандит, друг бандита, старик, отец друга, и девушка-проститутка едут из Санкт-Петербурга к загадочной «колокольне счастья», чтобы счастье обрести. В роли «колокольни счастья» выступила на тот момент уже полуразрушенная колокольня Запогостской церкви. Она за моей спиной. Церковь была построена еще в начале 19-го века, но в 1930-е ее закрыли и разорили, а в 60-е она попала в зону затопления. История создания «Я тоже хочу» получилась такой же мистической, как и сюжет фильма. По сути, Балабанов предсказал в этой картине свою смерть: его герой, который появляется в фильме ближе к концу и представляется, как кинорежиссер, член Европейской киноакадемии, умирает от сердечного приступа. Через год после съемок фильма Балабанов уйдет из жизни от острой сердечной недостаточности. А ровно через 40 дней после его смерти колокольня Запогостской церкви обрушится окончательно и упадет в воду. Посмотреть фильм «Я тоже хочу» можно в новом онлайн-кинотеатре от МТС — KION. В библиотеке KION`а уже собралась большая коллекция фильмов и сериалов самых разных жанров. Каждый месяц KION выпускает два оригинальных сериала или фильма собственного производства. И вот некоторые из премьер, которые уже случились: сериал «Секреты семейной жизни» черная романтическая комедия про молодую семейную пару, переживающую кризис отношений; сериал «Немцы» — антикоррупционная история про журналиста-оппозиционера, который из-за финансовых трудностей идет работать на своего врага и становится пресс-секретарем мэра; «Дуров» — документальный фильм про основателя ВКонтакте и Телеграма, авторы — студия «Амурские волны» — одни из главных документалистов России. Из самых последних премьер: триллер-детектив «Хрустальный» и драмеди «Клиника счастья». А посмотреть всю подборку фильмов и оригинального контента, и оценить KION можно по ссылке в описании. По промокоду: VDUD — вы получите два месяца бесплатного доступа к контенту KION по подписке «Супер». И это доступно для абонентов любых операторов. Переходим, регистрируемся и пробуем новый онлайн-кинотеатр KION. — Ну вот это получается квартал «А» — один из заброшенных кварталов, именно вот жилых, бывших жилых. То есть, если мы туда посмотрим, там остался жилой квартал «Б», сейчас просто «Арктика» называется. А это вот здесь до первого взрыва на электростанции везде жили люди и планировали, кстати, жить хорошо, потому что, видишь, строили большой ДК с кинозалом. Вот это ресторанный комплекс, получается: ну большие банкетные залы, большой был цех производства, склады и так далее. — Чтобы есть вкусно и бухать? — Чтобы бухать, да. Здесь вообще вся знать отдыхала.

А-а… вот у кого, людей, деньги были, здесь были деньги — они здесь отдыхали. А это видишь, как бы большой супермаркет был такой. — Реально магаз? — Да, вот такой большой, как Ашан типа. А-а… вот у кого, людей, деньги были, здесь были деньги — они здесь отдыхали. А это видишь, как бы большой супермаркет был такой. — Реально магаз? — Да, вот такой большой, как Ашан типа. Это детский садик «Сказка». — А-а. — Вот и «Сказке» конец? — Да-а, «Сказке» конец. Давно наступил. Можно даже загуглить до сих пор фотки, как люди здесь с колясками там ходили, гуляли — жизнь кипела. — Слушай, даже жутко немного подходить. — Да. — Мы были в похожих местах, когда Колыму проезжали. — Ага. — Вот, но именно к жилым домам мы не подбирались. Давай объясним, почему вот так. В Депутатском 30 лет назад-- — Почти город был. — Сейчас здесь живет 3 000? — Да меньше-меньше, меньше. Это две с половиной официально говорят, но меньше. Ну ты же видел, ну нет тут 2-х с половиной тысяч населения. — А что произошло? — Две аварии крупные, одинаковые причем. Две одинаковые аварии: на электростанции повзрывали дизеля. И поселок дважды за свою историю остался без… посреди зимы в сорок градусов мороза остался без света, отопления и воды. И вот это всё превратилось в коробки. Просто, ну, бетонная коробка, в которой ты замерзаешь. И отсюда люди начали массово уезжать. — Твои родители же застали и то, и то? — Мои родители — и то, и то; я только вторую. Я, значит, иду, и резко стало темно. Вообще темно, ни одного фонаря. Вообще резко темно стало. А потом пришел домой, и когда сообщили, что еще раз взорвалась электростанция, я тогда в первый раз увидел, как взрослым страшно по-настоящему. И вот с этого дня началось вот это вот трехмесячное заточение в зиме именно второй аварии, которое я помню. Смотри, вот просто представь: у вас нет отопления, у вас нет электричества, у вас нет воды, постепенно в квртире начинает всё холоднее холоднее и холоднее. Люди начали доставать эти буржуйки, просто тащить их в квартиру — печку, дровяную. И трубу просто в окно вот так. Ты можешь заметить на некоторых домах остатки… Над окном остатки гари — это всё из-за этой трубы потому что. И то есть, людям было абсолютно плевать, что наверху тоже живут люди. Было всем на всё плевать. Главное — чтоб было тепло. Некоторые люди прям задыхались, потому что ты мог лечь спать, гари не чувствовать, а внизу люди долго не спали и топили печку. Ты просыпался от того, что задыхался. — На улице при этом минус 40? — Да минус 40. Да-да. — И нет воды даже? — Вообще ничего. — То есть помыться, сходить в тубзик — всё это откуда берется? — Э-э… воду привозили с… там вот с… …с реки. Эти привозили глыбы: просто приезжала машина в каждый двор, приезжала машина и выгружала кучу льда. Люди ходили брали этот лед и-и-- — В ванну к себе складывали? — Не в ванну. В ванне тоже холодно, он там не расстает. На буржуйку ставили ведро, и топили так воду. А туалет: если у кого-то две комнаты, одну делали под туалет. Потому что туалет-туалет нельзя пользоваться, ведро ставили во вторую комнату. То есть, вот ты был у нас дома, вторая комната была туалет. Просто туалет. То есть, мы оттуда всё вынесли, там стояло только ведро. И мы ходили туда, потому что ее можно было чуть-чуть подразогреть. То есть, ходить в туалет, когда минус 40 тоже не очень приятно. — И сколько это было? — Три месяца это продолжалось. И три месяца это продолжалось жестко. И потом еще пару месяцев, наверное, это продолжалось с включением света по 2 часа в день. То есть, люди знали, когда включат свет, поэтому успевали за это время готовить, допустим, телевизор опять же можно было посмотреть. И еще включали так удачно: с 12-ти там, по-моему, до 2-х — я мог посмотреть там мультики на ТНТ или там, не знаю, на Первом канале. Но это было спасение такое, потому что о других развлечениях вообще речи не идет. После первой аварии стало хуже. — А-а. — И все понимали, что и после второй не станет лучше. И все понимали… Еще же всё шло к тому, что когда Союз развалился, все блага здесь быстро поурезали. — М-м. — То есть, все вот эти зарплаты, северные надбавки — они все потихонечку-потихонечку сходили на нет. И авария стала катализатором — люди уже понимали. Всё понимали, что всё идет здесь ко дну, и просто бросали и уезжали. Те, кто поумнее, уехали до аварии, а для некоторых авария стала отправной точкой. Они такие: «Ну всё. Если сейчас плохо стало, вот это восстанавливать уже никто не приедет. Всё. Там уже не до этого. Там в Москве по Белому дому из танка стреляют, куда там до Депутатского. Ты че?» Я бы вас сразу типа списал, что вы приезжие с камерами, потому что вы даже еще одеты сильно по-другому, не как местные жители. То есть: слишком синяя куртка, слишком приятный бордовый цвет. И я бы подумал, что возможно вы приехали на несколько дней, а то и на неделю. И я бы подумал, что возможно, я вас встречу на дискотеке, потому что всех приезжих я встречал на дискотеке. Потому что настолько здесь люди на стену лезли от того, что нечего делать, что они такие: «Ну тут дискотека какая-то есть, пойдем хоть туда, блядь, сходим». Мне вообще, на самом деле, такие знакомства, знаешь, как помогали? Для меня вот, когда я в школе учился и на дискотеке встречался с приезжими людьми, это как глоток воздуха всегда был, потому что я чуть ли не спрашивал типа: «Там у людей-то глаза такие же, как у нас? Два? Вот так расположены?» Ну то есть, ну понятно, нет. Это я утрирую сейчас, но я прям спрашивал: как там. Я прям… Мне настолько было интересно, как люди живут в другой части России.

Что вот вон там чувак говорит там: «Я, допустим, из Иркутска. У нас там в Иркутске типа вот так и так». Я прям жадно, я прям типа вопросами: «А это прям у вас вот так вот? Прямо кафе? Прямо и всё?» Что вот вон там чувак говорит там: «Я, допустим, из Иркутска. У нас там в Иркутске типа вот так и так». Я прям жадно, я прям типа вопросами: «А это прям у вас вот так вот? Прямо кафе? Прямо и всё?» Они такой: «Да, еще вот у нас набережная там»-- — Суши. И суши там условно. И я такой: «Да, расскажи!» То есть, мне было интересно: «Че вот, прям вот так вот?» И всё это рассказывал. Я поэтому, я до сих пор по Москве хожу… Я до сих пор по Москве хожу, я клянусь тебе, я вообще не преувеличиваю! Я до сих пор вот на эти все вывески, на все вот эти… Вывеска Макдональдса яркая или что-нибудь еще — я прям могу остановиться и смотреть. До сих пор вот это… А экран на Арбате висел когда, я прям… Там когда какую-то рекламу показывали каких-нибудь духов, я прям чуть это прям. А еще смотри, Сань, достопримечательность. Я тебе забыл рассказать. Третий подъезд отсюда. Один тип знакомый, короче, набухался и зачем-то угнал трактор с автобазы К-700. Большой трактор. Зачем-то он его угнал. Не знаю, ни девчонок на нем не покатать — ничего. Он его угнал. И, значит, поехал вот так по поселку, поехал-поехал-поехал, и что-то ему видимо надоело и он впоролся и снес этот… подъезд просто так. И завалил трактор, выбежал из него и побежал. Куда-то побежал. Я не знаю куда он побежал: бежать здесь некуда. Здесь с этим вообще, если посмотришь — бежать некуда. Если я вот сейчас скажу: «Юра, беги от меня» — тебе от меня убежать вообще некуда. Так вот он сбил этот подъезд и, значит, побежал. Его сразу же схватили — что-то ментов вызвали. А мы в этот момент в школе были, и мы все из окна школы увидели, как он этот подъезд снес. Закончились уроки. И мы всей школой пошли туда фотографироваться на фоне трактора и сбитого подъезда. У меня даже есть фотка, где мы втроем с моими корешами стоим и фоткаемся, как на фоне достоприечательности — снесший подъезд. — Для чего ты делаешь «СУП»? «СУП» — это видеожурнал. — Угу. По сути, путевые заметки Сергея Орлова. Местами прям очень классно. — Спасибо, это… и-и… Мы очень любим этот проект с Серегой. Серега Шепа — это мой оператор. Мы так с ним сработались в плане… Типа знаешь, почему он такой классный получается, как нам нравится, потому что это вот… Бывает такое, что я такой: «Блин, Серега!» И он такой: «Я снял». И я еще могу ему, понимаешь, какие-то вещи скидывать. Я ему говорю: «Ну вот этот кадр не дышит. Понимаешь, он как будто не дышит. Он как будто мертвый лежит. Можешь сделать так, чтобы он дышал?» Он такой: «Я понял». И он мне скидывает, и я такой: «Бля, всё. Вот этот дышит». Когда мы были в Иркутске, он сделал выпуск из Иркутска, потому что он оттуда родом. И я знал, я это сразу понимал, что вот этот выпуск для него будет высказыванием. Я до сих пор вот говорю, и у меня до сих пор как-то. Этот фильм я посмотрел. И что он, что я: мы как-то оба так любим вот именно вот эту Россию, что мы любим в России, что вот эту обыденность. Вот как-то в этом мы сошлись, потому что как будто бы обыденность — это такая главная черта, мне кажется, самопознания. Тебе нужно научиться ценить свою обыденность, чтобы дальше было гораздо ярче всё. Потому что, ну, ты становишься в таком внутреннем умиротворении, когда начинаешь ценить обычные вещи, обыденность, свою жизнь просто бытовую; когда она начинает тебя восхищать; когда ты ищешь какие-то стильные вещи в… …чайном пакетике типа. И если ты смотришь под этим углом, а Серега так смотрит. И мы в этом с ним сильно сходимся, и такие: «Блин, круто. Вот это круто!». — И название магазина насколько в тему, да? — «Мираж». Да-да, сто процентов. (смеется) Мираж остался только от былой жизни. — Не, давай зайдем. Вопрос куда. — Да давай в «Мираж» и зайдем. В целом разницы нет куда: тут мутанты везде одинаковые. Только аккуратнее, это самое, в кроссовках, товарищи, везде-- — Гвозди. — Гвозди везде. Я несколько раз протыкал ноги. Вот смотри: «прежде чем звонить, подумай, нужен ли ты здесь». — Думаешь тех времен? — Конечно. — «Мужчины умирают первыми». Ну-ка что тут? — Да, газета какая-то, я не знаю. А тут вот смотри, что-то про Украину, да? — О-о! — «На свободной Украине неладно. — «Неладно со свободой слова». Блин, какой это год? — Самое главное, как актуально: белорусов надо перевоспитать. 90-й год. — Слушай, а у нас всё по спирали или в целом даже не меняется? Или… скорее всего не меняется. — Если что, мы в магазине и даже здесь не по себе. А в квартиру идти прям совсем страшно. — Я когда захожу в место, которые бросили. И если там что-то происходило, или жизнь какая-то происходила, мне не жутко, мне скорее трепетно. — А-а. Я поэтому очень люблю какие-то древние всякие церкви особенно. Особенно вот, где большая энергетика человеческая была, где люди приходили со своими там проблемами или, наоборот, были очень вдохновлены в то, во что говорят или в то, что делают. И если это всё еще заброшено, то это, мне очень нравится. Решеточки, чтобы не воровали в магазине видимо. — М-м. — Система отопления. — Жуть. — Всё, как я и предполагал.

Смотри: сапоги. Ты думаешь, их принесли сюда? Нет. — Слушай, ну это прям атрибуты человеческой беды, человеческого бегства. Да. Фотообои, допустим, конечно же остались. Смотри: сапоги. Ты думаешь, их принесли сюда? Нет. — Слушай, ну это прям атрибуты человеческой беды, человеческого бегства. Да. Фотообои, допустим, конечно же остались. Вот кто-то на фоне этих фотоальбомов чаевничал. Пожалуйста, красотень! Лес. Каких здесь не бывает, кстати, в Якутии, леса. О! Музыкальный инструмент, который несли и не донесли. А вот это уже жутко, да? (смеется) — Ты сейчас саундтрек к нашей прогулке пишешь? — Да-да-да. Смотри. Серега, сзади! Это кто-то, значит, отсюда уезжал. Это точно сюда не принесли, ну, очевидно-- — Они спускали-- — Потом ебнулось оно. — Они подумали: «Нафига нам дальше это вытаскивать». И просто оставили это навсегда. — Скорее всего, да. — Ну это же навсегда. — Скорее всего, возможно, они прислонили это к стене, чтоб можно было проходить. Не вот так бросили: оно потом со временем вот так упало. А, может быть, и просто вот так бросили. — Дом треснул! — Треснут. Треснул, да. Тут, кстати, вот поставили знак, мол… Это вот уже современный знак, типа мол, «дом разрушается». — Та-ак. — Как будто бы (смеется). — Как будто это и не ясно было. — Да-да-да. То есть, они просто знак повесили. Ты посмотри, насколько странный знак, потому что на знаке с дома падает красивый балкон. (смеются) —Ты когда приходил на подкаст на «Канал имени Илона Маска», и там в общем природу обсуждали. И там замечательный есть диалог. — Вот мой дом. Я делал ровно… ну где-то 600 метров — я в Тундре. Ну. — Офигенно! Да бля. — Офигенно! — Ну хорошо, съезди блядь. Это не офигенно! Слушай, нужно быть, я не знаю, наверное, другим человеком, чтобы восхищаться именно северной природой. Я понимаю, что многие не разделят мое мнение. Но северная природа очень сильно специфическая: очень маленькие деревья, очень много комаров, очень холодно! Ну холодно 9 месяцев. 10 месяцев холодно. Ну это вообще. Это чего? Холодно. Ты постоянно замерз. Ты постоянно в куртке в этой сраной, а куртку… А еще меня всегда, знаешь, что меня напрягало? Даже не то, чтобы напрягало, но куртку… В детстве тебе же не покупают типа три-четыре куртки. Тебе покупают там куртку на два года. И фактически ты за два года 20 там месяцев ходишь в одной и той же куртке. — В одной и той же вещи. — Да! И мне ну просто так надоедала эта куртка! Я просто всегда радовался, когда можно было ее снять, потому что… Куртка — бе-е. Она достала тебя, эта куртка, понимаешь? Ну ты же можешь там поменять штаны, там, или майку. А куртку ты поменять не можешь, потому что она у тебя одна. — Мы в подъезде, где ты провел всё детство. — Да-а, тут моя бабушка жила в 35-й квартире. — И ты всё здесь исписывал на стенах? — Ну много чего писал, да. Вот допустим, «Кино» Цоя — это я написал. Ну вот допустим, «Серый — лох» — это про меня. Ну кто-то написал: типа мои кореша. — Я видел еще в подъезде твоих родителей «Орлик — лох». — Да. Ну это… — Это тоже про тебя? — Да я в целом не пользовался популярностью (смеется). Писали, что я лох. Я не был модный, но я и не был там таким… Я, то есть, очень легко находил общий язык со всеми. — Ага. — То есть, я общался, но модные и крутые чуваки были только те, кто мог дать по еблу. — Ага. — Это крутые чуваки считались. И вот, допустим, там в моем классе учился второгодник. Вот он был там самый крутой в школе. Он свой авторитет заработал, когда в 8-ом классе вырубил дембеля. — Восьмиклассник вырубил дембеля?! — Вырубил дембеля, да, пьяного. — Пьяного? — Да. — А-а… — Ну и потом он открыл в себе талант бить людей. И он прям активно им здесь пользовался, зарабатывал себе авторитет с ним прям. С ним за руку здоровались вот так вот чуваки взрослые с гаража. Ты че? С гаража! А еще я очень любил Slipknot. Да я вот писал тут, видишь? Видишь, я рисовал их номера. То есть, они же выходили на сцену: у них у каждого были номера. Типа: Джои Джордисон, Кори Тейлор. А ну вот еще я писал названия своих групп, любимых. — О-о-о! Тебе нравились Sum 41? — Да-да-да, мне еще-- — О-о, у тебя прям панковский состав был. Всё как полагается. — Ну, че, какие кассеты были, то и любил. — М-м-м. — Ну вот в плане, такую музыку я всегда любил. — Похоже на соцсети тех времен, хотя соцсети-то уже были. Я тебе скажу, что там внизу еще, если мы спустимся вниз, там есть, прям как в соцсети, заметка. Вот она. Тут прям про такой… прям, знаешь, месседж! Месседж! Про отношения на расстоянии. То есть, представляешь, что человек провел типа минут пять, может, пока это писал. То есть, наверняка у него затекала ручка. И он стоял вот так, прям так руками дергал. — Да-а! Слушай, ты вот… А ведь это реально из-за того, что плохой интернет. — М-да, я думаю. — Ну просто я не вижу другого смысла. Ведь очевидно, человек это делал, чтобы поделиться с кем-то своими мыслями. Поделиться и обратить, наверное, какое-то внимание. Но на стенах мы писали, наверное… На стенах… Смотри: тут же еще вот признания в любви. Я вот, на самом деле, помню их больше, то есть я точно писал что-то тут кому-то.

Еще это потому что вот в подъездах тусовались, и ты как бы напрямую сказать не можешь, а ты вот на стене написал. И ты знаешь, что в этот подъезд придут попить пиво, и такие: «Ага, вот» Еще это потому что вот в подъездах тусовались, и ты как бы напрямую сказать не можешь, а ты вот на стене написал. И ты знаешь, что в этот подъезд придут попить пиво, и такие: «Ага, вот» — послание закинуто. То есть, она теперь хотя бы в курсе твоей симпатии. Вот ну прям в подъезде написать. — Романтика. — Да. — Меня шокировала деталь, что один из чуваков здесь бросил девушку, потому что узнал, что она в предыдущих отношениях делала парню минет. — Да, да. И что чуть ли… Что есть компании, в которых девушкам, про которых знают, что они делали минет, кружки чуть ли не помечали. — Ну это такое да, было, когда я здесь учился, такое было. То есть, я не был в компаниях, где девушкам помечали кружки. Но вот типа сам факт, что, если ты целуешься взасос там с девушкой, которая делала минет, и известно кому. Да, то есть, допустим, я знаю кому, ну или мне делала, допустим, минет эта девушка а потом вот мой там товарищ с ней сосется, то конечно это поднимется наружу и скажут: «Ты че, фаршмак». Ты фаршмак ну типа — тут такое было. — При этом ему она могла бы делать минет? — Да, я думаю да. Это какие-то двойные стандарты. Это вот… Ну, я надеюсь, что сейчас такого здесь нет. Но буквально типа 15 лет назад такое было, и так говорили. Я думаю, не только в Депутатском так. В таких похожих местах тоже такое бывало. — Слушай, а люди из чата… «Куннилингуси». — Угу. — Это же ну просто как бы нерукопожатные ни в каких смыслах. — Абсолютно. Абсолютное вето на вас. Абсолютное. — М-м. (смеется) Как ты воспринимал оральный секс после этого, когда ты взрослел? — Мне было тяжело, правда. Было тяжело: у меня стоял стоп очень долго. — Не, давай для начала… Нет. Я сейчас ни кого не собираюсь в нашу там веру оборачивать и всё остальное. — Нет. — Давай начнем с простого: у тебя стоп даже на минет стоял? — Да! То есть, я вообще… То есть, ты понимаешь, у нас был прям разговор с женой. Уже с моей женой на тот момент был прям разговор. То есть, когда это была не моя девушка, допустим, когда я был там холост, и была просто девушка там на пару дней-- — На какие-то отношения короткие. — Да-да-да, короткосрочных — тогда можно. Но когда твоя типа женщина, там у меня были такие вообще типа: «Да это же!… А это же, детей как будешь наших целовать?» Вот такие, понимаешь, были стопы. И у нас был прям разговор, потому что у меня вот эти… Ну, то есть несмотря на то, что я всегда хотел и пропагандировал более открытый взгляд на мир, у меня у самого шторы очень долго открывались, и в плане этого тоже. Прям, ну то есть был разговор, где мы это обсуждали. И я такой: «Ну я не знаю даже. Как-то… Что-то как будто бы это самое и…» А сам я… Это вообще. Мне пришлось прям крепко выпить, понимаешь, чтоб переступить вот в это, вступить. То есть, я такой… Ну прям… — Вступить в чат? — Да-да-да. Прям пришлось крепко выпить, что я такой: «Ну всё. Пацаны, это… Прощайте, пацаны, прощайте». — Не страшно оказалось? — Да вообще не страшно, а оказалось прекрасно. Даже я еще оказался в этом невероятно хорош инстинктивно. (смеются) — Ты проехал несколько раз Россию с туром. Что главная проблема в России сейчас? — Не анализируя с точки зрения каких-то проблем типа: характера политического, социального и так далее, мне больше важно, что люди испытывают эмоционально. Вот, что мне важно, что они чувствуют на местах, что они говорят. Когда они не говорят про то, что «блин вот у нас дорога разбитая, вот дорогу построили» — мне не это важно. Мне важно, что он говорит, когда разговаривает на вот языке эмоций; когда он отзывается о своем родном районе; когда он отзывается о местах, которые ему близки и так далее; когда вот он начинает рассказывать какие мелочи, разные истории, которые связаны с его детством или связаны как-то с жизнью его в корне. Мне вот это важно. И мне кажется, я понял, что… Почему я, кстати, перестал еще бежать от бедности условно, потому что богатство, оно в России одинаковое. А бедность — многогранна вообще сильно. Она огромная. То есть, ну ты смотришь на то… на вещи, которые порождает бедность, на какие-то изобретения, которые, ну то есть по факту из-за бедности люди начинают выдумывать что. И ты такой: «Вау. Ва-ау! Просто обалдеть». — А богатство одинаковое? — Да богатство какое-то одинаковое пока что. Я думаю так. Я не знаю. Конечно можно придраться к этому и сказать, что типа: «Да нет, что там. Всяким всё разное, можешь позволить». Но теоретически оно одинаковое, понимаешь, даже богатые люди. Вот смотри: богатые люди в Москве, ты посмотри на них. Вот так собери 10 человек богатых молодых людей в одной комнате. Они даже одеты в одно и то же. Они одеты плюс-минус в одно и то же. Это одинаковые люди, потому что это статус их. А бедных людей возьми 10 — это вообще кто во что горазд. Это потрясающе! Это такой контраст. Ты посмотри: эти там… кто умеет в секондах вообще шарить, так это вообще самые стильные люди в мире.

Ты посмотри, это же просто… Посмотри: открой ТикТок. Это просто люди, которые пытаются подражать вот этому, всей роскоши, они одинаковые все. Одинаковые вот эти кроссовки. Вот эти Yeezy у всех просто!… Ты посмотри, это же просто… Посмотри: открой ТикТок. Это просто люди, которые пытаются подражать вот этому, всей роскоши, они одинаковые все. Одинаковые вот эти кроссовки. Вот эти Yeezy у всех просто!… Вот это: одинаковые машины, одинаковые футболки, какие-то вот фотографии одинаковые! Все хотят вот быть одним каким-то большим богатым русским (смеется). Знаешь, во всей этой роскоши… А бедные люди — это не то, что бедные, а люди, которые не имеют доступа к роскоши, не имеют доступа к ЦУМу. Это вообще просто, я в восторге с этих людей. Потому что, когда ты там еще тусуешься там в каких-нибудь барах, да, в московском баре в каком-нибудь, который ну такой дешевый-- — Угу. — Просто выходишь покурить на улицу. Там смотришь: «Вау! Ну это стиль. Это очень круто». Потому что вот он выдумывает что-то. Ему не плевать. Конечно рядом с ним будет стоять чувак, которому вообще насрать. но людям, которым не насрать, и они не имеют доступа к роскоши, но имеют потребность выглядеть круто — это крутой симбиоз. Я тут недавно подумал, что все мы с вами русские люди. Все мы с вами русские люди, мы все генетически бедные люди. Вы не задумывались? Вот в какой стране мы живем, что, когда вы приходите в гости, и в гостях есть посудомойка, мы такие: (за смеется) «А где у вас отец работает? Ну…» Да не дай бог еще увидеть робот-пылесос, блядь, ну вы что. Потом: «И что, у вас и яхта, блядь, есть?! Предметы роскоши!» Якутские холодильники. Я не знаю, как они правильно называются, здесь в Депутатском их называют «якут». Но это вот такие вот железные коробки, которые выглядывают на улицу. И в минус 40, в минус 50 всю зиму, а это почти 10 месяцев в году, они функционриуют, как надо. Вообще в них хранят вообще всё абсолютно: там мясо, рыбу, кто-то там… Да можно борщ просто взять поставить туда, и он там. И он остается холодный. — Открываешь. — Неудобно. — Ящик, полочка. Туда вот всё складываешь. — А зимой он морозилкой становится. — Это зимой, да. — Это морозильная камера. — Как морозильная камера. — «Я зациклен на еде. Если я невскусно пообедаю, я по-настоящему расстроюсь». Жендос, внимание. «Я из-за этого ненавижу Саратов! (смеется) Я там два раза невкусно поел». — Прошу прощения сразу у любителей Саратова и в том числе у Евгения, с которым я не знаком, вашего редактора. Но, к сожалению, это уже трижды повторилось. (смеясь) Это было трижды. И третий раз я невкусно поел в Саратове. Я могу рассказать еще почему. Это еще исходит из того, что вот смотри: мне 27, 17 лет я прожил здесь из них, из 27 — это большую часть своей жизни. Здесь нет никакого общепита, ты сам видел. Здесь нет кафе. И когда я дорвался до кафе, я начал прям вообще поглощать это всё. У меня есть вообще списки, куда в Москве я хожу, когда мне чего-либо хочется. Я прям могу потратить минут 40, размышляя о том, куда я сегодня зайду. — Вот это ты возвращаешь долги с детства! — Да-да-да. — Слушай, а давай тогда назовем. Пусть подкинем кому-нибудь бесплатно рекламы. Назови три лучших места общепитных в России. Москву давай не считать, потому что ну это неинтересно. — Угу. — Короче, ресторан «Damiani» есть такой местный. Ну мы приехали в этот зимний город, где вообще просвета нет, не было вот в той… и погода еще такая. И случайно я просто пальцем ткнул, типа в Tripadvisor'е я сюда смотрю. Типа: «Сюда». И это лучшее вообще было, что я там вообще видел, потому что там приносили лосось из тарелки изо льда. Я такой: «Это вообще как?!» У меня даже фотки до сих пор сохранились. «Супра». Ресторан «Супра» грузинский во Владивостоке. Просто потрясающе. Там я ел хинкали с том ямом внутри вместо фарша. Там был внутри том ям. — «Бли-ин! А мы-то не обедали, Серег!» — Ну возможно Нижнему Новгороду за как раз-таки ту самую шаурму на Средном. Ты знаешь про нее? — Нет. — Это Шаурма, куда даже «Ревизорро» приезжала. Это самая знаменитая Шаурма в Нижнем Новгороде. И возможно самая знаменитая шаурма в России. Ты когда туда приезжаешь, тебя сразу предупреждают, чтоб ты заказывал себе мини, потому что даже среднюю ты не съешь. А большую — это уже для экстремалов полностью. (музыкальная заставка) Ее родители, знаешь, как переехали? Э-э… Они сидели у себя в Ростове на юге. В Ростовской области сидели-сидели. Приехала женщина с северов, и говорит: «Я вот тут на севере. Здесь вообще индустрия, сейчас деньги… Год за два — всё, льготы». И мамин отец, мой дед, сказал: «Ну закинь за меня удочку там, если обратно поедешь». И она уехала, он вообще уже забыл про нее. Пришла телеграмма в Советском Союзе, что вот вызывают тебя на работу. Они всё бросили там на юге и приехали сюда. — Вам приходилось из-за этого грустить? Что вместо Ростова-- — У меня знаешь, как вот получалось? Раньше… — Тепла-- — Так здесь какое снабжение, Юра, было! Мы приезж… Тут была гречка, тут масло, тут сгущенка! Когда голодовал Ростов и Нижний Новгород, здесь было всё. Вплоть до того, что сюда привозили бананы, черешню. Здесь была сырокопченная колбаса… Здесь рыба, мясо. — Подожди-подожди. — Здесь было всего в достатке. Раньше на север когда вот… — Заказ как назывался? — Здесь был третий поезд. Помните, это, когда в банках. Ну вы, наверное, не помните. Был 1-й пояс, 2-й и 3-й пояс.

Как бы снабжение. — И цена. Вот сюда 3-й пояс как бы… Ну на банках, на консервах раньше такое было. Здесь было завалено всё! То, что не было на материке, там люди как бы-- —Сгущенное молоко! — Здесь на севере было завалено всё. Как бы снабжение. — И цена. Вот сюда 3-й пояс как бы… Ну на банках, на консервах раньше такое было. Здесь было завалено всё! То, что не было на материке, там люди как бы-- —Сгущенное молоко! — Здесь на севере было завалено всё. Как бы основатель севера: всё туда, туда, туда. Здесь мы как бы вообще чувствовали себя нормально. — У меня еще сестра, нас двое. Мы могли себе позволить раз в два года ездить в отпуск оплачиваемый. Прошу заметить, отпуск. Съездить, приехать к бабушкам, к дедушкам там. Объездить всю родню, объездить пол-России наших, ну, родителей, друзей, которые здесь. Моря, горы — везде все. Одеться, обуться и приехать. 4 месяца отдыхали. — Ага. — За два года давали отпуск. Сейчас же не дают. А раньше давали 4 месяца. И приезжали — у бати еще как-то деньги оставались. Вот так нам хватало. — Ваш кот ест оленину? — Да. — Ну да. И сырую рыбу, если вас это удивляет. — Не рыбу, а печень от рыбы! — М-м. Серег, а у тебя? А у тебя? — (Серега) А у меня кот жрет сухой корм. — Женя. — Угу. — Не твой родной отец? — Нет. — Что с твоим отцом? — Он погиб, когда мне было три года в 96-м году. Он умер от передоза. Героином. Это как раз пришлось на знаменитый героиновый бунт в стране. И он попал под этот бунт, под эту волну. Он занимался, так сказать, вот этим всем. То есть, он умер в 22 года. — В 22 года? — Да. Его друзья увидели, что… То есть: они были на квартире, отмечали какой-то праздник. Они увидели, что он… скончался. И закрыли. Ушли, закрыли квартиру. Нашли его через три дня. Там. — Это в Депутатском было? — Да. Я его не помню, если… Я его не помню практически вообще. Какие-то смутные воспоминания, черты лица возможно есть, но они настолько иллюзорны, что я не могу сказать, что я бы узнал его, если бы он зашел сюда. Но я видел его на фотографии постоянно. У нас висела фотография. Причем очень странно, знаешь, у нас фотография, у бабушки у моей, его матери, висела в квартире точно такая же, какая и на надгробии. И я никогда, кстати, об этом не задумывался. Почему они одинаковые, фотографии? Ну это странно. Но бабушка мне часто показывала фотографии. И естественно, как его мама, она скрывала долгое время от меня, что с ним произошло. Но потом мне всё рассказали, и мама рассказала. И-и… Ну вот, к сожалению, так произошло. Он прожил достаточно яркую жизнь, потому что по рассказам бабушки и по фотографиям черно-белым, которые остались у нас дома, я видел, что он был достаточно таким ярким товарищем. Он такой, как душа компании. Там есть много фотографий, где он во что-то переодевался, что-то на застолье показывал, какие-то шутки там, не знаю. Но вот, такой человек. — А когда Женя у вас в семье появился? — Поч… …ти сразу. Может быть, через год. Там такая история у них интересная, понимаешь. Там они в школе встречались с моей мамой. Они встречались в школе, потом папа ушел в армию. И мама вышла замуж за моего родного отца. И потом он погиб. И Женя пришел с армии. И они сошлись, и поженились, и родилась моя сестра. — Судя по тому, что мы видели, ты Женю принимаешь, как родного батю. — Да, я очень люблю, уважаю его. Это человек, который… Ну у нас сейчас стали гораздо ближе отношения с ним, чем были, когда я учился в школе. Потому что он немного не понимал меня, потому что он другой. Он типа про машины, охоту, рыбалку. А я всегда вообще не такой был. И-и… То есть, часто у нас, когда я был в школе, у нас были даже некоторые конфликты. Когда он говорил: «Да приди ко мне в гараж хотя бы, хоть посмотри-то как эта машина-то внутри. Там болтики-то покрути, там винтики». А я куда-то пошел там на свои танцы какие-то. А я там что-то всегда хотел что-то такое творческое. Но потом, когда я уже начал зарабатывать сам после школы и так далее, мы вот так по-мужски с ним начали общаться. И сейчас вот общаемся прекрасно. Он крутой чувак. (музыкальная заставка) Мы здесь даже снимали кино! — (Юра) Которое лежит в ВКонтакте? — Да. — Про что эти фильмы? — Про разборки. — Про всё, что… Про всё, что мы могли вот из поп-культуры какой-то… Про разборки, про наркотики какие-то, хотя у нас их в детстве не было. Какие-то… Про крутых парней, которые решают вопросы. — Пошел отсюда! — Слышь, пацан, вали отсюда. — (за кадром) Это главарь этой шайки. Он не любит, когда ему бабки торчат, и любит играть в азартные игры. Я был режиссером, вдохновителем, актером, монтажером. Я всё сделал там. Сам. — Вдохновляла вас «Бригада», да? — Нет! Э-э, как ни странно вдохновили нас ребята постарше, которые сняли свое кино тоже. Они здесь же сняли кино, э-э… только они в 11-м классе учились. — Ага. — Я это кино, к сожалению, искал-искал — найти не могу. И они нас вдохновили. И они прям… Ну мы… Они серьезно подходили к делу условно, то есть у них там прям какие-то костюмы даже были. А мы вот сняли там: «Ну что кровь нам нужна? Ну пойдем там этого томатного сока купим. У нас там навалом». У нас лежит человек в крови в кадре, и томатный сок мы забыли убрать. Ну и так.

— А пакет стоит? — Да-да, пакет рядом стоит. — Нормально. Вот то, как я понимаю ДК «Металлург»? — Да. — Это место знаменательно тем, что ты там учился выступать. — А пакет стоит? — Да-да, пакет рядом стоит. — Нормально. Вот то, как я понимаю ДК «Металлург»? — Да. — Это место знаменательно тем, что ты там учился выступать. — Да. — Меня гораздо больше поразила другая деталь: ты пацанам из «Вписки»-- — Угу. — Сказал, что это первое место, где с тобой говорили на равных. — Да. — А с этим здесь-- — Взрослые. — Взрослые, да. А с этим дефицит был? Вообще тотальный. Здесь, ну не… Ты что, здесь взрослые с тобой, нет, никак не будут разговаривать. Какие-то вести с тобой диалоги там тем более терапевтического характера, подсознательного — никогда. — Кто такая Оксана? — Оксана — это мой такой духовный наставник больше, чем, скорее… Она вообще музыкальный преподаватель в этом ДК «Металлург», но для меня она больше, вот как такой духовный наставник. Потому что я к ней приходил всегда, когда у меня вообще были любые проблемы или сложности. А сложности были особенно последний там 10-11-й класс, когда я вот учился, у меня прям как-то всё навалилось тогда. И было тяжеловато, и я прям в себя не верил. И вообще уже готовился к тому, что вот у меня котельная. Это мой… Вот я на котельную пойду скорее всего, работать, подкидывать там уголь. Ты понимаешь, подросток, у которого проблемы, и так открыт. Он, когда приходит к тебе с проблемой, к взрослому человеку, и так перед тобой открыт. Твоя задача просто сказать условно, что всё будет хорошо. А Оксана еще умела это «всё будет хорошо» сказать так, что ты такой: «Да всё сто процентов будет хорошо». Она вообще умеет разговаривать очень хорошо. И очень круто, что она умудрялась находить это в нас, в детях. — Оно всё вот, всё как было, так и есть. (Сергей смеется) — (Сергей) Только покрытие вот это сделали, да? — Нет, ну мы же его сделали только на время вот спектакля. Сейчас еще какого-то числа у нас будет спектакль. — А почему черный пол? — А это театралы. — А-а-а… — А театралы полностью всё: пол, кулисы, там задняя стенка — всё черное должно быть. В театре. Просвещаемся. Мы тоже просвещаемся, мы, например, тоже не знали. — Я верю. — Вот, кстати, если бы Светлана тогда в твою бытность бы приехала уже, во-о тогда было б круто. Просто вот она действительно настоящий режиссер именно театральный. Я думаю, ты там еще б немножко что-нибудь там набрался бы. Вот сейчас наступило время хаоса. Вот сейчас настало ваше время. Ваше. Именно вот ваше. Сейчас именно вот вы лавируете, и вы сделаете больше намного, чем люди стабильности. А стабильность прошла. Сейчас именно идет время разворота. И вот то, что ты туда поехал, Леша поехал, слушайте, ну это было вообще. Люди, люди у нас, которые стояли КДН, ПДН на учете… Они, короче не знали куда деть-- — (Юра) Это комната милиции? — Да. — Не знали куда деть свою энергию. А энергии у него было просто через край. И они потом ей нашли вот здесь применение, на этих подмостках, в этих стенах. Но они, когда показали свои текста, как они говорили не «тексты» — «текста», я говорю: «Давайте попробуем. Давайте попробуем и выведем вас на сцену». То есть, я стала с ними заниматься. ♪ Как же понять всю сущность этого мира? ♪ ♪ Я с того места, что гордо зовется Россией ♪ ♪ Больше самих вопросов, чем простых ответов ♪ ♪ И верю будет правда, но пока ее нету ♪ Ну тексты у них там. Просто начало из них изобилие-изобилие этих текстов. Начиная от мамы, заканчивая там личной жизнью, заканчивая жизнью страны — это они всё читали. Сами писали и читали. — (Юра) В возрасте? — Э-э, 14-15-16. — Да. Вот этот вот подростковый бунт она умудрялась вот так его-- — Усмирять. Усмирять. И даже я бы сказал не усмирять, а сконцентрировать на нужных вещах. — Вы смотрите выступления Сергея? — Мне показывают его выступления так вот. Так вот, где их посмотреть? Ну в интернете конечно можно. А вот, допустим, по ТВ? В телевидение я не выступаю — на телевидение. — Это принципиально? — Не могу сказать, что это принципиально. Это вот как-то так легла карта. Я пытался в одно время попасть на телевидение, они меня не взяли, и меня это немного-- — Сейчас объясню почему. Потому что это — вот сейчас нынешнее телевидение — то есть как бы, это всё система. — А ты не вписываешься в систему? — Да-да-а. И тебе легко работать именно с людьми, которые не системные, ну. — Да. — Тебе с ними просто. Ты на одной параллели с ними находишься. — Да. — Люди, которые смотрели твои выступления. Они… Очень много было критики, особенно вот здесь. — Здесь стопроцентно. — Вот, а знаешь, почему? Потому что штампы, потому что устоявшиеся стереотипы, что-о должны быть вот такие сыновья, которые там очень должны хорошо только Ну, знаешь, двойные стандарты. Я говорю: «Послушайте, у человека есть свой взгляд на жизнь». Я ну как бы конечно не спорила со своими подругами, потому что там просто у них вплоть до истерических слез вот это вот всё было-- — о, Господи. — Состояние, да. — Я не знал, что я кого-то мог здесь-- — И говорят: «Почему ты его защищаешь?» Я говорю: «Потому что я его очень хорошо знаю и чувствую этого человека». Вот, поэтому. А человек говорит правду, например, да? А правда, ты же знаешь, что не всем нравится. — А ты еще знаешь, как здесь люди боятся потерять свое лицо в целом. То есть: не важно, что здесь происходит, но, если вот ты куда-то выносишь это на всеобщее обозрение, люди здесь очень этого боятся. — Ну, бывало такое, что я и дискотеки вела, кстати, очень как бы. — Да-а! Кстати, и еще Оксана вот разрешала приходить на-- — Черная мамба.

(смеются) — Да, кстати. Это ты сама себя так назвала? — Нет, это Олег же назвал. — А, это Олег назвал. Она ставила музыку здесь на дискотеках. И это, как? «Черная мамба» у нее было. Диджей «Черная мамба». (смеются) — Да, кстати. Это ты сама себя так назвала? — Нет, это Олег же назвал. — А, это Олег назвал. Она ставила музыку здесь на дискотеках. И это, как? «Черная мамба» у нее было. Диджей «Черная мамба». — Ну как-то так. — Я не знаю. — Не знаю. Они так прозвали, им было очень весело. — Никто не знает. — (Юра) А вам? — А мне тем более. Я же говорю, они смеются от всей души. У них нет двойных стандартов, они такие, какие они есть. А как, допустим, фальшь — я сразу ее чувствую. А здесь просто: вот простор радости. Радуйся вместе с детьми, молодей, будь такой сильной, энергичной. — Ну вот видишь, в школе же так не разговаривают учителя. — Да этот потенциал был виден, вообще когда человеку было 14 лет. — Буквально чуть-чуть не оступился: чуть не стал репером. Потом вовремя собрался, вовремя-- — Но тебе это нужно было, ты же свои мысли-мысли-мысли высказывал всё. То есть, как бы раз выплеснул свои эмоции и мысли — и всё, тебе легче стало. Снова выплеснул — снова легче стало. Это как терапия. Психотерапия у тебя была. — Да-да. — Потом реп закончился, ну вырос ты из этих штанишек, пошел дальше — всё. Всё, ребята. — (Юра) Спасибо! Спасибо большое. Сколько стоит твой концерт сейчас? — Думаю, 200-250. — Что-то большое ты уже купил? — Квартиру маленькую, но это большая покупка для нас. — В Москве? — Да. — Дорого стоила? — Да, 5 с половиной миллионов. — Вы в ней будете жить? — Нет-нет. — А, это чисто вложили в кирпич? — Да, это тоже идея Насти, моей жены. Короче, смотри, вот я такой человек, чтоб ты понимал, что у меня с деньгами. Если ты хочешь об этом узнать, я тебе расскажу, что у меня с деньгами. Я думаю, что все деньги, которые мне платят, это сугубо везение, и завтра этого не будет. И мне нужно их сложить куда-то в кладовку, иначе у меня еще завтра придут и скажут: «Сынок, мы тут подумали, но это же вообще не работа — твой стендап. Ну-ка давайка нахуй обратно это всё». И я думаю, что всё, что у меня есть, я не заслужил, и это у меня заберут. И я вообще куда-то… Я вот их… Прикинь, вот у меня, когда первый миллион появился на счету, я на него смотрю и думаю: «Господи, это что? Это миллион?» И понимаешь, там-то есть миллион, и там появилась какая-то потребность что-то купить. И надо было что-то взять с этого счета. Я там взял тысяч 40, и там уже стало 960. Я такой: «Да господи, ну это уже вообще ни в какие ворота! Это что? Это всё? Это получается, это всё, это у меня нет денег больше. У меня нет. У меня на счету там, то есть это было какое-то время назад, 960 000 рублей, я такой: «Насть, ну нам нечего есть, понимаешь? Абсолютно». И сейчас, то есть этих денег больше. И она говорит: «Давай купим эту квартиру». Я говорю: «Ты че? Мы сейчас купим эту квартиру…» А у нас, ну, были деньги на покупку этой квартиры, и столько, чтобы еще вообще нормально жить, нормально ну то есть. Я говорю: «Нет-нет, мы ничего не будем покупать. Ты что? Мы с тобой оголодаем и пойдем по миру. Что мы будем делать? А что если завтра вот всё, стендап умрет, и все такие: «Нет! Я ничего не умею делать». И она говорит: «Да всё будет хорошо. Всё будет». — У тебя есть какая-то цель материальная? Штука, которую ты хотел бы. — Ну да-да. Вот мы хотим, как эти, как настоящие провинцальные люди купить квартиру в Москве, желательно трехкомнатную там, чтобы там была прачечная (кривляется). Ну типа комната-- — Постирочная. — Постирочная, да. Там вот такое, чтобы выходить на улицу и там недалеко, там чтобы к центру можно было пешком пройти. Вот мы, конечно, хотим. Мы в какой-то степени такие рабы комфорта, наверное. Всё-таки, нам хочется. Но я тебе так скажу, что несколько раз в нашей жизни с Настей было такое, что денег не было вообще, то есть они были, потом пропадали. И мы спокойненько у нее в комнате год, у Настиных родителей прожили и были самыми счастливыми людьми на свете. Да, мы жили в комнате, в Настиной, детской комнате. С дочкой. Вот год у Настиных родителей. — В Якутске? — Да. (музыкальная заставка) — Как вы познакомились с Настей? — О-о, это ж вообще! Она Снегурочкой работала. Работала Снегурочкой, и она написала типа в чате где-то каким-то моим знакомым, типа что ищет Деда Мороза (смеется). Что ищет Деда Мороза, который типа с ней поедет по квартирам, там посохом постучит и скажет: «С Новым годом, дети!» — и что-то там расскажет. Ну который по квартирам ездит, знаешь? — Ну. — А я никогда не был Дедом Морозом, но я подумал: «А что бы нет?» Типа я у друга спросил, у которого есть костюм. Я говорю: «Дашь мне костюм?» Он говорит: «Дам». Я говорю: «Ну скиньте ей мой номер». Я еще не видел ее. Она мне пишет типа: «Привет, Дед Мороз». Типа вот. Я говорю: «Ну всё, погнали». Что-то я ей написал, говорю: «Давай, погнали. Я буду твоим Дедом Морозом». Она говорит: «У тебя есть опыт или что-то быть Дедом Морозом? У тебя есть опыт быть Дедом Морозом?» Я говорю: «Не, я никогда. Я в первый раз». И что-то, короче, потом по датам у меня не срослось, потому что я тогда вёл какие-то мероприятия, тоже новогодние. И мне пришлось типа слиться. Но в какой-то момент я веду мероприятие в ночном клубе, и она туда же приезжает Снегурочкой с другим Дедом Морозом, которого она нашла. И вот мы знакомимся с ней. А я… Очень… Э-э… Не самый такой, наверное, приятный человек в плане общения с девушками, наверное. Потому что я иногда не понимаю, как я могу обидеть людей. Я иногда говорю что-то, и мне потом говорят, типа я такой: «Блин, прикольно тогда пообщались!» И мне Настя говорит: «Ты ее обосрал». И я такой: «Да нет». Я помню, что я стою на сцене, а она стоит за барной стойкой.

И у нее были очень грустные глаза, и она вот так смотрела на меня грустными глазами с барной стойки. И я подхожу к ней потом и говорю: «Что ты там? Что ты такая грустная? И у нее были очень грустные глаза, и она вот так смотрела на меня грустными глазами с барной стойки. И я подхожу к ней потом и говорю: «Что ты там? Что ты такая грустная? Что у тебя с глазами?» — и что-то. И она такая, ну что-то мы разговорились, И, она мне говорит: «Ты живешь на таком-то адресе?» Я говорю: «Да» Она говорит: «Я там рядом живу. Поедем вместе на такси?» И я ей такую тупую шутку от волнения ляпнул, что-то типа: «А что ты боишься? Что ты боишься?» И она такая: «Ну мало ли». Типа знаешь, она такая: «Ну мало ли, может изнасилуют». — типа такого. И я ей такой: «Не бойся, страшненьких не насилуют». И она такая: «Вот знаешь, что? Вот ты мне нравишься, но вот когда ты рот открываешь, просто ужас». А я это еще воспринял, как будто я, блядь, какой-то хулиган. Такой: «Да, блядь, правду, ма…» Хотя хуйню просто несу. И такой: «Да» — всем говорил. Ну и в итоге мы начали общаться, переписываться. Э-э… Общались: она меня познакомила с дочкой. А-а… И потом месяца через два мы уже съехались. У нас были такие отношения еще, знаешь: она вроде взрослая, я взрослый. И она с дочкой, но мама ее ко мне домой не отпускала иногда. То есть, ночевать она у меня долго не оставалась. Она приходила ко мне часов до 10-и, и потом я ее провожал домой. А потом ей когда я говорю: «Да это уже какой-то бред. Что нам, может еще в подъезде целоваться?» А я всё это время до нее фактически не жил с женщиной. — Угу. — И-и, за это время я уже так давно хотел. Я приходил домой к друзьям, которые живут с девушками. И у них было так хорошо дома, так уютно и чисто! А я вот к этому времени в таких блатхатах каких только не жил. Блядь, знаешь, это пацанячья вот это просто ужас, когда ты можешь прийти домой… Вот я клянусь, однажды я прихожу домой типа в 7 утра, а на моей кровати спит мой пьяный кореш в пуховике под одеялом на постельном белье. Вот он в пуховике почему-то. Накрылся. — Не-ет! Он просто пьяный мудак, блин. Он на постельное белье лег в пуховике. Ну вот и вот это мне так надоело. Я уже так не хотел. Я хотел, чтобы было нормально. Я хотел, как дома, как у всех. И вот мы съехались. Мы когда съехались, я вообще первые недели две вообще из дома не хотел выходить. Я такой: «Блин, я сейчас выйду, и это всё закончится». Также, как и с деньгами. Так что очень круто было. Ну и сейчас. — У Сереги супер откровенная комедия. — Угу. — То есть, он в свою личную жизнь не просто погружает, а прям забрасывает. Как ты реагируешь на это, учитывая, что это и твоя личная жизнь? — Мне 27 лет. Недавно в первый раз попробовал подрочить со смазкой за 27 лет. — Первый? — Да, в первый раз. Потому что для меня дрочить со смазкой — это было что-то из американских фильмов. Знаете типа, как арахисовая паста или бейсбол. (зал смеется) — Вообще Сережины шутки проходят, ну, небольшую редактуру. В виде меня. Перед тем, как всё это выкладывается. Но нет такого, что: «Мне не нравится эта шутка! Это вообще оскорбительно для меня, это не выкладывай» — такого нет. Я говорю: «Ну нормально, ну пойдет. Ну типа окей…» (смеется) Шутка — это же всё утрированная история. — Ага. — То есть, ну мне понятно, что там типа правды ну вот столько. Сереж, прости. Да. — Да, это будет не смешно, вот. Правды вот столько, а всё остальное — это большое утрирование. — Когда он в интервью рассказывает какие-то вещи, например, там про простату. «Это, оказывается, бомба внутри мужчины». На это как реагируешь? — Про что? — Про простату. — А, про простату. Я его отвела к специалисту, потому что я работала у такого специалиста. — Ага. — И в целом про простаты, про геморрои… (смеется) я всё в курсе. В медицинском училась — поэтому. Абсолютно ни одна тема, которая затрагивается в Сережином стендапе, будь то секс, извиняюсь, дрочка, члены — это всё как бы, ну, нет. «Нет, фу! Господи! Об этом я не хочу это слушать» — нет. Для меня это нормально абсолютно. — Как ты отреагировал, когда узнал, что у Насти есть дочь? — Вообще никаких проблем. Я вообще не знаю, откуда это во мне было тогда, но я так-то вообще, то есть ну. Мы познакомились, и она говорит: «У меня вот есть дочь» — я знал об этом. Мне потому что говорили наши общие знакомые. Потом она сама сказала, и-и… Я как-то так просто это воспринял, что я даже сам себе удивляюсь, почему я даже не задумывался о том, «ой, а будет ли мне тяжело, какая-то ответственность и так далее». Я просто такой: «Ва-ау! У меня семья под ключ. У меня теперь семья под ключ». Ну и просто, она когда меня еще познакомила с Олесей, я вообще сразу же влюбился в нее. Это такой… Она такая… Ей три годика было. Она вообще такая!… Я говорю ей: «Привет». Она такая: «Я Олеся, а это мама — Настя». И всё. И потом мы с ней начали чаще и чаще общаться. А потом она начала меня папой называть. Даже помню, как это произошло. — Она называет тебя папой? — Да-да. — Как это произошло? — Она какое-то время называла меня «Сережа». Какое-то время. Но мы уже жили вместе. Я водил ее в детский сад, забирал ее оттуда и так далее.

И у нас вообще хорошие с ней отношения. То есть сразу… Она вообще теплая. Она всегда… Она еще очень тактильная девочка: она любит обниматься, она такая очень добрая, И у нас вообще хорошие с ней отношения. То есть сразу… Она вообще теплая. Она всегда… Она еще очень тактильная девочка: она любит обниматься, она такая очень добрая, тоже эмпативная такая. Значит, я помню, что забираю ее с детского сада. И мы гуляем на детской площадке. Она прыгает там по каким-то пенькам, что-то это… И рядом девочка. И девочка очень много раз типа говорит: «Папа! Папа!» Ну своему папе говорит: «Папа, а я вот так делаю. Папа, смотри! Папа!» А я прям вижу, как она стоит, и прям у нее как начинается анализ. Она считывает, как в «Терминаторе», подбирает логические связи. Я прям смотрю, что она смотрит на эту девочку, ротом смотрит на него. Смотрит, что та говорит ему: «Папа» — он реагирует. Потом она смотрит на меня. Потом… Что-то это. И вот в этот момент она такая: «Папа! Смотри, я тоже прыгаю!» Я такой: «Ох, ничего себе!» Я говорю: «Ну давай, ну». — А для тебя это важный момент был? — Ну это вообще. Конечно, это приятно очень. Э-э, ну, сразу… Я помню, что растекается внутри такое теплое приятное чувство. И потом идешь такой: «Ничего себе. Это я что ли? Папа!» Как-то так ответственно. Прям начал ответственней быть минут на 7. — Всем приве-ет! — Привет, ребята! — Вы на канале!… Меня зовут Олеся. Я во втором классе. Мне 8 лет, 23 апреля — День рождения. — Вы не хотите детей больше? — Да это не то, чтобы не хотим. Настя пока не готова. Но я думаю, что у нас будет еще ребенок. Но Настя говорит, что она не хочет, потому что Насте нужно… Она очень рано родила, и ей нужно сейчас реализовываться. А я не хочу препятствовать ей в этом. Я хочу, чтобы она не была вот такой рабыней своего домашнего очага — это меньше всего, чего я хочу. Я очень хочу, чтобы она наконец-то вдоволь накормила свое эго, и кормила его столько, сколько ей надо, и не испытывала никаких с этим проблем. Чтобы она стала тем, кем захочет. — Ты любишь театр? — Да, я работала в театре. Когда мне было 16 лет, меня позвали в массовке работать. И еще я… Ну Сережа говорил, что я Снегурочкой работала. С 16-ти лет работала Снегурочкой-аниматором. И на главных ёлках в Якутске на Новый год типа в 12 часов: «Здравствуйте!…» — А че платили? — М-м-м, 15 минут — полторы тысячи. — (Сергей) Она наснегурила, и мы переехали. — Да. На самом деле, да. Мы копили. — Мы вместе работали: я вел, она снегурила. И мы все эти деньги вместе скопили и переехали. — Да. — Наснегурила. — Наснегурила (смеются). — Ты сталкивался когда-нибудь?… Вряд ли с осуждением, скорее с напряжением со стороны близких или друзей, когда они слышали о том, что у тебя отношения с девушкой, у которой есть ребенок? — Близких — вообще никогда, потому что… Ну то есть, понятное дело, в моей семье это восприняли с восторгом. Потому что, ну то есть Женя — мой отчим. И я теперь отчим, получается. Э-э, я отчим. — Такое слово. — Слово, да. — Не очень. — Я знаю, я знаю да. Как будто телевизор пропил. Пришел к тебе. Отчим, блядь, телевизор пропил! Дома у меня вообще никаких никогда проблем. У меня мама очень любит детей. Она очень любит вообще быть нянькой. Папа тоже мой и-и… А вот среди друзей в начале были какие-то типа: «Ты че? Куда? Ты сейчас вообще куда собрался? Куда ты лезешь вообще? Ну типа, кто? Ты? Ты че, дурак? Там ребенок, блин. А ты вот вчера, блядь, рядом с чуваком в пуховике спал, блядь, на кровати». Я говорю: «Так поэтому! Поэтому я готов! Потому что я не хочу спать с вами, когда вы рядом спите со мной в пуховике». Ну и среди друзей типа: кто-то там покудахтал и все. А потом, когда я начал уже жить вместе с Настей, все такие: «Ну, Серега-Серега». Бывало, в интернете пишут там. Есть какая-то определенная когорта людей, абсолютно лишенных какой-либо вообще логики. Они называют типа «РСП». «Разведенка с прицепом». И это они… Это прям такое движение в интернете, где эти дебилы говорят, что насколько это плохие люди, плохие женщины. «Не надо с ними общаться и никогда. Они, типа как паразиты в вашей жизни, потому что они разрушили уже одну семью, и они будут разрушать вас!» Ну это какие-то мужики абсолютно ущемленные, которые вообще не разбираются ни в отношениях, ни в женщинах, ни в том, как устроена семья. Вероятно из плохих семей, которых обижали родители, абсолютно не способны ни к какой ни эмпатии, ни чему. И вот они прям просто, знаешь, в ТикТоке могут там целый блог вести, этому посвященный. И у меня бывало такое, что прилетали вот такие комментарии в Интернете. Типа: «Чувак, беги!» — Ты сейчас серьезно говоришь? — Я серьезно говорю, ты че? — Есть люди, которых настолько парит чужая личная жизнь?-- — Да, я тебе покажу. — Что они творят, делают контент про это? — Я тебе покажу комментарии: вот такие полотна! Где мне пишут, что мне нужно делать в своей семье. — «Разведенка с прицепом». — Так. — Мужчины создают группы, где пишут, что с такой женщино жить нельзя, потому что она не смогла сохранить свою предыдущую семью. — Ага. — И она ищет исключительно мужчину для того, чтобы тот ее обеспечивал. Вот. Ибо, как только она от тебя максимум возьмет, она тебя пожрет и выплюнет, как самка богомола. — Ты можешь рассказать, почему у тебя не сложились предыдущие отношения? — Замуж я вышла рано. Исключительно потому что я хотела побыстрее сбежать из родительского дома.

Вот, но выбрала совершенно не того человека. Он выбрал разгульный образ жизни и алкоголь. И не захотел просто быть в семье, ему нравилось быть свободным. Вот, но выбрала совершенно не того человека. Он выбрал разгульный образ жизни и алкоголь. И не захотел просто быть в семье, ему нравилось быть свободным. Ну и всё. И мне пришлось вернуться к маме. Жить с мамой опять. — У Сереги и твоей дочки быстро отношения устанавливались? — Вообще да. Очень быстро. Она как-то так прикипела к нему. (музыкальная заставка) — Мы обменивались дорожными впечатлениями о путешествиях по Якутии. Выяснили, что и ты, и мы бывали в легендарном кафе «Куба» 200 с лишним километров туда! 200 километров туда. Нет ни одной возможности оказаться в тепле и поесть. А здесь такая возможность есть. — В Кубе получается, я ехал с Усть-Нера до Якутска. Это там в Усть-Нере мне позвонили. Это в первый раз, наверное, в моей карьере, когда мне позвонил чувак и говорит: «У нас тут в Усть-Нере будет корпоратив золотодобывающей компании. Выступишь ты там со стендапом». И я говорю. Я еще, по-моему, даже не успел сказать «выступлю», он мне назвал сумму. По-моему, там 80 000, что для меня тогда это ну… — Ты жил в Якутске еще? — Да! То есть, понимаешь, я после этого выступления еще 4 года не выступал там за такие деньги. — Так. — То есть, я приехал туда — выступил. И вот обратно я ехал на машине с вахтовиками, потому что обратного рейса не было. — Ага. — Только на машине. И ехал. Полная машина вахтовиков. И они вот до этой «Кубы», пока мы ехали до этого кафе. Они сидели молча вообще, сильно в себе. То есть, мне даже было немного странновато, потому что они прям сели и ни телефона, ни книги. Они просто смотрели перед собой, ни в окно даже. То есть, ты едешь в машине. Поворачиваешься, смотришь на своих соседей — они все вот так едут. И смотрят перед собой вот так. И потом мы заехали в эту «Кубу». И там они взяли себе поесть. Вот мужчина был со своей супругой. И они сели, я сел с ними за стол. потому что там нельзя уединиться в «Кубе» условно. И я сел напротив них. Они достали вот эти стаканчики. Он налил полные стаканчики водки, полные пластиковые. Достал газировку вот эту, такую дешевую. Типа дешевый аналог Кока-Колы. И у жены своей ласково так спрашивает: «Подкрасить тебе?» И она говорит: «Да давай, подкрась». И-и… Он ей сверху этой водки наливает, ну буквально на глоточек так, чтоб окрасилась водка. И они выпивают… Он выпивает полный стакан, она выпивает половину этого стакана. И тут он суп горячий. Прям как будто кипящий суп, который в этой «Кубе» только что подогрели. Он закусывает этим супом. И на самом деле, это выглядело очень вкусно. Со стороны очень вкусно и романтично, на самом деле, потому что они выпили еще по стакану после этого стакана. Сели в машину и, по-моему, проспали часов 15. Хочешь я тебе расскажу историю, если есть у тебя время? Короче, однажды… А, ну да. Мы же в этом, Депутатском. Здесь нет времени. А вторая история, то, что я тебе рассказывал, это я ехал из города Мирный. Я там тоже выступал, но уже вообще не за те деньги далеко. Мы ехали тоже на машине. И ехали вообще очень долго, больше что-то 15-ти часов мы ехали до Якутска. И вот, когда ты едешь по Якутску, по дороге появляются такие кафе. Они называются не кофейни, а чайные. Они почему-то называются чайные. Там останавливались мы раза три поесть за это всё время. В разных. И вот, когда в последний раз мы остановились, когда уже было типа поздно сильно. Типа там ночью. Когда мы остановились, мы вот заходим в эту чайну, где такой тусклый свет. Женщина, которая накладывает еду там стоит за прилавком, и, получается, столы. За одним столом сидят мужики — тоже пьют водку. Какие-то вахтовики или камазисты. А рядом с ними за столом лежит… Ну то есть, не лежит, а полулежа вот как-то он так на стуле без ног. Мужик. — Ампутированный? — Ампутированные ноги, да. И он лежит и пьяный орет просто: «А-А-А-А!»— вот так. «А-А-А! Помогите! А-А-А!» Ну что-то у него вперемешку бред какой-то пьяный. Ты заходишь, берешь какую-то гречку. Я помню что-то: гречка, рыбная котлета, вообще сомнительного качества, абсолютно невкусная. Сижу ем вот эту гречку с водителями со своими, которые ехали со мной. Вот мы молча едим эту гречку, какое-то Муз-ТВ вообще вот это, знаешь. Ну и на фоне вот этот крик. А эти сидят, что-то между собой разговаривают. Вот этот крик, и это типа три часа ночи. Ну атмосфера сама, понимаешь? Тяжело вообще. В такой атмосфере хочется в душ. — В душ? — В душ хочется. Ну типа вот в ментальный какой-то душ, потому что ну невозможно сесть потом в машину и в ближайшие часа два не думать об этом голосе, об этом человеке. Я спросил у мужиков, которые пили водку. Я говорю: «Что такое вообще? Что происходит?» Ну потому что он кричит, как будто ему больно. И вот они рассказали, что типа: «Он нас тоже задолбал. Мы его подобрали в какой-то деревне. Ну, решили помочь. Он сел в машину — достал сразу водку. По пути пил водку, нажрался. Мы вот его сюда привезли, мы не знаем куда его деть. Он нам не говорит, куда его везти». Я не знаю вообще, как это закончилось. Я просто не представляю, что дальше делали эти мужики. Ну типа я сел, уехал дальше в Якутск. А что вот они? Ну вот они сидели, возможно ждали, пока он протрезвеет, скажет им внятно какой-то адрес. А еще непонятно, зачем они его взяли, потому что вот они его привезут куда-то, а там скорее всего… Или вдруг будет такое, что… — Он им не нужен? — Никому. И да. Эта ситуация вообще. Ну. Непонятно, что с этим делать. Я здесь тоже с таким сталкивался, когда мы пытались довести чувака, который лежит, вот, когда мы школьниками еще были. Чувак лежит пьяный на улице. Просто на улице лежит пьяный. И мы там. Ну жалко. Зима.

Он пьяный лежит. Мы вот с пацанами там: «А где живешь?» Он: «Там-то, там-то». Ты приводишь, открываешь. Ну, открываю двери. Его тащишь. Они говорят: «Нахуй он нам не нужен. Чего вы сюда его привезли?» Он пьяный лежит. Мы вот с пацанами там: «А где живешь?» Он: «Там-то, там-то». Ты приводишь, открываешь. Ну, открываю двери. Его тащишь. Они говорят: «Нахуй он нам не нужен. Чего вы сюда его привезли?» Я говорю: «Ну а мы его куда денем?» Он говорит: «Нам вообще плевать, куда вы его денете». — Слушай, тебя такая хтонь… Она же тебя скорее вдохновляет, чем в грусть вгоняет? — Да. Да-да-да, да сто процентов. Ну просто, если бы я не научился ей вдохновляться, я бы вообще помер, мне кажется, или что-то со мной произошло. Возможно бы я сильно налег бы на какие-то там… алкоголь или что-то еще. Я просто научился ей вдохновляться. В моменте. То есть, я начал… В какой-то момент я понял, что это красиво тоже может быть. Потому что я вот это сколько вот помню: вот мы сидим. Ужин. Бабушка с дедом. Они под ужин любили часто выпить. И вот этот концерт я смотрю. Они вот любили этот концерт включить на Первом канале, знаешь, где Басков, все, вот этот концерт. — Ага. Включить громко. И я вот всё время смотрел на этих людей и такой: «Да нет этих людей. Да нет! Я их не вижу. Я их не видел, этих людей. Их не существует. Какую-то голограмму показывают, какую-то непонятную, потому что ну…» И я всегда, ну, подсознательно хотел бы тоже вот это всё в каком-то, знаешь, таком глянце себе. Чтобы у меня вся жизнь была в каком-то таком глянце. Чтобы у меня вся жизнь была Макдональдс и Кока-Кола условно. Но а потом, когда я всё: поехал, всё посмотрел, я понял, что да нет, на самом деле. Не вытащишь из меня уже то, что в меня тогда посадили. И я понял, что вот эта, как ты говоришь «хтонь», она тоже может быть привлекательной. Просто надо правильно ее подать, видишь? У нас же как ее любят подавать. Вот так типа: «Ну на, плачь! Что ты не плачешь? Вот я тебе показал, как я снял красиво. А?» А можно же по-другому ее. — (Юра) А что происходит: Серега Лынков бродил вот по этому заброшенному заводу, нашел вот такие вот шарики. Я так понимаю это подшипники. — Да. — И сказал: «Из этого можно сделать самую модную игру парка Горького, Петанк. Кто первый шар бросает, Серега? — Ну давай ты. — Правила нам объяснили. Значит. Для тех, кто не понимает, нужно бросать так, чтобы шар был, как можно, ближе следующих. Так, я теперь. — Ну это вообще близко. — Ну, бли-ин. Давай. — А, сейчас Юрец кидает? — Нет, ты. — Я? Да, ну что ж… Сейчас кто кидает? — Ты, ты, ты. — Ну что же… Ты кидаешь до тех пор, пока у тебя шарик не встанет ближе, чем у Юрца. — Выбивай мой просто. — Блин, я тебе помог, получается, Юр. Тихонечко? — Давай-давай-давай, мягенько, чтобы так вот… От-от-от! — О! — Бли-ин! — Последний. — А по сути, он последним выстрелом может сейчас выиграть, да? — Да-да-да, давай. — Но! Смотри: моя тактика. Смотри. Смотри. Подшипник и бросок. Бли-ин. — Ха-ха-х. Об гильзу споткнулся. — А, это гильза? — Да. — А он не выбил ее. Бли-ин! Я думал он вылетит сильнее. Этот твой. Это мой, и это мой. А вот тот твой. Вот так и очерчивается. А как дальше? — Короче, одно очко. Одно очко у Сереги. — Он выиграл? — Да, он выиграл. — Потому что он ближе? — Да. — А ты говорил, что здесь делать нечего, блин. — А я не знал про петанк. Теперь можно эту мудрость пойти и молодежи передать вместе с подшипниками, я думаю. Поехали соберем эти подшипники и скажем. Представляешь, если ты выйдешь сейчас на площадь там где-то и скажешь: «Ребята! Меня зовут Юра. Я привез вам модную игру из Москвы». И покажешь им петанк и эти подшипники. Они скажут: «Юра, езжай-ка ты домой. Играй в петанк. Мы здесь разберемся». (музыкальная заставка) — Что думаешь о политике? — О. Политика… — Интересна ли она тебе? — Политика стала мне интересна, когда она стала меня касаться, как и многих людей. — Как она стала тебя касаться? — Как только мне стало страшно, начала меня касаться. — Когда тебе стало страшно? — Как только началось вот это. Когда начало не только пахнуть жареным, а уже стало так на языке немного. Запах этого. Когда начали садить людей за репосты. Когда начали докапываться к словам, публичным заявлениям. Когда все всё понимают, почему человек сидит в тюрьме. Тогда и стало страшно. Чем я отличаюсь, допустим? То есть, я веду какую-то деятельность. Я понимаю, что сейчас меня не трогают, потому что я неинтересен просто. Я не имею такого влияния, допустим, как ты. Но если я… Допустим, на твою аудиторию буду там что-то говорить: какие-то шутки, которые у меня уже были возможно. Ну я не думаю, что я в безопасности, понимаешь? Ну это же… Я артист типа разговорного жанра, получается. Да? — Угу. — Я говорю какие-то вещи, которые… Плюс, еще я не достаточно профессиональный человек, чтобы там,знаешь, выстраивать какие-то стратегии. Я чаще всего отталкиваюсь только от того, что чувствую. Я иногда могу сказать что-то, что я действительно чувствую, и вообще не думать о том, что я там что-то про кого-то сказал. И только когда мне предъявят, я такой: «А, блин. Вот че я там наговорил». и поэтому страшно стало, конечно.

Я вообще не понимаю ни вот этот контроль интернета, ничего вот… Всё, что они делают, это конечно… Это мало похоже на действия профессионалов. Я вообще не понимаю ни вот этот контроль интернета, ничего вот… Всё, что они делают, это конечно… Это мало похоже на действия профессионалов. Это больше похоже на какую-то, знаешь, такую типа самодеятельность какую-то. «Запретить». Я же сам работал в региональной администрации. Я знаю, как там всё устроено. Это просто… Эти фестивали, блядь, патриотического репа и православный брейк-данс, блядь, — это же вообще ну. Ну ты знаешь… Вот слышал же, да? Я вот много раз думал об этом, что говорят же, что у Путина всё схвачено. Вот знаешь, такая есть? — Да. — «У Путина всё схвачено. Всё». Знаешь, они сядут. Вот эти мужики типа: «Всё, блядь. Там всё. Там все вот так». А когда ты видишь, как работают региональные администрации, ты такой: «Может у Путина и схвачено на человека три вперед, но вот этот бред…» Вот эти странные вещи, которые они делают только ради того, чтобы отчитаться куда-то наверх. Я больше чем уверен, что в Кремле люди, которые как-то контролируют региональные какие-то власти. Вот им приходят вот эти отчеты, и они такие: «Блядь». Бля, ну пожалуйста, ну наймите им каких-нибудь людей, которые им скажут что говорить, а что нет. Потому что я вот прилетел с Якутска. Мы с тобой, когда летели, там избрали нового мэра. И выложили видео, где он говорит вот эту цитату из ВКонтакте, как Джейсон Стетхем словно. Типа: «Пацаны, самое главное в жизни — это держаться друг друга». Я тебе скину это видео. Ну типа: «А если там люди, которые не с нами, они отсекаются. И если отсекаются, то значит, не наши люди. А наши вместе. Вперед, Россия!» — Соответственно, пацаны, нужно двигаться, двигаться правильно и подниматься всем вместе. В одной руке держи себя, в другой держи своих братьев. — Он за рулем вот так едет в очках. И говорит вот эту житейскую мудрость. И вот это схвачено у Путина? Да нет! — Что ты делал в администрации? — Я работал… — В городской или областной? — В городской. — Угу. — Ну типа отдел по связям с общественностью. — В мэрии? — Да. Мы там ездили на мероприятия, что-то там. С умным видом типа: «Мы вот тут интернет». (смеясь) По факту мы бездельниками были. Вот кем мы были. Нам платили деньги за то, что мы сидели и писали комментарии. — Как фабрика ботов? — Да. — Так, расскажи, как она работает. — Да никак. Это… Э-э, ну мне там что-то лет 19… — Та-ак. — «И есть вот такая… Короче, есть типа тема вот тут что-то какие-то». Я говорю: «Какие комментарии?» «Есть вот. Написать надо там комментарии». То есть, нам не высылали текста — ничего. Нам просто говорили: «Напишите типа "всё круто"». И мы такие: «Всё круто». — Где? Вышла новость, например, что там мэр поехал… не знаю. — Да, да. — Открыл новый детский сад. — Да. — И надо написать: «Вот такой мужик!» — Да! — «У мэра всё схвачено»! — Да. — Я прошел сейчас? Ну моё резюме? Видеорезюме-- — Вообще! Заходи за зарплатой. — Отлично. — Но по стечению обстоятельств… Опять же, почему не всё схвачено? Нас набрали человек там 6. Это настолько долго не продолжилось, потому что нас набрали, абсолютных лобо… То есть, по факту, мы чуть ли не политологи, понял, должны были быть. Чтобы выстраивать стратегии или что-то понятно писать. А позвали шесть лодырей, которые вообще не разбираются в политике и никогда ей не интересовались. Я вообще из Депутатского. Там политики не существует. Там все: «Чего?» Это же помнишь, когда нам сказали: «Здесь нет никаких митингов. Здесь все согласны». Нас шесть типа. Мы купили пуфики. И просто спали там и типа ничего не делали. И нас просто повыгоняли оттуда. Ну потому что типа: «Че вы там не написали?!» Мы такие: «Да что-то, блядь, там это самое…» Такие: «Всё, пошли в пизду отсюда». — Ты понимал, что ты делаешь что-то не то? — Нет. Я понял это, только когда в Москве стал жить. — А как это произошло? — Ну потому что в Москве я онлайн столкнулся со всем, что происходит. Вот с какой-то манипуляцией. А мне тогда козалось, что это настолько вот эти новости… Ну, моего окружения эти новости вообще не колышат. И они, значит, ни кого не колышат. Это какая-то просто ерунда, за которую почему-то нам решили заплатить. То есть, мне казалось, что по факту, э-э… Мне платят, как за массовку, знаешь? То есть, приди в кино вот посиди. — А-а. — Вот мне казалось, что это какая-то такая история. Я этого не понимал. Вот даже мэром каким-то в Якутске там начали интересоваться, вот когда? Вот буквально недавно. Всем как будто всегда было… «Да, кто там мэр? Я не знаю, кто там мэр. Что там проиходит? Я не знаю». Это, понимаешь, просто в Депутатком тоже. Там же тоже есть мэр. — Да, кстати. — И вот там, у нас в Депутатском, у всех впечатление, что у мэра такая же работа, как и у продавца в магазине. Что он тоже приходит — что-то делает, какие-то бумаги возможно, кому-то звонит туда и говорит: «У нас всё хорошо. В магазине картошка всё также 400 рублей». Ему говорят: «Отлично!» Он кладет трубку. И его видят на ул… Понимаешь, ну, в Депутатском мэр на улице ходит среди всех. Его видно. Это не тот мэр. И показателем того, что люди не понимают, что от него действительно много зависит, что там происходит, то, что вот он ходит и все ему говорят: «Здорово, Николаич. Здорово. Че ты? Ты это всё? Туда-сюда?» «А ты че? Да вот тоже всё, давай». И типа, ну, никто к нему никогда на улице не подойдет, не скажет: «Николаич, блядь. Это че нахуй такое? Это надо убирать уже блядь. Это что такое-то блядь?» — нет, никогда ему так не скажут. Скажут: «Это ж кто-то должен, наверное, с Москвы приехать решить. Москвичи, блядь, когда приедете решите?» Ну и вот поэтому, когда я 17 лет прожил вот в этом без абсолютного понимания, что это вообще такое, эта политика и региональное управление, муниципальное. И я вот приехал. Когда мне сказали «напиши комментарий и мы тебе дадим денег», я такой: «Пф, вы что блядь? Это они получается…» У меня было ощущение, что типа блядь я сейчас кого-то наебу жестко. Сейчас я по ходу денег заработаю на лохах на каких-то. (смеется) А потом уже когда в Москве, я такой: «А-а-а! Я кремлеботом был! А-а!» Хорошо, что я ленивый, понимаешь? Так бы возможно больше грехов на душу взял.

(музыкальная заставка) — Важная тема: твои отношения с мамой. Я решил не говорить с ней об этом, когда был в Депутатском, потому что я понимал, что ее это сильно расстроит. (музыкальная заставка) — Важная тема: твои отношения с мамой. Я решил не говорить с ней об этом, когда был в Депутатском, потому что я понимал, что ее это сильно расстроит. А мне не хотелось этого делать. Ты часто шутишь и рассказываешь в своих стендапах про проблемы мамы с алкоголизмом. — Угу. — Ты продолжаешь это делать? — Нет. Сейчас нет. — Когда ты перестал это делать? — Я может сказал об этом раз или два. И потом перестал, потому что э-э… Во-первых, это ее сильно задело, хотя это и поимело тоже терапевтический эффект, хороший, как я считаю. Потому что, ну, очень долго мы об этом пытались с ней разговаривать и пытались как-то… Но это очень тяжело, то есть нормальный диалог не получался. И когда я это выложил в интернет, она это естественно посмотрела. И вот у меня был День рождения. Я помню, она мне позвонила, и мы с ней в первый раз вот очень долго разговаривали. И где-то час я помню. А мы как раз были где-то в Ашане — я что-то покупал, какие-то продукты на День рождения. И она мне позвонила — я стоял с тележкой, что-то с чеком каким-то. И она мне позвонила, и я вот так отъехал и разговаривал с ней. И-и вот мы говорили очень долго, и я вот так заплакал. Так странно со стороны, кстати, я только сейчас подумал, что я с чеком стою и с тележкой, разговариваю по телефону и плачу. «О, господи! Ты видел это НДС?» (смеются) — Но она поняла это? — Она сказала, что я… Она сказала очень много слов таких, что она… Она сказала, что она увидела очень много… Ну, у меня в глазах. Что, ну, ей стало страшно. В первый раз в жизни. Из-за этого, что она очень много времени потеряла. А это примерно то, что я хотел ей сказать, но у меня не получалось по-другому. — Блин, то есть напрямую — нет, а так — да. — Да, это же один из видов психотерапии, когда тебе говорят другие источники под другой формой. Но я не скажу, что после этого проблемы закончились, но стало гораздо лучше. То есть, надо всегда понимать, что, когда идет речь об алкоголиках, людям часто ставят в пример людей, которые бросили пить и больше не пьют уже на протяжении там 15-20 лет. И говорят: «Вот они же смогли. Почему вы не можете?» Надо понимать, что у алкоголизма, как и у любой другой болезни, есть вот эти вот стадии срыва. Они есть. У всех есть. Даже у тех просто людей, которые снимаются в интернете или на телевидении и говорят, что «я поборол алкоголиз и 10-15 лет уже не пью». У них тоже есть. Просто они более четко это контролируют. — Вы пытались как-то решать эту проблему? — Да. Да, мы были в нескольких клиниках. К сожалению, в России алкоголизм… Не лечится типа каким-то… Вот нет какой-то терапии, которая лечит алкоголизм. То есть, это всё очень сильно зависит от человека. Это всё очень сильно индивидуально. Но в Якутске мы были в клиниках. И это, знаешь, такая странная клиника была. Мы тогда не знали других. Это была клиника, которая… Во-первых, сначала это был просто алкодиспансер, где их очищают. Где лежат вот алкоголики, наркоманы, и их очищают, организм, то есть ставят какие-то капельницы и так далее. Это тоже одно из плохих воспоминаний, потому что я видел, как она выглядит — это ужасно. Это ужасная клиника. Но потом был, как такой дом за городом, который только для женщин. И там их лечили трудотерапией. Ты знаешь, что такое? — Да. — Это странная история. Я думаю, что… Ты знаешь, вот люди говорят, которые типа уходят в монастырь. Знаешь, когда типа люди из алкоголя уходят в монастырь, и там живут, и не пьют, потому что это, ну, вот какая-то догма, которая в тебя может сесть. Допустим, религиозная. Для такого человека она очень важна, потому что это вот такая замена. Такая замена… То есть, какой-то… Вот у него нет своей веры в себя, но появляется вера во что-то незыблемое, типа Бога. Вот, это одна часть людей, которые вот так вот лечатся. А есть вот люди, которые действительно имеют сильное желание протянуть руку. Но проблема алкоголизма в том, что чаще всего они руку протягивать не хотят. — М-м. — Они говорят: «Помоги мне». И ты такой: «Я готов». И на этом все заканчивается, понимаешь, ну это… То есть, я не говорю сейчас про свою. Это вообще в целом. Они не хотят протягивать руку зачастую. И только в этом большая проблема. Что по сути своей, что такое алкоголизм? Это инфантильное какое-то расстройство личности, когда человек не хочет принимать решение и брать ответственность за свою жизнь, По сути, все алкоголики — это пятилетние дети внутри. Они не хотят решать ничего. Вот и алкоголь — это этот побег от вот этой реальности, где тебе не надо ничего решать. И знаешь, как, кстати, интересно, что как только э-э… Алкоголиков сильно или вообще других наркозависимых людей тоже в целом типа сильно приводит в тонус хотя бы ненадолго, когда ты начинаешь абсолютно наплевательски относиться к их жизни. Тут надо конечно не переборщить — я это понимаю. Но когда ты говоришь: «Всё, давай теперь сам. Всё теперь сам». И они типа: «Как теперь сам? Почему? Ты больше приедешь что ли? И не заберешь меня, и не отвезешь меня, куда я тебя прошу?» «Нет». Ну и всё. Это приводит их в тонус, и они такие: «Так-так-так, будем двигаться тогда».

У кого-то, кто будем смотреть там окрестности Депутатского и слушать твои истории о том, как там живут люди, возникнет вопрос: зачем там живут люди? У кого-то, кто будем смотреть там окрестности Депутатского и слушать твои истории о том, как там живут люди, возникнет вопрос: зачем там живут люди? — Очень хороший вопрос возникнет, потому что правильный. Если бы я знал, я бы точно тебе сказал зачем. Я не понимаю зачем. Это рудимент. — Там просто есть какое-то производство? — Нет, всё закрыли. Но ты видел? Ты слышал, с каким воодушивлением нам рассказывали, что вот вот-вот сейчас бабки сюда вбухают. Вот-вот. И тут такое призвдство будет. Тут олово опять начнут добывать. Вот уже всё. Уже москвичи, вот они здесь сейчас стоят за углом. Они вот с деньгами вот так сюда в Депутатский приехали в олово вбухивать. Вот-вот их будет! А это уже «вот-вот», всю мою жизнь «вот-вот». «Вот-вот сейчас москвичи приедут. Москвичи приедут сейчас, они тут вообще бабки будут зарабатывать! Вообще тут у всех будет круто!» У меня же дед еще — вахтовик, какое-то время работал на вахте. Вот он выезжал когда, он зацепил последние вот эти промышленные добычи олова там. Или чего-то они там добывали. Да, олово, по-моему. И он там работал электриком. Вот и всё, и потом когда я еще в школе учился, наверное, там в классе 9-м, там всё прикрыли. И всё с того момента ничего не открывалось больше. Москвичи еще пока не доехали. Ну когда вы уже доедете, москвичи? Мы вас ждем там в Депутатском с бабками. Я вот сколько раз говорил с молодыми даже ребятами, которые там живут. Ну вот они там живут, через два года в отпуск. «Ну вот мы поедем в отпуск на материк. Мы поедем в отпуск на материк, там денег, ну, скопили. Там кайфанем, а потом обратно в Депутатский. Я тут всех знаю». Ты же помнишь, вот тоже, по-моему, батя мой сказал: У меня какие-то вопросы там: какие-то МФЦ, паспорта, что-то там интернет, куда-то. Я раз-раз, два звонка. Всё решил. А там я кому буду звонить?» В специальные службы, папа. Ты будешь звонить в службы профессионалам. Там тоже этим занимаются. — Нет вопросов, почему вы здесь задержались. Никаких, то есть вы объяснили предельно понятно и доходчиво. — Нет, у нас было счастливое детство, Юр. — Засосало. — Засосало. А сейчас? — Всё. — Ну у Серёги есть выступление. Глубоко не патриотично, но при этом логически невозможно подкопаться. Он объясняет по поводу того, для чего здесь живут люди. Сейчас, когда промышленности практически нет. — Угу. Когда вы сами сказали, на 2,5 тысячи человек строят три магазина. Это край частных препринимателей, потому что просто больше негде работать. — Так инфраструктуры нет, как таковой. — Да. И Сергей при этом много раз предлагал вам уехать. Или не предлагал? — Ну я постоянно говорю «уезжайте», но они всё-- — Не, ну Серёж, хорошо. Куда уехать? — Мне до пенсии осталось 4 года. — Это вот второй вопрос: куда мы поедем. — Стоп! — Да. — Вот куда мы поедем? — Хорошо-хорошо, подожди. Я тоже как бы со своей стороны. — Мы… Подожди, зая. Дай-ка я вставлю 5 копеек. — 47 лет. Я уезжаю. — Так это же вообще ничто. — Это подожди-подожди. Вот это 47 лет-- — Серёге 36. Мне 35 в этом году. — Это длится уже 5 лет или 10. — Вы нас старше на чуть-чуть. — Пять лет назад это было: «Мне 43!» Еще раньше это было: «Мне 40». — Просто правильно говорят: север засасывает. — Если бы было жилье, допустим, мы бы уехали. А как бы жить на съемной квартире в наши годы как бы и заработать на квартиру там… Я заработаю здесь быстрее на квартиру, чем я заработаю там. Вот как бы вот такой вопрос я могу сказать. Мы даже вот в отпуск едем с Женей, да? Приезжаем к детям. К дочке приезжаем, к сыну. — Они молодые. Конечно, им надо там основываться. — А потом вот проходит месяц-полтора, Женя уже говорит: «Мам, поехали домой». Я говорю: «Жень, а где наш дом?» Он говорит: «Там, где родились наши дети и выросли». Мы сюда едем. — Начинается здесь. Они просто избегают этого слова. — Нам тяжело уже. Нам как-то доктор сказал, да? Сколько лет назад мы ездили обследоваться? — У меня есть друзья. Живут в Москве. «Блядь, мы такие москвичи» — ну я как бы так своими словами. Мы такие москвичи, такие. Ну че, живем в Москве. В пять утра встаем, чтобы в семь на метро. Едем. Ба-бах! Там короче вечером всё: в 9 пришли, упали. Ну в воскресенье мы выехали». — День и ночь — сутки прочь. — Я говорю, что живешь в Москве? Он говорит: «Да». Я говорю: «Че, это круто?» Он говорит: «Да». Я говорю: «Ну, знаешь, а я вот поехал. Сегодня еще вторник, хариус пошел. Поеду на рыбалочку, блин. Ага. Поеду-ка я на подлеточку съезжу. О-па, олень пошел! Блин, слышь, братан, прикрой меня на три дня. Я поеду там оленей постреляю. Блин, или там что-то. Понимаешь? Я живу, а ты блин в этой Москве там существуешь». — Вот эта еще странная история типа: «Жить на съемной квартире? Мы будем жить на съемной квартире?! Мы в таком почтенном возрасте будем жить на съемной квартире!? Ну нет, давайте жить в своей, но в Депутатском. В потрясающих двухкомнатных апартаментах с видом на другую панельную пятиэтажку. И турники. — Турники хорошие. — Турники потрясающие, железные, желтые.

— Серега, Серега Орлов. Ты что ли? — Это я. А это вы с телевидения московского приехали? — Мама дрова колет. — Дай я. — Отойди, не под руку! — Серега, Серега Орлов. Ты что ли? — Это я. А это вы с телевидения московского приехали? — Мама дрова колет. — Дай я. — Отойди, не под руку! — О-о! Во, чика! Самое то. — Человек, который тестирует еду во всех ресторанах России, сейчас тестирует общепит Депутатского. В Депутатском есть одно место, где можно заказать суши и пиццу. И мы это на пикник заказали. Пицца на секундочку стоит полторы тысячи рублей. Полтораха! Суши дешевле. Сергей, прошу вас. Не везде во всяких массмаркетах, московских, вот так достойно они выглядят. — Ну? — Ну это вкусно. Это не может быть невкусно. — Это достойно! — Это правда вкусно, но и сказать, что это какие-то другие или сказать, что это какие-то не такие, не сказать. Это так же вкусно, как и в Москве. Как в каких-либо других местах. — Вот видишь! А что это значит? — А это значит, Юра, что, когда я уехал, Депутатский расцвел. При мне такого не было. — Может быть, проблема была в тебе? — Абсолютно нет. При мне был общепит только один: кафе «Лаурика» — там праздновали поминки. Ну праздновали… Господи. — Свадьбы? — Свадьбы нет. Свадьбы в этом… Свадьбы в ДК отмечали все. Что? — Какие поминки постоянно. Что ты блин вообще. — Не позорь! — Жень, подожди. А ты был в «Лаурики» при других обстоятельствах? — Да. — При каких был? — День рождения, юбилей, Сереж, постоянно, блин. — А что же вы меня тогда не звали на День рождения и юбилей. Звали меня только на поминки. — Ты был маленький. — Да, я маленький ходил только на поминки. — Серёг, объясни, как так происходит? Когда мы на шашлыки собирались, я спрашивал у твоих родителей, надо ли брать с собой средство от комаров. И они говорили: «Комаров не-ет!» — Да. — Какие комары сын. Еще рано комарам. — Вот сейчас ты просто окружен ими. А я вот в таком вот наряде сейчас, потому что меня уже пару раз укусили. И я чувствую, что у меня вторая рука сейчас вырастет, третья нога. Всё-таки есть комары, да? — Нет комаров. — А вот это что тогда? — Это не комары. Вот здесь это не комары. Это легкая неприятность. Это не комары. Комары были бы тогда, когда вот бы ты меня сейчас снимал, и у меня вот так вот была бы туча. Вот тогда есть комары. Вот это вообще не комары. — Как на иконе. — Как на иконе только с комарами, которые искажают реальность. Почему они сказали, что комаров нет, потому что для местных жителей вот это не комары. — Ага. А меня, вот когда в школе я был, бросила девочка. И я летом, значит… В Депутатском каникулы. И она меня бросила, я страдал. Мне было больно, и я такой решил, что дома я не могу. Мне надо пойти прогуляться, продышаться, подумать о жизни. И я выходил на улицу. Садился где-нибудь вот просто посмотреть на сопки красивые, подумать о жизни. Но комаров было столько, что я такой: «Да пошла ты нахуй вообще!» (смеются) — Ты не стоишь этого. — Да вообще абсолютно никаких раздумий. Я вернусь домой срочно! (музыкальная заставка) Слушайте, а вы задумывались, куда делась Геометрия? (зал смеется) Они пришли, пофоткали нас пьяными в клубе и съебались куда-то с этими фотками. Вам не кажется, что это ФСБ? Что в следующий раз, когда вы будете на митингах про Путина что-то пиздеть, они такие: «Эй, пс! В «Крейзи Дейзи» облеванный стоишь. Ты что забыл?» — Это правда, что сотрудники ФСБ проявляют интерес к комикам? — Говорят, да. — Ну не только, как к зрителям. — Да, мои коллеги уже несколько раз замечали, что они приходят, что-то записывают, снимают на что-то. Причем несколько раз мне разные люди, разные комики говорили, что они приходят и снимают на что-то типа планшета. Почему-то. Типа прям вот так вот он поднимает его. — Комик на сцене. — Угу. — Он же видит, что, если кто-то снимает, может делать замечания. — Да, но я не думаю, что они снимают типа, знаешь, полный монолог, они и не выдергивают конкретные шутки. Они снимают типа, знаешь, для какого-то отчета-видео типа. То есть, они записывают имя, фамилию возможно, какое-то короткое видео, как выглядит человек, может его фотографируют пару раз. И прост, чтобы имели представление. Какой-то человек вероятно записывает контекст того, что он говорит. — А че рассказывают? В гримерку приходят потом? — Один приходил какой-то ошалевший. Рассказывали мне, что в Стендап Клуб №1 пришел какой-то вообще чувак, начал махать ксивой и говорить, что про Путина все шутки убрать! Про Кабаеву все шутки убрать! Вы… Вообще позволял себе много, но меня не было тогда. Мне это рассказывали. — Ага. — Ну и типа все такие: «Ого! Чего?» Но потом все сделали вывод, что это просто какой-то человек с воспаленным чувством ответственности, который выслужиться хочет. Может там придет на работу, скажет: «Да я вчера им пришел! Я послушал эту гадость. Как сказал им нахуй, блядь! Как сказал!… Пожалуйста, Путину тоже об этом скажите, что я ходил…» Что такое представление у людей. Что типа: «Петров-то вчера на стендапе был. Защищал вас!». «Блядь, Петров молодец! На тебе дубину». — Что думаешь, к чему это может всё привести? — Ну как к чему? К тому, что сейчас происходит: тотальный контроль пытаются делать. Контроль, запугивание. Что типа: «Ну вот так не говорите». То есть, они же показательную порку обязательно сделают.

Если еще не сделали, но хотя такого сильного прецедента еще не было. Но показательная порка будет. Я думаю, да. Это же в их стиле. Если еще не сделали, но хотя такого сильного прецедента еще не было. Но показательная порка будет. Я думаю, да. Это же в их стиле. — Ты будешь держать в голове, что ты тоже можешь под нее попасть? — Да! Я же говорю: «Мне страшно». Мне страшно. Это вообще чувство, которое я испытываю 90% своей жизни. Всех боюсь. Вот теперь я боюсь государства. В школе я боялся там учителей, в армию что-то там идти туда боялся. Сейчас вот я боюсь государства. Вот это мне еще не хватало. Еще и вот это бояться. Я и так всего боюсь: там от рака умереть. А тут еще и вот это бояться приходится. Прикинь, прям страшно. Я иногда что-то напишу… И такой: «Блин, прикольно!» — расскажу. Это заходит. И я потом это сниму на видео. И вот 90% контроля этого материала… Контроля этого материала я вот буду не понимать. Потом я его раз выгружаю в Ютуб, а там что-то касаемо возможно чуть-чуть политики. И мне будет тяжело уснуть. Я такой: «Блядь. Так, а если сейчас придут, получается, это может быть, я смогу убежать в Киев, да? Там Настя. Попробую ее перетащить. Попробуем там жить». Всё, я уже уехал в своей голове. Скрываюсь я. Это как отношение к российским полицейским. Нет чувства защищенности. Есть — чувство нападения. — Может ли когда-нибудь что-нибудь поменяться? — Да. Думаю, да. — Когда? — Когда… Кто-то решит, что всё. С меня хватит. — А что, ты думаешь, после этого поменятеся? — Я надеюсь. Ты понимаешь до чего вот… Ну вот давай вот честно. Ты понимаешь, до чего мы вот дожили, как страна? Как люди, которые делают какой-то контент в этой стране, что мы сейчас с тобой разговариваем об этих вещах о каких-то илюзорных, несбыточных, сказочных. «Думаешь, может быть, что-то поменяется?» «Да, Юра, может быть, в Зазеркалье и поменяется». Ты понимаешь, какой бред? Ты понимаешь, что это бред. Что мы по факту говорим с тобой о том, что должно меняться, как в других местах. Но мы с тобой об этом говорим, как о каком-то мультфильме. Типа «а вдруг что-то произойдет такое великолепное». Знаешь, это как в школе было типа, блин: «Найти бы сейчас на дороге миллион долларов нахрен. Вот круто будет!» И мы сейчас так же об этом говорим, что типа. У-а! Ужас! И это уже вообще. Ты понимаешь, вот я когда в Екатеринбурге был, я выступал. И я говорю: «Россия — демократическая страна» — они смеются. Я вообще не говорю шутку. Я говорю: «Россия — демократическая страна». И они смеются. Ну-ка скажи что-нибудь про Путина. Скажи. Ты в маске сейчас. Скажи про Путина. Ну скажи, что думаешь про Путина. Как тебя зовут? (зал смеется) Ладно-ладно. Не бойся, че ты. Не бо-ойся, не бойся. У нрас свободная страна. (смех) (аплодисменты) У нас вообще свобода слова. А что вы смеетесь? (смех) Блин, прикиньте, до чего мы докатились, блядь, что я говорю у нас свободная страна, и вы такие: «Бля, Серега-а!… Ну лупанул хуйни конечно!» Он сказал, что он не хочет переезжать. Но он здесь работает. — Да. — Зарабатывает на… Себе… — На дом в Нижнем Новгороде. — На дом. И уезжает. Ну а по-другому не хотят. — Не, а если вам Серега помог с домом в Нижнем Новгороде? — Ну это надо самому заработать. Зачем? Мне просто всю жизнь никогда никто ничем не помогал. Я зарабатывал всегда всю жизнь сам. Пока я не заработаю… — Если вдруг вы не знали, что такое полярный день. Сейчас полночь: 4 минуты первого. И вот так вокруг. От дня отличается только тем, что солнце не светит. Но светло так же! А я правильно понимаю, что вот так вот вечеринки такие здесь в полярный день могут на несколько суток затянуться. — Не-ет! — Ну вообще ж непонятно, сколько времени сейчас. Кого? Ну еда здесь. Всё, вино пока есть. Просто можно засидеться и вообще не понять, сколько времени. — Мы однажды поехали на шашлыки в среду, вернулись в следующий вторник. — Лето было? — Да! Да-да, было лето. Мы вот так засиделись тоже. Заболтались на неделю почти. Всё обсудили. Всё! Ты что, не помнишь? Да всё обсудили. Как что? Николаича, Сергеича, Гаврилыча, Богданыча — всех обсудили. Конечно, пока по всем пройдешься… — Димона… — Пока Людку вспомнишь, блядь, тоже ту еще шалашайку. Конечно, пока все про нее расскажут. Конечно время надо всем уделить. — Каждый про нее рассказывал! (смеются) — Не зря съездил? — Вообще не зря. Я вообще хочу сказать тебе спасибо большое, потому что без тебя бы я туда навряд ли поехал э-э… Потому что мне было страшно. Больше не страшно. Во-первых. А во-вторых, я очень почему боялся туда ехать, потому что я думал, что он меня не отпустит больше. Что… Ну не знаю, это мой ночной кошмар какой-то был. И когда мы туда прилетели, я утром проснулся. Во-первых, я понял, что всё, я его больше не боюсь. Что я отсюда уехал полностью. А во-вторых, спустя много лет наконец-то побыл с семьей. У нас просто натянутые бывали отношения. И достаточно продолжительно бывали натянутые отношения. Не совсем, так сказать, теплые. Но вот в эту поездку я наконец-то побывал с мамой и папой — вот так. (музыкальная заставка) — У тебя есть какая-то профессиональная мечта? — Да, конечно. Я бы хотел стать ремесленником настоящим, знаешь? Это так я для себя формулирую. Хочу заниматься комедией вот так, чтобы стать ремесленником. То есть, сейчас я до сих пор учусь выступать, до сих пор учусь что-то писать шутки и так далее.

А хочется вот обладать ремеслом, знаешь? Я вообще считаю, что самые типа профессиональные, такие самые крутые люди — это вот ремесленники в своем роде. Знаешь, когда условно заходят и говорят там… А хочется вот обладать ремеслом, знаешь? Я вообще считаю, что самые типа профессиональные, такие самые крутые люди — это вот ремесленники в своем роде. Знаешь, когда условно заходят и говорят там… В деревне говорят: «Вот, допустим, у Сереги самые крутые лодки. Лучше в деревне никто эту лодку не сделает». — М-м. — И типа еще Вася и Петя делают лодки, но вот у Сереги вот эти лодки… Вот это самое вот. Я хочу, чтобы у меня вот так же было. То есть, я вообще восхищаюсь ремесленниками, знаешь, людьми-профессионалами. Настолько профессионалами своего дела, которые на каком-то автоматическом уровне делают некоторые вещи. Некоторые вещи, которые они делают, вообще для глаза ну… Знаешь, когда люди говорят: «Как ты это делаешь?!» Он такой: «Да чего вот. Раз-раз-раз». — Ну хирургов, стоматологов ты же тоже-- — Вообще! Ремесленниками считаешь? — Да! Сто процентов. Я вообще восхищаюсь вот этой всей… Хирургами, врачами… Это… — Кто в русской комедии сейчас ремесленник? Кого так можно назвать? — Я думаю, если говорить не про комиков, а в целом… Я думаю, Дусмухаметов — ремесленник настоящий. Давай условно типа, он делал лодки деревянные. И они вообще были лучшими лодками на всём российском телевидении. Но потом появились моторные лодки. И он посмотрел на это и просто к своей деревянной лодке поставил мотор, который еще круче работает, чем на других. И это вот прям ну все черты ремесленника. То есть, он перестроился, что-то сделал туда и… И это вот профессионализм, знаешь, когда ты смотришь на проблему или смотришь на какое-то свое желание что-то сделать. Смотришь на нее уже в монтаже, в каких-то списках, людях. И он, вот мне кажется, так работает, потому что, ну, это круто. То есть, я смотрю всё, что он снимает, это очень качественно. Это круто, а если говорить про комиков… Даже не знаю. Мне кажется, что многие российские комики еще учатся. (музыкальная заставка) — Блиц! Я спрашиваю коротко, ты отвечаешь необязательно коротко. Самый смешной человек, говорящий на русском языке? — Это же необязательно комик, правильно? Говорит смешные вещи специально или случайно? — Давай специально и случайно. — Ну хорошо. Специально комик, который меня сильно смешит — это Расул Чабдаров.Я всегда смеюсь, когда он что-то там показывает. Мне всегда смешно. А-а, а случайно… Ну не знаю, их вообще полно. Это какая-нибудь Малышева там… Я не знаю, или Соловьев. Это же вообще. Соловьев, эта передача его… Это вообще просто хохма! Ну вот это, знаешь, когда он один сходит с ума там на протяжении трех часов. Это в прямом эфире. Ты видел, когда у него там что-то какие-то биониклы появились? Когда он один там: «Пам-пам!» А когда он показывал… Я вообще люблю единоборство, поэтому, когда у них было вот это с Уткиным, и когда он показывал вот эти вообще тайные техники хапкидо, я просто вообще в восторге был! Когда он вот это, знаешь: «О-о, вау!» Да это вообще. Это, знаешь. Это чисто дядя, ну. Такой вышел: на технику пну. «Я каратэ в школе знал. Да что, мышечная память? Она самая лучшая память. Я сейчас покажу вообще. Ты сгоришь, блин». (смеется) — Самое смешное кино на русском языке? — «ДМБ». Каждый год пересматриваю раза два. На Новый год обычно. Часто я 1-го января с небольшого похмелья или с большого. «ДМБ» — это вообще. Первое!… Первая часть — это можно в тексте распечатать. И в тексте прочитать. Потрясающе! Там что ни слово, то цитата. И мне очень смешно. Первый раз было вообще очень смешно. И вот я каждый раз пересматриваю. «ДМБ» — это лучшая российская комедия. — Это первая часть, где муж под лед провалился, с тех пор только усы стоят. — Да-да-да, да. — М-м. — Заходи ко мне в подсобку, щекастик. Хочешь я тебе барбарисок насыплю? Я наизусть его знаю вообще. — Щербаков или Сабуров? — Наверное, всё-таки Сабуров. — Щербаков или Долгополов? — Долгополов. — «ЧБД» или «Вечерний Ургант»? — Ну, «Вечерний Ургант» очевидно. — Почему очевидно? — Ну потому что это по своей структуре передача гораздо сложнее. Она в себя вмещает очень много и шуток и так далее. И структура в плане: там какие-то конкурсы, песни… И она… Ну это Late Night. — Последняя вещь, за которую тебе стыдно? — Ну это, наверное, касаемо моего отношения с Настей всё-таки, потому что я иногда… Ну некоторые вещи делаю… Говорю ей… И-и… абюьз. Это абьюз. — Абьюз? — Да. Абьюз сто процентов. Она просто приходит ко мне с какими-то проблемами, а я из-за того, что тупоголовый, вместо того, чтобы помочь ей, начинаю говорить, что мои проблемы хуже почему-то. Как будто ей от этого станет легче. Начинаю ее обвинять там в чем-то, хотя она не виновата, ну. За это мне стыдно, да. Но я не хотел бы так себя вести. Но иногда вот так себя веду, а потом постфактум понимаю, что так нельзя себя вести. Извиняюсь. — Сколько тебе было в 1999-м году? — В 1999-м? Шесть лет. — Сколько тебе будет в 2036-м? — Сейчас какой? Еще 21-й? — 30… Ой, 42! — И финальная: в чем сила? — В искренности, наверное. В искренности и в балансе. — В балансе? — Угу. — А что это значит? — Это вот как раз, о чем я тебе говорил, что на самом деле, когда ты начинаешь ценить свою обыденность, ты как раз и обретаешь скорее всего вот этот баланс между своими желаниями с тем, что ты вывозишь. Ты начинаешь находить комфортную середину. Когда ты понимаешь, что твои желания, допустим, гораздо выше твоих возможностей, но это тебя больше не особо-то и парит. Вот это и есть какоц-то такой жизненный баланс, такая внутренняя умиротворенность, потому что я от этого страдаю тоже, понимаешь. То есть, я такой человек, что я такой: «Блин, вот это надо! Вот это нам надо! И вот это нам надо! И вот это нам надо. И нам всё надо, а у нас ничего нет! И мне надо, а я ничего не умею!» Ну и вот иногда, когда получаетсяловить вот эти вот моменты. Даже в Депутатском, когда мы с Настей, и с мамой, и с папой там сидели на кухне, я такой: «Да и не надо нам нихуя! Нормально же всё. Ну… Мы же работаем. Мы же ну…» Мы оба пытаемся сделать себя, как личности отдельные лучше. Да и вроде, как и с мамой нормально поговорили, и с отцом. Вообще нормально. (музыкальная заставка) — Конкурс! Что будет призом? — Так, смотри. Видел, в Иркутске я играл на варгане? — Да. — Варган я купил-- — В Иркутске? — В Иркутске на рынке — это бурятский варган. А когда мы были в Якутске, я купил якутский хомус. Это тоже варган, только он называется хомус, и я на нем еще сделал гравировку, чтобы… — О-о! — И тут написано «от Орлова». — Кайф какой! — И он круто звучит, но я не буду показывать, потому что мне надо будет его в рот засовывать. Это не очень гигиенично для тех, кто потом попробует на нем играть. — Вот этот приз достанется тому, кто ответит на простой вопрос. Много в этом выпуске было посвященно тому, как ты не хочешь возвращаться в Депутатский. — Угу. — У тебя очень много с этим связано. Расскажите о месте, в которое вы ни за что не хотели бы возвращаться. Возвращение Сереги, как нам кажется, прошло очень оптимистично и хорошо. — Отлично прошло! — А у вас может пройти, как угодно. То есть, это вполне может быть страшной историей, но лучше всё-таки, чтобы она была либо интересной, либо веселой. Место, в которое вы ни за что не хотели бы вернуться вновь. В закрепленном комментарии под этим видео. Самая интересная история или самая смешная будет удостоена вот этого приза. Серега! Спасибо тебе большое и за это путешествие-- — И тебе спасибо! — И за этот разговор. (заключительная сцена)

Ad Х
Ad Х