🏠

Павлов-Андреевич – из телевизора в акционизм (English subs)

Это текстовая версия YouTube-видео "Павлов-Андреевич – из телевизора в…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Объясни максимально коротко, чем ты занимаешься. — Я занимаюсь современным искусством. Я занимаюсь тем, что облекаю… мысли в форму жеста. Это жанр такой, очень мелкий, самый неважный из того, что существует в искусстве. Вот там любого человека спросите. Он скажет: «Фотография, скульптура там». Люди более там прошаренные скажут: «Инсталляция». Да, там. А перформанс — это прям совсем на обочине, совсем на отшибе. И в России этот жанр существует, потому что кто-то помнит, что в 90-ые годы Олег Кулик голый на поводке, вот это вот всё, бросался на людей. Поэтому. Кто-то помнит про движение «Э.Т.И», когда они выкладывали слово из трех букв на Красной Площади. Или там Толик Осмоловский забирался на плечо к Маяковскому. И дальше уже люди помоложе помнят Петю Павленского, который прибил себя за яйца к Красной площади. И если говорить о перформансе, то из того, что я сейчас упомянул, Акция Пети Павленского — это главное событие, которое популяризировало мой жанр в этой стране. ♪♪ — Что это за квартира? — Это квартира, которая принадлежит моему французскому приятелю, который со своими детьми, женой живет между, мне кажется, Колумбией, Францией и Бразилией. — Ага. — Он коллекционер искусства. И… в моей жизни очень важную роль играют люди, которые собирают искусство, потому что очень часто они спасают меня от разных возможных горестей и недугов. Например, от бездомства. — Подкидывают тебе ништяки? — Да, вот он мне подкинул ништяк. Говорит: «Слушай, я слышал, ты едешь в Сан-Паулу. У меня квартира стоит пустая. Не хочешь пожить?» Я говорю: «What?!» Проблема в том, что Сан-Паулу в сознании очень многих людей… Эм-м… Город, который полон шума, грязи, быстрой езды. Вертолеты летают… Эм-м-м… Почта мчит, вот это вот всё. Ускорение и… невероятный какой-то урбанистический такой коллапс, постоянно на твоих глазах происходящий. Но Сан-Паулу — город, в котором есть дикая природа и в котором природа любит часто себя показывать. Они очень дружелюбные. Капибара — это животное, с которым рядом хотят находиться все: змеи, осы, пчелы, все виды птиц, хищных и неплотоядных. А самое главное, что вот никогда, и ни одно животное не может похвастаться тем, что рядом с ним сидит крокодил, тут же где-то рядом жираф, тут же приполз бегемот, и тут же какие-то маленькие, там не знаю, мыши. Вот рядом с капибарой хорошо себя чувствуют все, не говоря уже про человека. — Слушай, очень объединительное животное. Было бы классно, если бы капибары президентами становились. — У них совершенно нет никаких амбиций. В этом проблема, и поэтому их все любят. Поэтому, э-э… У нас есть только одна опция насчет президента. Ты сам про это знаешь, так что… — Дмитрию Медведеву отсутствие амбиций не помешало 4 года быть президентом. (смеясь) — Дмитрий Медведев стал президентом от отсутствия амбиций. Одна моя подруга прислала мне сообщение, что не офигел ли я. Потому что на них живут клещи, которые для них — ничего, а для человека… Я прям погуглил. «Американская горная лихорадка», от которой у тебя сначала появляются пупырышки. Потом они превращаются в язвочки, потом эти язвочки гниют, потом ты умираешь медленной и мучительной смертью. Я тут же нашел, правда себе в утешение, на португальском языке большую академическую статью вестника Сан-Пауловского университета, в которой исследователи говорят, что те клещи, которые живут на этих капибарах, не переносят эту лихорадку. — Но, если вдруг те, кто… встретят капибару, не знаю там-- — Не надо к ним бросаться! Мало того еще одна подруга сегодня… Это же как бы люди смотрят, потом они думают: «И всё же! Я хотел тебе сказать, что, правда уже поздно…» И вот эта тема, понимаешь? К капибарам не надо близко подходить, потому что они очень нервозные животные. То есть: вот эта вся сладость о том, какие они кьютные няши, как они классно будут ластиться и тереться об тебя своей вот этой шершавой, шерстяной щеткой. Ни фига! Они на самом деле делают: «Хоба!» И откусывают тебе палец. — Почему мы встречаемся с тобой в Бразилии? — Есть люди, которые рождаются… в другом гендере. Есть люди, которые рождаются… Которые работают не на той работе. Это тоже было про меня. Есть люди, которые… всю жизнь живут не с теми человеками. А есть люди, которые в неправильное место были отправлены при рождении. И вот это я. Когда я в седьмом году тут впервые оказался, я вообще не знал куда я еду. У меня просто было в Лондоне между проектами 10 дней. Я такой думаю: «Надо куда-нибудь поехать!» Я просто ткнул пальцем. Думаю: «Бразилия. Что такое Бразилия? Фиг знает». Стал думать, кого я знаю из Бразилии. Вспомнил, что я где-то у Боба Уилсона познакомился с одной бразильской художницей. Написала: «Да, приезжай конечно. Я тут». Я купил билет в Рио-де-Жанейро. Как сейчас помню, это компания «TAP», которая расшифровывалась тогда, как «Take Another Plane». Я прилетаю. Они, естественно, потеряли мой чемодан… По дороге у меня порвались джинсы, потому что я зацепился в их неудобном самолете за кресло там. В общем, всё было не так. Я выхожу. До Бразилии вообще я думал, что все говорят по-испански. Нет, никто не понимает по-испански. Я тогда говорил по-испански немного.

Я приезжаю в какой-то пыльный отель, который я нашел на Lonely Planet, тогда это было так. Я выхожу на улицу. Ночь с понедельника на вторник. Час ночи. Я вдыхаю черный воздух. Я приезжаю в какой-то пыльный отель, который я нашел на Lonely Planet, тогда это было так. Я выхожу на улицу. Ночь с понедельника на вторник. Час ночи. Я вдыхаю черный воздух. И понимаю: я дома. Если бы сейчас не было бы пандемии, просто сейчас две страны, абсолютно оторванные от реальности. Две на свете существуют — это Россия и Бразилия, в которых ты можешь что-то делать, куда-то ходить, изображать, что ничего не происходит и так далее. Просто, ну, панки. Понимаешь? Две эти страны между собой связывает очень простая вещь. И те, и другие давным-давно и навсегда потеряли какого-либо царя в голове. У них всё, что угодно, кроме этого. (Дудь) — Это будет, возможно, самая органичная интеграция в истории «вДудя». Весь выпуск мы говорим про современное искусство. А сейчас расскажем, с чего современное искусство началось. Во второй половине 19-го века во Франции возникло новое художественное движение — импрессионизм. Это была абсолютная революция в живописи. Она ломала все традиции и шаблоны. И считается, что именно импрессионизм — это первоисточник всего современного искусства. А в Петербург мы прилетели, чтобы зафиксировать место, где импрессионизм впервые явился России. В 1896-ом году в здании Императорского дома поощрения художеств прошла французская художественная выставка. И среди прочего там была выставлена картина главной звезды французского импрессионизма. «Стог под солнцем» Клода Моне. В лектории «Синхронизация» есть отдельный курс: «Как понять современное искусство». Начинается он как раз с блока про импрессионизм. А вот очень компактное объяснение, откуда импрессионизм вообще появился, и чем он принципиально отличался от всего, что было раньше. «Импрессионизм был бы не возможен без появления фотографии и открытий в области оптики и физики». «Теперь одним щелчком можно создать идеальную копию реальности, какую художнику никогда не добиться». А как же теперь писать картины? Решение находят только импрессионисты. Рассказывать не о том, что видим, а о том, что чувствуем. Никогда ранее высокое искусство не говорило о современности так прямо, без иносказаний и отсылок. Никогда ранее художники не вдохновлялись прогулкой по парку, первым выходом девушки в свет, танцовщицами, куртизанками или балетными крысами, как называли героинь картин Дега». — Вот как на появление нового направления живописи отреагировали некоторые современники: «Импрессионисты производят то же впечатление, какое производит кошка, разгуливающая по клавишам пианино, или обезьяна, случайно завладевшая коробкой красок». Кроме импрессионизма в курсе подробно разобраны и другие основные направления, которые появились после него. Очень удобно, что каждый блок состоит из нескольких форматов: два-три коротких видеоурока, несколько памяток с инфографикой по теме видео, тест-тренажер для закрепления материала и большой список рекомендованных книг, фильмов и онлайн-лекций к каждому разделу. «Как понять современное искусство» — абсолютно новый курс. Всего в «Синхронизации» за пять лет разработано уже более 1000 лекций и курсов по разным направлениям. От кино, архитектуры и истории до философии и медицины. «Синхронизация» — это один из крупнейших лекториев в России, учиться в котором можно и онлайн, и офлайн. Это не история про «овладей новой профессией за несколько месяцев». Но если вы хотите чуть лучше разбираться в отдельных направлениях искусства или науки, или еще сильнее кайфовать от фильмов, книг, выставок и путешествий, понимая контекст, — очень рекомендую. По промокоду VDUD можно получить скидку 40% на курс по современному искусству и 20% на любой другой. Переходим по ссылке в описании! Выбираем курс по своим интересам и погружаемся в прекрасное. Я помню тебя телеведущим, который был постоянно в телевизоре. — Я перепутал ящик. Я в какой-то момент в 2003… году… Я стоял под лестницей в историческом музее в Москве и с открытым ртом смотрел на видео, на котором женщина с огромным развевающимся белым флагом, с развевающимися на ветру черными волосами сидит на белой лошади вот так. И просто ничего не происходит, только это. Я вот так смотрел и думал: «Это я. Это я. Это я». И повторял вот так, как заведенный. — Это была Марина Абрамович? — Это была Марина Абрамович. И у меня вот сейчас прям даже goosebumps, то есть я прям… И-и… Через три года после этого в музее МоМА в Нью-Йорке я сижу со своими друзьями на полу после открытия выставки. И-и… Мы сидим и обсуждаем тему носов. И я говорю: «Блин, ну, у моей мамы очень большой нос и у меня нос в нее». И в этот момент мне на спину приземляется рука, и голос говорит: «Baby, your nose is tiny. Look at mine!» Я поворачиваю голову — это Абрамович, с которой я не был знаком. Вот. И как бы дальше начался этот дикий роман! Я привез ее в Москву… Я был еще продюсером, и куратором, и так далее… И она говорит мне: «Давай ты возглавишь мой институт. У тебя так классно получается всё продюссировать, давай ты…» И я говорю: «Ну да, хорошая идея». А сам про себя думаю: «Ты не понимаешь, что я художник… Я ведь скоро всё сделаю». И в 2008-ом году на мой спектакль… Я занимаюсь авангардным театром дичайшим, радикальным, в котором вообще никто ничего не понимает, на который там даже 30 моих друзей приходят и говорят: «Это что было вообще?!» И так далее. Причем я зарабатываю деньги на телеке и трачу их на… вот это вот. То есть я ночью репетирую там где-то и так далее. В каких-то подвалах. Ко мне подходит моя приятельница и говорит: «Федь, ты понимаешь, что то, что я видела — это вообще не театр?» Я говорю: «А что это?» «Это перформанс». И через месяц мне Паша Каплевич говорит: «Федь, ты должен продавать свое тело. Ты должен сделать так, чтобы твое тело стало объектом».

Я говорю: «Паш, откуда ты это знаешь? Это ровно то, о чем я думаю последние два года». С тех пор, как я увидел Марину Абрамович на коне. И в 8-ом году я сделал первый перфоманс. Я говорю: «Паш, откуда ты это знаешь? Это ровно то, о чем я думаю последние два года». С тех пор, как я увидел Марину Абрамович на коне. И в 8-ом году я сделал первый перфоманс. И в этот момент я понял, что… ящик, в котором я сидел всё это время, телевизионный, я просто перепутал. Потому что мой настоящий ящик — это прозрачный маленький, в который мне голому нужно лечь, чтобы меня унесли. — Это про бразильское рабство? — Вообще вся серия, которую я притащил сюда из галереи эта серия про… Она называется «Временные памятники». И здесь семь памятников. Осторожно, сейчас это всё упадет. — А! Всё-всё. — Во-первых, это нельзя трогать руками, нужно взять перчатку. Э-э… Сейчас я ее возьму. Э-э… Потому что… Это очень хрупкое дерево. — Я прошу прощения! Вот. Во-первых, это серия, которая называется «Временные памятники». В ней семь работ. Каждая из этих работ длится семь часов. То есть перфоманс сам длился семь часов. И она посвящена тем… тому опыту, который рабы за многие сотни лет, что рабство существовало в Бразилии, переживали телесно. Те пытки, те истязания, те подвиги и те действия, которые сопряжены с физическим, с телесным или ограничением, или страданием, или еще какими-то подобными вещами — вот я выбрал семь таких эпизодов. И воспроизвел их на себе. Каждый перфоманс длится семь часов. — Это чан с фекалиями, так? — Это действительно чан с фекалиями. Этот вид пытки назывался «Тигры». «Тиграми» этих рабов называли, потому что это на самом деле самая низшая была каста. Их отправляли нести нечистоты хозяев на голове. Семь часов ну примерно они шли из района Санта-Тереза, где жили богатые люди, в район порта в Рио-де-Жанейро. — Чтобы слить их? — Чтобы слить в море. Ну это был способ, чтобы унизить раба провинившегося. И в этом случае раб… Рабу надевалось на лицо такое сито кухонное. Вот. Ну похожая штука, чтобы его не узнавали как бы, да, чтобы не знали кто это до конца, и в то же время, чтобы ему было труднее идти. И когда я это понял, я попробовал так идти. Ты можешь идти только очень медленно, то есть ты можешь идти в стиле там буто. То есть, у тебя должен быть супер такой шаг, чтобы ты чувствовал, как бы куда ты ставишь ногу там и так далее, то есть очень-очень медленно, очень сосредоточенно. А плюс, когда у тебя на башке ведро… В данном случае это было мое собственное ведро, с моими собственными нечистотами. — Здесь реальный кал? — Да. — То есть ты… Тихо, тихо. — Сейчас всё упадет. — Ты~ Ты несколько дней наваливал? — Я не знал такого слова. Да, наверное. — Копил, и потом это всё… — Да. — Пахло? — Да. — Ты реально шел до порта? — Да. — Какая реакция была у людей? — Ну разная была реакция. В том числе подходили ребятки, потому что слева — крупнейшая фавела, которая называется Complexo da Maré, а справа от дороги — вторая по величине фавела, и по опасности, которая называется Complexo do Alemão. И… Они между собой воюют всё время. И я шел прямо посередине, как бы делая водораздел между двумя comunidades. Нельзя говорить слово фавела по-португальски, есть слово comunidade, которое обозначает community — сообщества. И так получилось, что пару раз подходили ребята и хотели забрать камеру у фотографа, у оператора. Но галерея, которая мне помогала это организовать, она сказала, что: «Ты без охранника не пойдешь». Потому что иначе… — Был охранник? — Был охранник. Прекрасный, мирный человек очень, который просто шел с пушкой сзади за оператором, за фотографом и следил, чтобы~ — Они видели пушку и отходили? — И он да. Как бы я не знаю какой он имел авторитет, я в этом не очень разбираюсь. Но как-то они очень легко сразу отходили. На самом деле самый классный вариант, который в Рио-де-Жанейро все давным-давно приняли на вооружение в буквальном смысле — это класть телефон в трусы. То есть: есть специальная сумка очень тонкая такая, ну как вот люди носят, забыл как это называется. Только она очень тонкая, то есть ее не видно. И ты засовываешь ее туда, кладешь телефон, засовываешь в трусы. И как бы считается западло чувакам из comunidades трогать тебя там, и поэтому~ — В гульфичную зону? — Да. Прям туда, где мажут обычно ядом. — А некоторым не западло. — Ну, слушайте, люди разные все. Потом, это же как бы океаны отделяют нас. (Федор) Мы находимся в лесу, который называется Парк Лаже. И это не только лес, это еще прекрасный дворец. А кроме того, что это дворец, это еще и школа искусств, и музей. И вообще такое место силы на карте этого города. Стоит сказать, что несколько лет назад группа немецких студентов отсюда стала подниматься в маленький паручасовой поход. И через четыре дня их нашли с вертолета в глубине джунглей. — Живыми? — Да, живыми, к счастью. Но они с трудом выжили. — Блин, то есть это в черте города есть вот такой шмат леса, который переходит~ — И он не единственный, их много. Рио-де-Жанейро всё перечерчено, перекручено сильнейшими джунглями, которые еще пока что способны душить человека.

Это невообразимое счастье. — Чем для арта это место знаменито? В 19-ом веке, когда… некоторый бразильский меценат и богач влюбился Это невообразимое счастье. — Чем для арта это место знаменито? В 19-ом веке, когда… некоторый бразильский меценат и богач влюбился в одну итальянскую оперную певицу. Он сказал, что хотел бы на ней жениться и перевезти ее в Бразилию. Она сказала, что она поедет, если только он построит ей театр. Но условия ее с каждым шагом их отношений всё усугублялись. И через какое-то время она сказала, что она поедет, только если этот театр будет построен из мрамора из той провинции, откуда она родом. И когда он привез несколько кораблей этого мрамора и выстроил этот самый дворец здесь, то она пришла в него и сказала, что ей не нравится акустика. И чтобы ее голос звучал лучше, нужен посередине водоем. Тогда он сделал бассейн. Потом она пришла, спела один концерт и сказала, что ей это категорически не нравится, что бразильская публика ее не понимает, что тут нет культуры. И она уехала и развелась с ним. А дворец ему пришлось с горя завещать молодым художникам. И с тех пор это школа… бразильского современного искусства, которая очень левая, очень такая подвижная, очень лихая. И здесь может учиться всякий человек. Она открыта для всех. Есть и бесплатно, есть и за небольшие деньги. Ты можешь учиться живописи, ты можешь учиться концепции. (Дудь) — Хурмой в тебя тут кидали? Что это было, и как это было? На самом деле, я довольно часто слышу про перфоманс. Примерно то, что сказал Серега, то, что говоришь ты, да, что… Типа зачем, да? Или что это означает? Объясните мне и так далее. Да? И понятно, что довольно часто… Что ты мотаешь головой? Не говорил так? — (за кадром) Я не говорил! — Серега просто — это че такое? Ну хорошо. «А это че такое?» — вот то же самое, что я слышу каждый день примерно. Вот. И не всегда хочется объяснять, потому что просто уже язык немного… Уже немного не работает артикуляция на эту тему. И в этот момент хочется предложить человеку действовать. Вот например, Серега приходит сюда, да? Я сижу на входе на высоком фанерном постаменте. Это же такое классицистическое богатство, да? Ты заходишь и тут такое прямо: колонны… излишества архитектурные, портики, вот это вот всё. Да? Такой настоящий классический дворец. И вот ты в него заходишь и видишь, что на входе во дворец сидит чувак голый на постаменте, и под ним стоит прислужник, который подносит тебе такую подставку, на ней лежит хурма. Это происходило в апреле, в момент, когда конец сезона хурмы. Хурма ведет себя так, она такая: кх-х-х-р. — То есть: спелая-спелая? — Она не то, что уже спелая, она уже растекается. В магазине ее отдают за 3 реала килограмм, или даже за 2, или даже бесплатно. Только, чтобы забрали, потому что она уже всё — портится. Она уже кисель. Она уже компот. И тебе говорится: «Цельтесь в лицо художнику и попробуйте попасть». С расстояния, то есть ты должен отойти 15 шагов и с этого расстояния: пи-иу. Вот, ну и только каждый третий примерно попадает в шею, там в грудь и только каждый 15-ый попадает в лицо. Вот. И поскольку хурма в этом состоянии, особенно здешняя хурма, о-очень похожа на помидоры. А история с пулянием тухлыми помидорами не нуждается ни в каком объяснении. Ну каким-то людям и это нужно объяснять, но мы уже не имеем в виду~ — Ага. — Людей, которые не понимают, что делают с тухлыми помидорами в театре. Я очень люблю играть в игры, которые напоминают схему, описанную блестяще в одном анекдоте. Может быть, ты его даже слышал. Когда, знаешь, в камеру к самым страшным ворам открывается дверь, и запускают туда очень странное вертлявое существо такое. Это инопланетянин. И он заходит в камеру и делает вот так вот: «Пиу, пиу, пиу-пиу-пиу-пиу-пиуу». А там сорок чуваков таких: «Че это?! Ты кто?» И он такой: «Я… Инопланетянин!» И он такой: «А че?… Эт самое… Давай, ребят!» И с него как бы снимают штаны, а там у него и спереди плоско и сзади плоско. На него смотрят так. «А вы инопланетяне, как размножаетесть-то?» Говорит: «Мы? Вот так! Пиу, пиу-пиу-пиу-пиу!» Искусство вступает в отношения с людьми, не спрашивая у них разрешения. И когда ты выходишь из музея, то ты уже оплодотворен. Хочешь ты того или нет. Потому что ты уже получил семена, которые в тебя оно хотело заронить. И люди которые кинули~ — А прорастать они будут по-разному? — Абсолютно. Кто-то из них это делал из обожания, там были люди, которые там увлекаются перфомансом, которым нравится современное искусство, которым приятно смотреть на тело, которым нравится вот этот контекст. Им кажется это странным, но хорошим. И они кидают хурму, потому что они как бы это обожают, потому что они таким образом высказывают свой excitement. Да? А другие люди кидают хурму, потому что считают, что это говно, что они это ненавидят, что они не понимают, о чем это. И они кидают хурму. Это искусство, да? То есть: они кидают тухлые помидоры. И вот мне очень нравится, что то, с чем я работаю, язык, который я использую, все равно работает в мою пользу. Я всё равно так или иначе, играя в игры с людьми, чтобы люди ни делали, побеждаю всё равно.

И вот поэтому я занимаюсь перфомансом. — В начале нулевых ты был светским человеком. ты бывал на тусовках и всё остальное. И ко мне приходит то ли мой брат, И вот поэтому я занимаюсь перфомансом. — В начале нулевых ты был светским человеком. ты бывал на тусовках и всё остальное. И ко мне приходит то ли мой брат, то ли кто-то из моих друзей и рассказывает: «Я тут слышал, что Федор Павлов-Андреевич, ну этот вот чувак из телека, который «Молоток» редактирует, на какую-то тусовку пришел». Это было после 2001-го года. «На Хэллоуин. И у него был костюм, значит: то ли куртка кожаная, то ли что-то еще, из-за спины торчат два небоскреба, и самолет между ними попадает прямо!» — Мало того, из одного из небоскребов шел дым. — И я тогда сидел~ — Это был 2001-ый год, как ты понимаешь. — Я сидел тогда на 6-ти метровой кухне… в Восточном Измайлово в двухкомнатной хрущеве. И думал, что мне несут какую-то херь, пытаясь разыграть меня там 15-ти летнего. У тебя правда был такой костюм? — Но это на самом деле были маленькие неловкие шаги в направлении того, чем я стал потом заниматься. У меня была подруга — театральный художник, с которым мы это вместе соорудили. Я придумал — она сделала руками, потому что я вообще ничего не умею делать руками. Здесь многие люди меня до сих пор довольно часто… Критика, которую я получаю на тему своей работы — это то, что я святотатски отношусь к определенного рода вещам, что я апроприирую, что я там… к чужой культуре отношусь неуважительно и так далее. Это немного иначе, на самом деле, в моем обиходе обстоит, потому что я вообще-то считаю, что реакция на ужас… Самая естественная реакция на ужас человека, когда, например, ты читаешь «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, от которых стынет кровь в жилах — это очень простая человеческая реакция. Что происходит, когда запредел и беспредел? Истерический смех. Смех — это обычная реакция на ужас. И когда человеку больше нечем ответить, физиологически нечем, когда слезы уже не могут течь, потому что тебя уже втоптали в такую трагедию, в такой кошмар — ты начинаешь хохотать. Это проверенная вещь. Наше тело вообще умеет, и я этим очень много занимаюсь в своей работе, да. Наше тело очень умеет реагировать на разные, необыкновенные повороты, мысли, на чувства, на… странные неконвенциональные способы размышления и… …м-м, хохот — это оно самое. Поэтому когда я надел башни себе на плечи и пошел в Дом ученых, теперь уже оказывается, на легендарный канонический Хэллоуин, который там происходил, где были все московские модники, одетые в лучшие костюмы и так далее, то… Это не святотатство, это не попытка надругаться над огромным количеством несчастных людей, которые остались без своих родных и так далее. Это история о том, что Хэллоуин — это же праздник духов. Это праздник покойников. Поэтому. — Ой! Вот насколько связанно логично звучат твои обоснования перфомансов текущих, настолько вот это кажется абсолютным позерством. Вот признайся. Прошло 20 лет. — Кстати. — Что прошло 20 лет, что это просто была история заявить о себе. — Я не знаю. Юр, слушай. — Быть самым модным среди модников! — Не-не-не, слушай. Мне просто понятно, что я делал какие-то вещи, которые там требовали к себе внимания и кричали о том, что я хочу, чтобы меня заценили и так далее. Но… Я делал это с детства. Я на самом деле в какой-то момент понял, что я и перфомансом занимался с детства поятоянно. Ну у меня была любовь с девочкой, которую звали Аня Булгакова, с моих четырех наверно, ну она меня была на год наверно старше. Она жила на Савёловском, я жил в Сокольниках. И нас связвал 669 автобус. И тогда была проблема с бумагой в Советском Союзе, и я воровал в магазинах пачки рекламных прокламаций. И я писал на этой бумажке дату, время и код какой-то — шифр я писал. И дальше я садился в 669 автобус, который ходил раз в 20 минут. На своей остановке проходил туда, где кнопка с остановкой по требованию была на двери, и засовывал туда эту бумажку за эту коробку. А Аня на той своей конечной остановке забирала эту голубиную почту и засовывала туда другую бумажку. И мы так делали в течение нескольких лет. И я, например, ездил на велосипеде и объявлял остановки. Я был уверен, что я автобус. Там в 4 года в 5 и так далее. И я это делал по несколько часов в день. Я ездил сам с собой, объявляя остановки. У меня были маршруты там. Я записывал на магнитофоны все линии метро. Говорил: «Осторожно, двери закрываются». Я знал все наизусть станции, все пересадки. Я составлял расписания аэропортов и записывал объявления на магнитофон и так далее. Я всю жизнь этим занимался, детскую. (музыкальная заставка) — Объясни, чем крута Марина Абрамович. Марина — это поп-звезда мира современного искусства. Это человек, который сумел примирить массы с… самым непонятным жанром искусства на свете под названием «перфоманс». Марина — это человек, который на протяжении нескольких месяцев сидела в огромном пустом зале музея МоМА. Люди занимали очередь с ночи, чтобы сесть на стул напротив нее и посмотреть ей в глаза. Она сидела и смотрела людям в глаза на протяжении трех месяцев по 8, а в некоторые дни по 12 часов в день, не сходя с места.

И в момент когда… к ней пришел ее бывший муж — художник Улай, который недавно умер. С которым они 12 лет были вместе, а расстались, И в момент когда… к ней пришел ее бывший муж — художник Улай, который недавно умер. С которым они 12 лет были вместе, а расстались, пройдя в течение нескольких месяцев (они шли навстречу друг к другу), по Великой Китайской стене. Они поцеловались на прощание и больше никогда, ну почти больше никогда друг друга не видели. Вот. Это перфоманс. И в момент, когда пришел Улай, и сел напротив Марины. Вот они сидели на таком расстоянии, как мы сейчас сидим с тобой. Ну а там много очень народа было, потому что огромная очередь стояла. То есть люди с ночи занимали очередь, чтобы посмотреть ей в глаза. Ты ничего не делал. Вот просто она сидит в красном платье. У нее там было красное и синее. Она меняла их. Она сидит и смотрит человеку в глаза, ну иногда не моргая. Иногда с людьми случались истерики. Они бились в падучей, из них исходили демоны, они крутились на голове. Они стояли на коленях около нее, они целовали подол ее платья. А-а… Она стала святой. Это произошло таким незаметным образом. Она не была таким до этого проекта существом. И вот когда сел Улай, то как бы что-то как будто бы сломалось в мире, потому что ну было понятно, что эти люди расстались, потому что он ей изменял… потому что у них не шла больше вместе работа. Много было всяких вопросов. И когда он сел напротив нее, они там сколько-то лет не виделись, не разговаривали, начались судебные процессы между ними. Они не могли поделить архив там, и так далее. И он сел. Они оба заплакали очень сильно. То есть прям ну как бы… Там вот есть это видео. И ты знаешь, что это видео мне прислал porteiro. Чувак, который живет на фавеле напротив, прислал мне это видео в Ватсапе ну наверное несколько лет назад. И сказал: «Кажется, это что-то чем ты занимаешься». А там такое видео из разряда: «Они не виделись сорок лет! Бывшие влюбленные. И вот они встретились. Он и она». Там не написано не Абрамович, не Улай, ничего. Бразильцы пересылают друг другу просто как кусочек из сериала. — Из сериала! Прикольно! — Поэтому это массовая культура. — Федь, а ты побрился. Да? — Да, конечно. — Ты стал чуть-чуть похож на Митю Фомина в этот момент. — Блядь! Простите. — Серег, а похож? Или мне кажется? (Серега за кадром) — Слава богу! — О-о-о-о! — Это вранье жесточайшее со стороны Сереги. Ну это чувак из группы «Hi-Fi». (Серега) — Одно лицо, слушай! — Не, Митя — мой друг, всё нормально, классно. Нас часто сравнивают. Всё хорошо. У меня эго росло гораздо быстрее, чем моя слава. И как-то раз я лечу в самолете. Должен был полететь в Сочи, по-моему. И тогда еще нужно было идти пешком во Внуково по аэродрому. Были такие башни там. Я помню это очень хорошо. И я прошел уже к самолету и вдруг сзади: «Стойте! Подождите! Стойте!» И какая-то барышня бежит через весь аэропорт, через всё взлетное поле. Я такой думаю: «Опять эти автографы!…» И она подбегает такая: «Вот здесь! Вот здесь! Вот здесь! Вот здесь! Распишитесь. Напишите "Наташе от Антона"». — Комолов. — Когда меня выгнали с РТР, то вместо меня взяли Антона Комолова, чтобы бабушки не подумали, что это разные люди. (смеется) Смотри, у меня тогда был суперудачный тайм-слот в 11:35! И моих средний возраст зрительниц был… Гендер был Ж, а средний возраст был 78. Поэтому… Что такое секс? Просто пример. А-а… В бразильской прессе, в желтых изданиях, пару лет назад прошла моя любимая новость, которую никогда до сих пор никакая мировая пресса не перебила. Новость была о том, что в далеком городке на северо-востоке Бразилии… три пары решили заняться групповым сексом. И для этого договорились встретиться в доме у одной из них. Это был субботний, например, вечер. И две пары уже собрались, а третья еще опаздывала. В этот момент некоторый чувак решил ограбить этот дом. И он подготовился: надел маску; надел перчатки; взял кусачки, плоскогубцы; подошел к тому месту, где у этого дома происходит присоединение к электричеству; отрезал, вырубил свет, залез по водосточной трубе; открыл окно, встал на окне с двумя пистолетами… И что с ним произошло? Его повалили на кровать и… принялись с ним заниматься любовью. И он тогда подумал: «Да хер с ними, с деньгами! Секс-то редко бывает хороший!» — И это правда? Это не вымысел?~ — И это чистой воды бразильская тема! Потому что секс — лучше всего. Потому что ничего лучше физической любви на свете не существует. Люди ну как бы в целом просто очень быстро принимают неправильные решения повсеместно. Здесь вот на улицу выйди — люди всё время принимают неправильные решения, потому что гормоны, потому что что-то такое, какая-то озоновая дыра над Бразилией происходит, где людям в головы чипируется. Вот абсолютный «БесогонTV». Да? Их чипируют на тему эротизма, эротизации всего происходящего, секса, любви и всего такого. То есть это движущий мотив всего, что здесь происходит. — А как вот эта вот помешанность на пореве сочетается с их религиозностью? — Очень классно, потому что… Вообще говоря, это не просто религиозность — это паранойя на почве разного рода примет. То есть, например, к тебе приходит в гости бразилец или бразильянка, а никто из них сам не откроет дверь, когда будет уходить.

Ты должен подойти и открыть дверь. Иначе этот человек никогда не вернется. И они просто будут стоять, час ждать под дверью. — К религии это не имеет отношения. Для бразильца религия — это… Ты должен подойти и открыть дверь. Иначе этот человек никогда не вернется. И они просто будут стоять, час ждать под дверью. — К религии это не имеет отношения. Для бразильца религия — это… …тема ритуала прежде всего. — А-а. Например, в Рио-де-Жанейро есть православная церковь Santa Zenaide — Святой Зинаиды. Я туда пришел, и там на португальском поют вот эти все… «Христос Воскресе» и всякого рода там… ну как бы гимны наши, да, православные. Я не знаю как это сказать. И это исполняют люди разного оттенка темного цвета кожи на португальском языке. «Verdadeiramente ressuscitado!» — кричат они. Вместо: «Воистину воскресе!». На Пасху! Понимаешь? «Verdadeiramente!» И ты такой стоишь думаешь: «А че им здесь всем надо?» Потом, значит, какой-то там чудесный был отец Сергий, кажется, которого перевели из Тайваня. — Ага. Вот. И он такой еще немножко озирался. Говорю: «Откуда все эти люди?» Тут такая ситуация. Они сюда ходят не потому, что они как бы верят в православного Господа. А потому что… Ну у них папа или дедушка шел по улице и увидел красивый домик. Зашел — а там еще и красиво поют, всё в золоте. Всё, им больше ничего не нужно. — Бли-ин. Потому что просто для бразильца главное — чтобы было красиво, пели и ходили бы кругом со свечами и иконами вокруг. Это просто красота! Но! Помимо православной церкви эта же семья точно также ходит к евангелистам~ — А-а. — На Кандомбле — это индуистско-индийский ритуал. И, возможно, они исповедуют Кимбанду. Понимаешь? Поэтому нет никакой проблемы с тем, чтобы один и тот же человек был во всех религиях. — И нет проблемы, чтобы при этом… трахать всё, что шевелится. — Порево! Абсолютно. — А-а. — А в чем проблема? Ну то есть, я пару раз спрашивал у знакомых там, а как что, потому что многие ходят в церковь. Тебе всё время пишут: «Deus o abençoe!» — «Храни тебя Господь!» То есть бразильцы все время~ — Да. Ну во-первых, тебя называют все «meu filho» — сынок. Это просто мне все говорят люди, которые младше на 10, на 20 лет. «Ну как, сынок, дела там?» И так далее. Это тоже такое, ну, отчасти сокральное божественное отношение. А во-вторых, тебя реально все хотят благословить постоянно. Да, и ну вот как бы слово «спасибо» по-русски у тебя никак не ассоциируется с тем, что оно на самом деле значит, а вот в Бразилии все время человек говорит: «Ну что, увидимся сегодня вечером?» Он говорит: «Se o Senhor quiser» — «Если Господь пожелает». — А-а. — Ну и так далее. Все междометия, все слова, которые ты используешь в повседневной речи в роли паразитов — они все про Бога. — На что ты живешь? — Я сейчас последние… больше года почти я являюсь артистическим директором фестиваля, который существует уже 10 лет, который раньше назывался «Арт-Овраг». Фестиваль находится в городе Выкса. В Выксе живет 53 000 человек. Это моногород, который существует вокруг завода. Мне посчастливилось познакомиться с удивительными людьми, у которых я учусь сдержанности, терпимости и… здоровому консерватизму. Это для меня очень новый~ — Это ты про кого? — Это я говорю про своих патронов, про людей, которые проверены Анатолием Седых, которые владеют объединенной металлургической компанией и которые собственно позвали меня заниматься этим фестивалем. Это… удивительная вещь, потому что на глазах у изумленных людей, которые за этим наблюдали, в городе Выкса появились люди, которые любят и понимают процесс современной культуры, которые вдруг неожиданно стали обладать самой впечатляющей коллекцией граффити в России. Да, там которые… могут тебе рассказать про то, что такое паблик-арт, которые понимают, что такое резиденция. Потому что в Выксе существует единственная в России художественная резиденция, куда со всего мира едут художники, которым оплачивают билет, проживание, продакшн и так далее. То есть: это на самом деле город, в котором люди, работающие на металлургию, ну так, по-простому если — производящие трубы и колеса для «Сапсанов». Например, да? Вот эти люди вдруг неожиданно приходят на работу и видят там огромные произведения на стене, которые сделал один из величайших художников современности — Эрик Булатов, 87-ми летний, который во время пандемии приехал в Выксу… и в 87 своих лет из Парижа, где он живет. Этот художник, который выставляется в крупнейших музеях мира, и сделал работу, которая называется «Стой — Иди». Теперь каждый человек, идущий на работу, на свою фабрику, на выксунский металлургический завод, увидит эту надпись, которая прикажет ему остановиться, а потом сразу пойти, а потом снова остановиться. Это работа 75-го года Эрика Булатова. — Это твоя единственная работа? — Что ты имеешь в виду? — Ну ты… Мы говорили, на что ты живешь~ — Нет! Я безусловно получаю гонорары за свои выступления. Я читаю лекции. Я делаю… Я осуществляю определенного рода арт-инвайтерскую деятельность. То есть, у меня есть пара моих друзей, которые просят меня советовать искусство в их частные коллекции. И это то, когда я в 9-ом году сделал выставку в Нью-Йорке, в галереи Deitch Projects — это одна из самых панковских и крутейших галерей на свете, которая основана таким Вуди Алленом от современного искусства — Джеффри Дейчем. Удивительный человек, в таких вот роговых очках. — Ага. Абсолютный такой jerk. Вот. И Джеффри я спросил: «Джеффри, как мне жить? Я не понимаю как продавать перфоманс». Я к тому времени год занимался перфомансом всего. И он мне сразу предложил сделать выставку. Я говорю: «Как мне жить?» Он говорит: «Ты знаешь…» Так на меня посмотрел, почесал свои очки и говорит: «Марсель Дюшан всю свою жизнь барыжил искусством для одного богатого человека. Найди себе этого человека и делай это». Ну я нашел двоих фактически, наверное. Вот. И просто Марсель Дюшану никогда не нужно было думать о том, может он продать свой писсуар. Ты понимаешь, что Марсель Дюшан — это автор фонтана, писсуара. А Марсель Дюшан — это человек, который придумал в искусстве тему найденных объектов. Found objects. Сейчас там была шутка какая-то, был такой пранк, да? Когда в музее «Тейт-Модерн» японская туристка на полу положила свои очки и убежала. И тут же набежали другие японские туристы, которые стали эти очки фотографировать, потому что пол пустой, ничего нет. Они подумали, что это объект искусства.

Очень легко развести человека на то, что не является искусством на самом деле им является, и наоборот. И вот собственно по этой причине Марсель Дюшан является автором нашего сегодняшнего благополучия, Очень легко развести человека на то, что не является искусством на самом деле им является, и наоборот. И вот собственно по этой причине Марсель Дюшан является автором нашего сегодняшнего благополучия, тех людей, которые торгуют пустотой, которые барыжат воздухом. И он как бы поручил всем нам, своим будущем потомкам, когда нам будет плохо — прийти к состоятельному человеку, который всей симпатией относится к художникам в основном, да? И сказать: «Слушай, ну вот у тебя там же дом новый строится, тебе же туда нужно искусство. Давай я тебе посоветую, что туда повесить». Ты, во-первых, подбираешь, может быть, под стену, может быть, под вкус, может быть, под идею. Это могут бытть самые разные вещи. В результате ты конечно получаешь 10% от продажи. Если это дорогая работа, то и проценты хорошие. Но в моем случае, например, мне неважно, продаю я работу, которая стоит 1000 долларов, потому что мне важен сам процесс, или там 100, к примеру, да? (музыкальная заставка) — Что ты думаешь о том, что происходит в России сейчас? — Как сказать… Мне кажется, что в январе в России произошло событие, после которого ты больше не можешь сказать, что ты не интересуешься политикой. Я всегда думал что… Ну там несмотря на какую-то там потенциальную близость, что многие мои там знакомые дружат, работают с Навальным и так далее. Я, ну, никогда не считал себя его сторонником. Мне никогда не приходило в голову пойти на его митинг или там репостнуть какую-нибудь там его что-то. Но мне не оставили выбора. Я… вообще не являюсь его фанатом. Смотрю на него и думаю: «Какой красивый человек! Какой сильный дух. И какая крутая любовь между этими людьми». Это не я так думаю. Это меня так заставляет думать моя страна, которая создала для меня тупик, загнала меня туда и сделала так, что я больше ничего не могу себе сказать кроме вот этого. Ты можешь быть сколько угодно критиком искусства, но когда художника сажают в тюрьму… Ты можешь ненавидеть этого художника за его работу. Ты можешь думать о нем, как о поверхностном и пустом, но ты пойдешь на улицу его защищать, потому что художник не может сидеть в тюрьме. Ты можешь как угодно относиться к Кириллу Серебренникову, к Pussy Riot, к Петру Павленскому и к прочим людям, которые сидели, или к Олегу Сенцову как к кинорежиссеру, да? Но в момент, когда этот человек оказывается преследуемым системой, у тебя есть только один выбор — идти за него делать вещи. Самый главный пример художника, которому сейчас хуже всего и которому нужна моя помощь — это Юлия Цветкова. Которая абсолютно… пошла, как кур в ощип, вообще ничего никак не нарушив, не сделав никаких неправильных действий, не совершив никаких противозаконных актов и так далее. Это просто человек, на котором система пробует себя. И это, конечно, не может… не ошарашивать. — Что ты думаешь о Путине? — Я предпочитаю о нем не думать. Ну просто, потому что… Мне кажется, что очень важно думать о том, что тебя возвышает. Очень важно думать о том, что тебя делает лучше. Очень важно думать о том, что ведет тебя куда-нибудь. А зачем думать о том, что для тебя не может этого сделать? В чём смысл? У меня в последнее время… меня одолевают мысли относительно… Ну все-таки я занимался какой-то частью своей жизни пиаром. Я понимаю, как работают эти механизмы. Я думаю, что… в его хозяйстве наняты супернеправильные люди, которые все рулят. Что это видно, как изменилась механика размышления… у руководителей идеологического ведомства. Не знаю как это называтеся. Администрация президента или whatever, да? Но я вижу, как по-другому это стало работать и как хотя бы какие-то зачатки размышления и идей были там еще сколько-то лет назад, а сейчас их нет. Я на самом деле почти 10 лет работал государственным чиновником. Я был директором государственного бюджетного… а дальше я затрудняюсь расшифровать. — Галерея на Солянке. ГБОКВЗ… Там какая-то длинная формулировка. Я работал в команде… Сергея Капкова. В какой-то момент он стал моим начальником, и я ему что-то советовал. И мы много чего вместе сделали. Я делал какие-то фантастические проекты и был очень горд тем, что у меня это получается. Мне… На меня не обращали внимания. Меня прощали. Я делал много из того, что, наверное, было делать нельзя уже тогда. Сейчас бы вообще это было невозможно. Вот. То есть просто меня не замечали, у меня были друзья, которые работали в этой структуре и которые ну как бы… Коллеги из… культурного контекста писали на меня доносы. Мне даже о них рассказывали прямо, да. Но были другие времена. И можно было, наверное, как-то меня потерпеть ради того, что в результате получался классный результат. В какой-то момент это стало невозможно. И я ушел. Я понимаю, что у меня не было никакого другого выбора, потому что в какой-то момент, ну, всё схлопнулось. Это было два с чем-то года назад. Я понял что работать… на государство я не могу прежде всего по той причине, что когда прошли выборы президента, мне позвонил начальник — Главком — и спросил: «Федор, скажи, пожалуйста… Тебе нужно сообщить о результатах голосования на выборах твоих сотрудников. Кто голосовал за там…» Я говорю: «А почему я должен об этом сказать? Это тайное голосование. Это выбор каждого человека».

«Такое распоряжение по департаменту». Я говорю: «Кхм». Ну это был как бы очевидный для меня звонок, потому что, ну, когда я не могу выполнить то, что от меня хотят, «Такое распоряжение по департаменту». Я говорю: «Кхм». Ну это был как бы очевидный для меня звонок, потому что, ну, когда я не могу выполнить то, что от меня хотят, то я просто должен, наверное, подать рапорт об увольнении. Вот. — Главком — это что такое? — Ну это был Департамент культуры города Москвы. — А. — И это не был единственный заапрос такого рода. И понятно, что все люди, которые работают в государственном… Я, на самом деле, с восхищением смотрю на музейных директоров, которые по-прежнему с… с лихвой в Мосвке и Петербурге есть очень достойные, которые умудряются каким-то невеоятным образом балансировать во всём этом: отвечать на такие запросы, разговаривать с этими людьми, и так далее. Я думаю, что если бы сегодня все люди, которые испытывают настроение, не совпадающее с курсом партии правительства в России, и которые хотели бы как-то возражать, взяли бы и громко возразили, то например, культура точно бы закончилась. Потому что, ну, огромное количество, например, культурных институций находится только под государством. И что им делать? То есть: просто прекратить работать. Какой здесь выход? Но в Советское время тоже было порядком людей, которые тихо делали свое дело. — Какой выход? Всем работникам культуры, которые не согласны, продолжать терпеть? Просто, чтобы карьеру не разрушить? — Кто я, чтобы давать такие советы? Кто я такой? Почему я должен это делать сейчас? Я полагаю, что я могу только с уважением и определенной долей восхищения глядеть на… удивительных менеджеров, которые терпят, которые втянули голову в плечи и которые продолжают тихо-тихо и очень достойно делать свое дело, работая там, где они работают. И таких людей много. — Многие знают, что Сереги довольно уверенные в себе типы. Вот. Которые никогда не нервничают, и их задача мне говорить: «Юрец, не волнуйся. Прыгай со скалы!» «Юрец, не волнуйся. Прыгай с вертолета!» Я никогда не видел такого растерянного Серегу. Я думаю причина просто в том, что Серега имеет какое-то «preconceito» по поводу «comunidades». — Так. — То есть у него есть какая-то… Нос чешется. Предубеждение. И он вообразил себе, что сейчас его тут по-настоящему, знаменитого Луиса Альберто, прижмут к стене и наконец-то вытрясут из него то последнее, что у него осталось, и чем он мог бы поделиться. — Все смотрели «Город Бога» просто. Ты понимаешь почему~ — «Город Бога» вышел 20 лет назад. Алло. — Ну он классикой остается. — Ну слушай. — А что-то изменилось? В целом — да, изменилось. Тоже стало только хуже. — А-а. — Вот. Потому что Бразилия тогда была при бабле, много иностранцев~ — Нефть дороже стоила. — Нефть стоила намного дороже… — Да. — У власти были социалисты… Вообще было много чего интересного. Сейчас что тут осталось, блин. Надеяться не на что больше. Поэтому, в принципе, люди, которые здесь жили — жили плохо. Другой вопрос, что в comunidades проникли… банкоматы, которых никогда не было. — 4G интернет! — Проникли… проник 4G интернет. То есть, нету больше такого… То есть, город пытается, ну… Уже больше не делает вид, что этого не существует, а пытается как-то обстроить вокруг… Ну как знаешь, когда в организм человека попадает инородное тело, и организм не может его выдворить, то он начинает вокруг него плести кокон там или ну… Пуля какая-нибудь застряла, да? — Ну да. То есть: начинает его обживать. И вот здесь происходит ровно тоже самое. То есть, город Сан-Паулу, или Рио-де-Жанейро, или любой большой город в Бразилии, понимая, что выхода нет, нужно иметь в виду, что эти люди есть. Они здесь живут. Они так и будут жить, будут воровать электричество. Они будут пользоваться нелегальной канализацией. Это всё так и происходит. Вообще говоря, большое там современное искусство, вообще любое искусство всегда питалось простыми идеями. И это одна из самых простых идей, которую… Вот он видите, карабкается вверх сейчас Эстевао. — Ага. — Вот. Которую только можно себе вообразить, потому что сеньор Эстевао — это простой Сан-Пауловский садовник, который работает в каком-то кондоминиуме: поливает цветы и высаживает клубни. Вот. Э-э… Но с 85-го года он возводит проект своей мечты. И-и… (говорит по-португальски) — Роутер настраивает? — Не знаю. Смысл такой, что он это всё строил, строил, строил, и он вообще далеко еще не закончил. То есть: у него впереди, это он говорит, еще полдела только. — Слушай, выглядит, как Саграда Фамилия. — А так это и есть. Он называется местный… Они, правда, называют его goudge. — Ага. — Ну, потому что: Walt Disney, Rage Beach… — то оказывается, вот так произносится это всё. — Он продолжает строиться, также как и Саграда Фамилия? — Он строится всю дорогу, и, наверное, никогда не закончится. Ему 65 лет. У него уже выросли дети, у него уже как бы… Он стал знаменит: о нем снята серия знаменитого сериала. Про него сняли документальный фильм. Не поленились — отвезли в Барселону. Но ничего не изменилось. Он продолжает строить, и он не остановим. Он каждую субботу ходит на такие блошиные рынки всякие, где он покупает килограммами ненужные битые тарелки, пробки, всякую прочую ласковую… шнягу, и из нее потом~ — Лепит.

— Лепит, как ласточка вот это свое бесконечное гнездо. Поскольку это Комунидаджи называется Параизополис — это, конечно, слегка ирония зла и ирония самих обитателей в адрес их жилища. — Лепит, как ласточка вот это свое бесконечное гнездо. Поскольку это Комунидаджи называется Параизополис — это, конечно, слегка ирония зла и ирония самих обитателей в адрес их жилища. — Это город рая? — Их обиталища~ Да, это райский город. Но название это люди обыгрывают всеми способами. Конечно, это часть этого обыгрывания. Не случайно это именно здесь. А также перед входами во все почти дома висят клетки, в которых поют канарейки. И это как бы райские птицы. Слышишь? — Опа! — А вот здесь мастерская. Он здесь сидит и работает Вот так вот. Я, кстати, считаю крутыми вот эти вазы. Они… Ну то есть: это всё равно, конечно, прекрасная божедомка. Но… Тут прям у него я купил за 150 реалов реально такую минималистику. Вот, например, вот эта. Она из пуговиц. Вот это уже становится похоже на как бы… Ну на дизайн скорее, да. Не на искусство. То есть: тут много повторяющихся, одинаковых штучек. А когда всё разное, то это уже начинаются как бы наивное и народное. — То, что внутри, можно купить? — Да. Ну то есть: ты не можешь отломать кусок от скульптуры, но он всё время, для того, чтобы выживать, производит объекты, вазы и многое другое. Я, например, здесь был с моими друзями, у которых галерея объектного дизайна. Они скупили здесь кучу вещей, сказали, что они будут это вообще продавать и разговаривать с ним о том, чтобы наладить поставки в Лондон и в Москву. — Но! В Рио в Росиньи есть художник, который мировая звезда, да? — Да. И он не единственный. Ну, в целом, люди… Например, художник Вик Муниз, один из самых знаменитых бразильских художников, родом отсюда, с одной из коммунидаджи в Сан-Паулу. То есть: он родился и вырос в трущобах. — Они продают за десятки тысяч долларов свои работы? — Вик Муниз стоит стольничек. 150-200 запросто. — А вот это всё-таки наивное искусство. — Да. Есть большая разница между этим. То есть, этот чувак никогда не институлизируется. То есть он никогда не будет, условно, преподавать в художественных институтах. Он никогда не будет ретроспективой ездить по крупным мировым музеям, но он будет частью контекста, который называется, это тоже не очень хорошее словосочетание, арт брют. Да? То есть, есть художники с особенностями, есть художники-самоучки, есть художники, которые там всю жизнь занимались чем-то еще. Вот эта штука — «Скрипка Энгра». Да? — Ага. Про то, как человек чем-то занимался, а преуспел в чем-то еще. И вот садовник, который лепит — это неоригинальный как бы контент с точки зрения мирового искусства, да? Но это чудо природы. Это безусловно туристическая достопримечательность. И если бы Бразилия была цивилизованной страной, то мы бы сейчас здесь заплатили деньги за вход, и нас бы водили экскурсоводы. В общем, мы находимся на официальной смотровой площадке государства под названием Параизополис. Мы видим все мыслимые и немыслимые окрестности. Их… секретное — какие-то криптографические надписи. Много красного кирпича. И много человеческой свободы, потому что как ни странно, коммунидаджи — это очень свободная территория, где всё можно и всем всё позволено. Кстати говоря, на фавеле Росинья, где я некоторое время проживал, недолгое, даже есть свой гей-парад. То есть при том, что в целом считается, что в коммунидаджи живут очень простые люди но среди этих простых людей случаются и поэты, и художники и люди, которые размышляют и не со всем согласны. Вот. И толерантность, и отношение к человеческой инаковости, как ни странно в этой среде — распространненая вещь. Вот это меня очень удивило, потому что по-хорошему ты ждешь, что как бы люди, которые живут в простоте, с ворованным электричеством и, не знаю, каждый день должны карабкаться к себе домой по ступенькам или на мототакси и так далее, что у них как бы не будет места в сознании для принятия чего-то, что не является частью их обихода, а оказывается, что нет. Что вполне себе есть даже больше чем у какого-то совершенно обычного человека. (музыкальная заставка) — У тебя был рекламный контракт с ВТБ? — Технически он, наверное, у меня есть до сих пор, по-моему. Я не знаю, разорвали ли его. Я про это не знаю просто. Последние съемки у меня прошли в конце декабря. И я пытался задать вопрос. Буду ли я продолжать. И не было на это ответа. — Почему у тебя сомнения? Ну во-первых, меня почти два месяца нет в России. Во-вторых… Мне кажется, многие вещи изменились за время, что прошло с моих последних съемок в конце декабря. И я в том числе, как и любой другой нормальный, здравомыслящий человек, не мог не сделать того, что сделали все. Когда, не знаю там, написали в социальных сетях определенные вещи, касающиеся происходящего. — Вот, я тоже это сделал. — Поддержали Навального? — Да. — У тебя не было никаких сомнений? Работать с ВТБ или нет? ВТБ, Госбезопасность, Костин, Наиля Аскер-заде. — Все деньги в России, так или иначе, любые деньги, в том числе деньги, которые тебе платят рекламодатели, — они все грязные. Что теперь делать? Потому что все деньги произошли… Ну то есть, условно, вот когда ты копнешь, тут даже шести рукопожатий не нужно, для того, чтобы прийти к украденным партийным деньгам, приватизированным криво и косо предприятиям и так далее.

Слушай, в этой стране всё обагрено кровью 90-ых, там не знаю, и советским тяжелым, душным наследием. — Ну во-первых, не всё, есть куча-- — Всё. — Ну как, не всё. — Ну как где-то всё равно кто-то проинвестировал, Слушай, в этой стране всё обагрено кровью 90-ых, там не знаю, и советским тяжелым, душным наследием. — Ну во-первых, не всё, есть куча-- — Всё. — Ну как, не всё. — Ну как где-то всё равно кто-то проинвестировал, кто-то купил что-то. — Подожди. Ты же понимаешь, о чем я говорю. Есть разные бизнесы. Есть бизнес, коорый в чем-то компромиссен, но при этом собой что-то представляет. Есть бизнес, который остается частным, насколько можно оставаться частным. А есть огромный госбанк со всем шлейфом скандалов, который… — Во-первых, это вообще никак меня не… не может отмазать в твоих глазах, если я скажу что я вообще ничего не изучил, когда я подумал, что я буду работать на этом проекте. — Я не призываю отмазываться. — Угу. — Я просто узнаю. И всё — Смотри. Когда я подписывал контракт, в этом контракте был пункт, в котором четко говорилось, что я не имею права на радикальные, экстремистские, нетолерантные и какие-то еще высказывания. Пока я работаю в рамках этого контракта. То есть, я не могу в социальных сетях этого позволить. Поскольку этот пункт для меня звучал очень неодназчначно, то я попросил его убрать. И мы довольно долго на эту тему говорили с моими коллегами, которые меня пригласили работать на этом проекте. И поняли, что этого пункта можно избежать. Но я задал вопрос. Ну, видят ли они, что я делаю в социальных сетях. Я никогда не менялся. Я последние… Вот я сколько там не знаю на Фейсбуке. В Инстаграме — наверное, года с 2013. В Фейсбуке года с 9-го. Я всегда был одним и тем же. Я вообще не очень политически настроенный. Но я периодически, когда я понимаю, что это касается лично меня; и что то, что сейчас происходит на улице в Москве или, не знаю, в каких-то там застенках и так далее, и я нахожусь там в этот момент — я обязательно об этом пишу. — Угу. — Вот. И это бывает редко, но это момент, когда я начинаю… Когда я прошу: поднимите мне веки. Когда у меня начинается какая-то… Когда достигается температура кипения. Вот. И поэтому собственно так произошло и в этот раз, вот. И этого пункта в моем контракте не было. Поэтому я контракт никакой не нарушил, да, тем, что я написал пост там о любви Алексея и Юлии Навальных, который правда мне кажется уникальным случаем для 20-го века. Я совершенно искренне об этом сказал. Что как бы в российской политике, в политике в России, в Советском Союзе, да, никогда не было такой пары. И это, ну, действительно уникальный случай. — Горбачев?… — Ну послушай. Ну Горбачев не был… Мы не наблюдали за его политическим взлетом в момент невероятной любви. Мало того, как бы это длилось столько лет. И Горбачев все-таки пришел из Советского Союза. И мы изначально видели… Мы не знали о Раисе и так далее. Юлю мы знали с самого начала практически. А сейчас мы увидели… Раиса никогда не жертвовала собой и не готова была там, не знаю… То есть, это вообще другая история. При чём тут? То есть, это последний раз было в России, наверное, во времена, там не знаю, декабристов. Костин, Найля Аскер-заде и лавочка в Нью-Йорке. Навальный про нее снял фильм. Ну про их историю отношений. А, и потом эту табличку снял художник Артем Лоскутов и на аукционе продал за много денег. — Художник Артем Лоскутов. Я за ним слежу. Он классный очень. — А что думаешь про «Монстрацию»? — «Монстрация» — суперпроект. Ну вообще как бы, мне кажется, что хеппенинг — это редкий жанр перфоманса. Им мало кто занимается, потому что нужно много усилий, чтобы это организовывать. Я вообще очень за «эзопов язык». Я очень против лобешника. Мне очень не нравится, когда говорят напрямую. Я считаю, что гениальный человек по фамилии Виктор Шкловский, который сумел сформулировать в первой пловине 20-го века главный термин постмодернизма — «остранение». «Остранение». Слышал такое слово? Это слово, которое обозначает всё, что происходит сейчас в нашей жизни. Я не говорю с тобой буквально — я буду шутить. Я не буду называть вещи своими именами — я буду их остранять. То есть, я буду стараться сделать так. И из этого соткан, из этого сделан постмодернизм. Смысл в том, что Артем как бы… — Мастер остранения. — Артем — мастер остранения политической повестки, то есть он берет и делает это… Крутейшим образцом вот подобного подхода был в 70-60-ые годы Илья Кабаков, который заворачивал в свою-- То есть приходили люди, например, потому что Кабаков, как и Булатов, как и другие столпы неофициального искусства в позднесоветское время — они все были членами там союзов художников и так далее. Потому что, ну, мою маму, например, нигде не печатали, потому что то, что она писала, невозможно было представить вышедшим в виде книги. А Кабаков и Булатов рисовали детские иллюстрации. Поэтому, когда мы привезли Эрик Булатова в «Иксу», то, там люди такие: «О! Так это же я в детстве! "Кот в сапогах"!» Ой, типа там: «"Приключения Мюнхгаузена"!» Там еще какие-то книги, которые оформлял Эрик Булатов со своим тогдашнем партнером Олегом Васильевым. Вот в «Иксе» знают его таким образом. Уже классно, потому что это мост к их принятию того, что у них на заводе нарисовано. Вот. И Булатов, и в первую очередь Кабаков писал огромные полотна.

Например, там огромное полотно. Там не знаю, 2 на 3 метра. И на нем расписание, что должны сделать в какое время жильцы коммунальной квартиры. Анна Петровна Сидорова: помыть за собой посуду. Например, там огромное полотно. Там не знаю, 2 на 3 метра. И на нем расписание, что должны сделать в какое время жильцы коммунальной квартиры. Анна Петровна Сидорова: помыть за собой посуду. Виктор Петрович Новоселов: подмести сортир. — Да. — И так далее. И вот это всё расписано. Это абстрактное искусство. Если на него бросит взгляд советский цензор, то он ни хера не поймет. Потому что это настолько запредельно сложно для человека, который привык думать впрямую. Поэтому сегодня в России огромную ценность имеют люди, которые могут мыслить опосредованно, которые могут остранять, которые могут, блин! Не говорить впрямую. И… Известно, что советское время подарило мировой культуре огромную литературу, которой сейчас в России нет. Советское время подарило… «Доктор Живаго» — это тут в Бразилии, извини меня, пожалуйста, называют своих детей Юрий и Андрей. Хотя эти имена, несуществующие в Бразилии. Это имена из «Доктора Живаго». — Юрием они, я думаю, называют в честь Гагарина. — В честь Гагарина. — Который приезжал сюда. — Да, но нет. Он приезжал сюда конечно, но я спрашивал, почему тебя зовут Юрий — «Доктор Живаго». У меня у подруги в подъезде вахтера зовут Живаго. — М-м. — Понимаешь? Это имя его. Вот и… Ну вообще, там не знаю, Солженицын и так далее, да? То есть всё это — огромный плод подавления и запрета. Потому что культура начинает развиваться, когда ее запрещают. Вспомни начало века: нулевые годы — ноль. Оставили ноль следа в российской культуре. Ничего не произошло. — Ты имеешь в виду 21-го века? — Да, вот сейчас. Да, десять лет назад. — Да, вот эти десять лет первые, когда Путин не открыл личико, когда ничего не происходило и так далее. Классно было, потому что художники чем занимались? Они там ипотеки себе получали, устраивали детей в хороший детский садик. Там продавали работы, то есть то, что они делали художники — это вообще никому показывать нельзя. Ничего не происходило хорошего интересного. — Пока Путин не открыл личико? — В этот момент всё началось. — Угу. — То есть, я вутренне замер в ожидании, потому что, когда получилась Болотная площадь, я понял, что сейчас начнут появляться художники, писатели, поэты. И так и получилось. Начиная там с 10-11-го года, уже пошел всплеск. И сейчас в России во многих жанрах есть новые суперические имена. Да, это царство чисто мужское такое, доминирующее по-всякому над женским или над романтическим. Тут всё сделано из деталей мертвых мотоциклов и велосипедов, потому что Бербела — это человек, который отвечает в Параизополисе за красоту такую более грубую. Стол. Он крутится, да? Или там стул. На нем сидят, да? То есть, это всё — настоящая мебель, которая как бы собрана из деталей. Он с утра до вечера чинит мотоциклы и велики. И на самом деле он не умеет читать и писать. И у него огромное количество почитателей. К сожалению, среди них и вот это существо, которое тут сфотографировано. Лучше бы его здесь не было. — А это президент Бразилии? — Да, к сожалению. — Вот. — А ты его как назвал? — Существо. Ну он нацист. И он такой как бы худший вариант всех мировых диктаторов, которым просто бразильское законодательство и устои не дают… погрести под себя всё. То есть: он многие вещи решает неправильно, и, ну, то есть всё, что он говорит — это полный треш. Там он говорил, что это маленький грипчик про там корону. Понятно. То есть, это абсолютно то, что делали все неправильные правители. Вот. Ну он такая… Такой жесткий микс из Трампа и всех прочих известных-- — И Лукашенко? — Лукашенко? Да он вообще просто Лукашенко. То есть, у него такие же шутки, такой как бы… Такой вот неловкий. Он такой немножко всегда чуть-чуть взъерошенный. Вот идите сюда. Например, есть даже такая штука, как там шлепанцы, да? Havaianas, наверное. Или там простая табуретка. То есть, да? Это всё как бы такое… Э-э… Ну, самое главное с чем он справился, что он очень воспроизводит и повторяет из множества маленьких одинаковых деталей, создавая некое большое целое, да? И это и есть принцип постмодернизма, то есть это такое как бы мультиплицирование. (говорят по-португалски) — Я спрашиваю, что он хочет сделать. Какой у него большой план. (говорит по-португалски) — Он хочет сделать вертолет. Вертолет в реальную величину. Весь сделанный из запчастей ненужных. — Но нелетающий? (спрашивает) — Он будет только симулировать. У него будут все турбины, всё вращаться, но полететь — он не полетит. — Смотрите, что есть! А это просто, как музей, или он продает что-то? (спрашивает) — Многое из этого продается. — А вот это продается? — Продается. — А за сколько? (спрашивает) — За 200 отдам. Это 30 долларов. — Блин. Покупаем! (музыкальная заставка) Когда ты был главным редактором журнала «Молоток», одним из его авторов был Роберт Шлегель. В будущем — активный нашист, депутат Госдумы, автор многих законопроектов, странных, и человек, который голосовал за «закон подлецов». — «Закон подлецов». — Э… Мог ли ты представить это, когда был его руководителем? — Нет. Мало того, мы дружили и… Не знаю. Мы дружили. Я дружил с очень многими людьми, которые сейчас занимаются какими-то вещами. Я считаю, что каждый человек… По-моему, Роберт Шлегель давно живет в Германии, или в Америке, или где-то. — В Германии.

Ну окей. Я просто полагаю, что человек — изначально пропащее существо. И что у него есть право совершать ужасные вещи, Ну окей. Я просто полагаю, что человек — изначально пропащее существо. И что у него есть право совершать ужасные вещи, а потом в них разочаровываться и больше так никогда не делать. Я верю, что все мои друзья, любимые, драгоценные, с которыми я много времени провел рядом, с которыми я делил свои горести и свои счастья. Не знаю там. Мой чудесный любимый друг — Эдик Бояков, который очень много мне помог в свое время. Не знаю там. Очень двигал мой театр и помогал мне верить в себя. И с которым мы сидели долгими ночами говорили о философии, о Боге, о разных вещах. Ну, таких людей много очень. Ну Эдик, например, там после того, как я упомянул в каком-то интервью, что я… полагаю. Ну меня спросили. По-моему, журнал «Афиша» или кто-то спросил в интервью, что я думаю там о какой-то очередной инициативе Эдуарда и… Ну, что всё это значит. Я сказал, что я не хочу никого судить, что у каждого человека есть выбор ошибаться. И это не значит, что через сколько-то лет мы снова не обнимемся и не будем вместе. Я в это продолжаю свято верить. И думаю, что кто я такой, чтобы кому-то назначать приговоры? — Ты говорил о том, как ведет себя система. Почему она себя так ведет? — Ты говоришь о системе в России? — Да-да-да. Я думаю, что система себя так ведет в том числе и потому, что… Мы должны понимать, что 20-ый век выпотрошил и выхолостил всё то хорошее, что было в этой стране и в ее культурном обиходе до революции. И довольно сложно требовать чего-то от страны, в которой не осталось мужчин, в которой не осталось интеллигенции, в которой, то есть это всё было истреблено. Кто остался после Второй мировой войны в России? Кто эти были люди? Как?… Ну то есть: сначала 37-38 год, до этого там коллективизация, раскулачивание, голодоморы, погромы, то, сё, пятое, десятое. Я, ты знаешь, недавно размышлял. У меня есть работа, посвященная архитектору Григорию Варшавчику, который в начале 20-го века, будучи мальчиком из еврейского местечка в Одессе, который уехал учиться в Италию, потому что его родители, очевидно маршаны, да, собрали какое-то… Ну там папа, наверное, какой-то был там коммерсант еврейский, да. Он собрал бабла и отправил ребенка учиться в Германию. Этот ребенок никогда не вернулся из Италии. Он уехал в Бразилию и сделал здесь невероятную карьеру, построил здесь самые великие дома, был, там не знаю, главным отцом бразильского модернизма и умер в 80 там с чем-то лет в окружении правнуков. То есть, абсолютно счастливая судьба. Что было с его семьей? Погромы. Революция. Раскулачивание, голодомор, «дело врачей», 37-ой год там… концентрационные лагеря, немецкие. То есть, было такое количество возможностей погибнуть, и они все погибли. И он всё время рвался. Как бы хотел туда поехать и быть с ними. И он понимал, что, как только он туда поедет, он погибнет. Поэтому о чем мы говорим? Из чего должны были соткаться эти волшебные люди, которые построили бы страну будущего? Они были сотканы из людей, которые работали в КГБ. И другого выбора здесь не было. Я один раз спросил у своего товарища, который служил в спецназе. Я ему говорю: «А почему меня никуда не завербовали? Почему никто мне не сделал попытки предложить сотрудничество? Почему я никогда не получил ни одного сигнала, что я кому-нибудь интересен? Да, например». Ну потому что я там в свое время много работал там с посольствами, разговаривал с дипломатами, ездил за границу, дружил с влиятельными людьми и так далее. Вот я в России, пожалуйста. По идее я знаю о том, что некторым моим знакомым предлагали, а когда они отказывались, их вышвыривали из страны и так далее. Почему со мной никогда этого не произошло? Говорит: «Ты на себя посмотри в зеркало. Ты диссидент. У тебя папа кто?» Я говорю: «Да, мой папа инакомыслящий. Да, он как бы всю свою жизнь до перестройки, будучи физиком-ядерщиком, ученым, проработал в котельной». «А мама твоя кто?» «А мама моя была запрещена. У нее первая книга вышла в 50 лет». Ну говорит: «Вот тебе ответ. Ты классовый враг этих людей. У тебя никогда с ними ничего не будет». И это действительно так. — «Откуда могли соткаться эти люди?» Но эти же люди победили главное зло 20-го века. — Например? — Усатого фашика, который пришел и решил уничтожить миллионы людей. — Ну, это абсолютная прекрасная мистика. И это, наверное, никак нельзя объяснить рационально. Кроме того, что русский дух действительно… В определенные моменты Илья Муромец встает с печи, и всё. Хана. — Твоя цитата: «Россия вечно невестится сказал еще Бердяев, и орой выходит замуж, не разглядев жениха». — Это не Бердяев сказал. Это я сказал, что она выходит замуж, не разглядев жениха. Ну когда это брак по расчету, то что тут делать. Да? Когда это неравный брак. Когда это… Женитьба во спасение. Знаешь, когда там чуваку грозит смерть, но если у него будет невеста, то его помилуют. Да там? Или еще что-то в таком духе. то ты тут не выбираешь как бы, да. Ты тут просто вслепую идешь и женишься. Вот. Но при этом начсет женской души тут вообще нет никаких вопросов, потому что чистой воды Мать — сыра земля, которая ждет и ждет, чтобы ее посеяли, удобрили и так далее. То есть, чисто русская тема. Это ожидание. Это такой stand by постоянный. И честно говоря, меня довольно часто обвиняют в русофобстве, в том, что я без тепла говорю о русских людях и так далее. — Это заметно, кстати. Я в сущности не являюсь русским человеком. Вот в чем проблема. Во-первых, во мне намешано четыре крови.

Их всех поровну. И русской во мне крови не больше, чем остальной. — Для многих русский человек — это человек, живущий в России. — Ну человек, родившийся в России. Неважно. — Ну да. Не в зависимости от национальности. Их всех поровну. И русской во мне крови не больше, чем остальной. — Для многих русский человек — это человек, живущий в России. — Ну человек, родившийся в России. Неважно. — Ну да. Не в зависимости от национальности. — Ну да, но… То есть, это во-первых. Во-вторых… Но ты же можешь. Ты же выбираешь себе свое племя. Правильно? Мое племя — это вот. Эти люди — это мое племя. А-а… Я, на самом деле, дичайший фанат большого количества вещей в России, которые никогда не будут там для меня в каком-то таком готовом и удобоваримом для меня формате. То есть, я бы хотел любить отдельно проявление русской культуры, я бы хотел любить отдельно проявление русской души. Я бы не хотел, чтобы русский человек пил водку, а хотел бы, чтобы при этом он плакал над тем, над чем он плачет. Я бы хотел, чтобы русский человек был таким милосердным, которым он есть, но чтобы он не был таким равнодушным, каким он является. Мой папа умирал на протяжении двух часов на полу у станции метро Фрунзенская, в московском метро, от инфаркта, и при этом к нему никто не подходил, как я узнал. Моего папы нет 11 лет на свете. Мне недавно написал об этом один человек, который это видел. Он англичанин. И он ну просто работал с моим отцом, и он туда приехал. А я об этом не знал, что он туда приехал. И он мне написал: «Я никогда не знал, что скорая и прохожие могут быть такими равнодушными людьми». Я до сих пор вспоминаю, как умер мой папа. И я понимаю, что причиной того, что он умер, является равнодушие русского человека. Это не то, что я помню об этом, хочу отомстить русскому человеку за его равнодушие, за то, что он отнял моего отца в 69 лет, да. Он мог бы еще жить и жить. Вот. но я понимаю, что да, русскому человеку пофигу то, что происходит вне пределов его бассейна. И-и-и… — Бассейна?! — Ну да. Это очень по-бразильски, да? Я очень люблю русскую душу и я не знаю, что мне делать с теми противоречиями и с тем неприятием, которое во мне живет с самого начала, как только я родился, да. Наверное, меня надо сжечь, да. Наверное, меня надо лишить российского гражданства и так далее. Но, к сожалению, и при этом я… Ну, как сказать, Я никогда нигде не видел такой нежности и такой самоотверженности и так далее. Вот как это всё живет вместе в русском духе и в русском сознании? Непонятно. Я совершенно уверен в том, что, если бы русскому человеку дали возможность узнать те вещи, о которых он ничего не слышал и которых он напрочь лишен из-за априори отвратительной системы образования и из-за отсутствия доступа к какой-то информации — это были бы другие люди совершенно. Видишь вот эти часы позади тебя? — Да. — Вот я же повис здесь на высоте 20-и метров отсюда еще с крыши. То есть, всего там было под 50 метров. — А на чём? — Вот. То есть, был строительный кран. — А. — И с него был свешен трос, и этот трос был прикреплен ко мне. А к моим ногам была прикреплена рейка. И от нее шел красный флаг к земле, на котором было написано: «Небо ночью черное». — А. — И это была как бы антироссийская история. И я очень боюсь высоты. Когда ты занимаешься перфомансом, ты делаешь какие-то вещи, которые тебя беспокоят больше всего. Если у тебя клаустрофобия, а она у меня очень сильная-- — Ты забираешься в ящик, да. — Если у тебя… Если ты опаздываешь, то ты делаешь что-то со временем. Если ты боишься высоты, то ты, конечно же, всё время себя подвергаешь всяким приятным впечатлениям. Вот я сначала порепетировал в Москве: над Винзаводом повисел там 7 часов. Было написано на флаге «Свобода рабам». А потом сделал это здесь. Поскольку Москва и Сан-Паулу — это два города-побратимы в моей истории, то я решил, что как бы будет классно-- — Зазеркалить? — Сделать это здесь. Только в Москве это было 35 метров, а здесь было на 15 больше. Вот. Я понял: «Отлично. У меня будет открытие здесь в музее на 4 этаже (весь этаж был мой). И я не буду на этом открытии! Я буду висеть. Люди хотят меня увидеть? Я здесь. Я никуда не делся. Просто я вишу». Когда во время репетиции меня вздернули на эту высоту, у меня вот так вот этот флаг ходил. Вот так, Юр. Я тебе вообще не притворяюсь. То есть: был ветерок, но флаг трясся не из-за ветерка. И меня подержали 15 минут. Спустили. Аня Шпилько, которая всем руководила, которая мой душеприказчик, — очень сильная, смелая, красивая девушка. Она, второй раз когда меня подняли… Я говорю: «Мы договорились 7 часов». Она говорит: «Да, всё в порядке. 7 часов.» И я смотрю на эти часы, и я на них смотрю, а я обещал себе на них не смотреть. Я начал на них смотреть, когда уже стало темно. Я делал всякие упражнения: мантры, упражнения глаз, уход в себя, сохам, медитация по цветам чакр — вот эта вся история, которую я обычно стараюсь делать во время перфоманса. И ты как бы не видишь ничего, что происходит. Время перестает существовать. Ты выпадаешь из него. И многие интересные процессы внутри тебя в этот момент происходят. И вот в момент, когда я понял, что уже стемнело, я стал смотреть на часы и понял, что я вижу на них время в темноте, хотя это здание не освещено.

И я вижу, что на этих часах 6 вечера, а я должен был закончить в 8. И я думаю: «Треш. Мне еще два часа!» И я такой — я уже вишу. А еще надо вот висеть с открытыми руками. И я вижу, что на этих часах 6 вечера, а я должен был закончить в 8. И я думаю: «Треш. Мне еще два часа!» И я такой — я уже вишу. А еще надо вот висеть с открытыми руками. Вокруг меня летал дрон сначал, люди приходили. А потом никого не стало. Я даже не знаю, у меня нет никакой связи с землей. Ничего не происходит. И в конце концов вдруг я чувствую, что начинает трястись трос, и я поехал вниз. Ну и там пять минут я лежу просто, чтобы не… И потом ко мне подходит Аня и говорит: «Восемь часов сорок минут». Я говорю: «Что?!» — Ты перепутал время? — Я галлюцинировал. То есть-- — А-а. — Это была галлюцинация часов. Я их видел четко совершенно. По поводу смысла, очень просто. В Бразилии в этот музей, вот мы сейчас пойдем, э-э… Просто посчитайте или не посчитайте, а посмотрите вокруг и попробуйте найти хоть кого-нибудь чернокожего. Охранница. — Так, внизу еще смотритель. — Внизу охранник — смотритель, да. Посетителей не будет чернокожих. Почему? Не потому, что в Сан-Паулу мало чернокожих. В Сан-Паулу большая половина людей считает себя чернокожими, а настоящая их цифра приближается к 65-и возможно процентам людей с mixed race, да? Как мы бы сказали. — Да. — People of color — POC. И-и… И эти люди добровольно не заходят в музей, потому что они не хотят, чтобы на них показывали пальцем. Это причем еще демократически настроенный музей, то есть он открыт для людей, здесь парк рядом и так далее. — Почему на них будут показывать пальцем? — Потому что в дорогом ресторане не могут сидеть чернокожие люди. Потому что в спортивном клубе, где членство стоит каких-то денег, не может быть чернокожих людей. Потому что среди состоятельных людей и в мире привилегий цвету нет места. И когда я одеваюсь-- — Это местная психология? — Это психология всея Бразилии. — А. — И когда-- — Я так не думаю. — Слава богу. Я просто не в контексте, или что? — Ты не в контексте. Вообще мерить по России отношению к расизму очень сложно. Потому что нет кроме Центрально-Азиатской истории, да, и условно кавказской, и так далее, то есть ну как бы оттенков белой кожи, да, всё-таки. — Ага. — Или там азиатской расы, да? То есть, с проблематикой черной кожи ты не сталкиваешься в Росcии. А если сталкиваешься, то только в перспективе трогательности или удивления. — Я не в контексте. Да, я понял. — Да. Ну мы не в контексте просто условно. И когда ты сюда приезжаешь, ты не думаешь, что здесь есть какая-то такая проблема. Но когда ты начинаешь присматриваться, и ты понимаешь, что моя подруга, англичанка, которая живет в городе Рио-де-Жанейро, которая пришла к себе в богатом районе домой, а перед ней вот так вот встала белая женщина и сказала… Она говорит: «Да я здесь живу», — сказала она с акцентом. Она сказала… Она говорит: «Я живу здесь на восьмом этаже». Она говорит: «Нет. Ты не войдешь в это здание». Она говорит: «Почему?» «Ты черная. Ты не можешь здесь жить». И она думала поехать в Бразилию, поработать, заработать денег преподаванием английского и пожить в классной среде. И попала в ад просто. Моя подруга — жена консула Франции в Сан-Паулу, прекрасная француженка, мулатка нереальной красоты, которая вся в кутюре, Аззедин Алайя — вот эти все дела. Она приехала в Сан-Паулу, а у них сын — блондин кучерявый. Ну такое бывает в смешанных браках у белого и-- — Да. И у мулатки рождается совершенно белокурый сын, но кудряшки, как у черного. — Думают, что украли? — Привела его в школу, в самую дорогую в Сан-Паулу. Охранник говорит: «Дай свою фамилию». Она говорит: «Меня зовут Александра Лога». Он такой смотрит в списке: «Тебя нет в списке». «А в каких списках ты смотришь?» «Ну как, в списках нянь». — А-а. Я понял о чём ты. — И т.д. — А надпись? — А надпись: «Небо ночью черное». Ну означает, что черный цвет есть часть нашего обихода. И мы никуда не денемся от цвета неба, от цвета моря ночью, да? От того, что черный цвет разлит в природе. И он такой же, как и белый, или такой же, как зеленый. Он делает часть нашей палитры. И чем меньше мы будем присматриваться к цветам, тем проще нам будет продираться сквозь джунгли. (музыкальная заставка) — В прошлом году ты сделал каминг-аут. — Вообще нет. Я его сделал, по-моему, в году 11-ом или 12-ом. Только этого никто не заметил. Слушай, ну я… Я был в адском шкафу совершенно большую часть своей жизни. То есть, я помню… Ну то есть, меня спрашивают: «Ну это же тебя совратили?» Вот эта как бы чисто русская тема. Как бы погнобить гея, да, или… …лесбиянку, или сказать: «Ну это же кто-то же сделал с тобой, да? После чего… Мои друзья там некоторые спрашивали до последнего: «Ну это же болезнь всё-таки?» И так далее. То есть, вообще, ну, как бы нет никаких вопросов. Да? Как к этому относятся, и почему, и так далее. Ну как бы я думаю, что биссексуальность в моем случае — это какое-то условное понятие, потому что когда тебе за сорок, ты уже не являешься подростком и тебе не хочется овладеть всем шевелящимся вокруг. Да, то как бы дальше остается какой-то смысл.

А зачем это всё происходит? А что ты ищешь в глазах у человека? И так далее. Ну и здесь со мной всё понятно, потому что ну как бы мне… А зачем это всё происходит? А что ты ищешь в глазах у человека? И так далее. Ну и здесь со мной всё понятно, потому что ну как бы мне… Мне с детства было всё на эту тему понятно. Но поскольку я был небольшим, но всё же публичным человеком в какой-то период своей жизни, да. То почему-то мне казалось секси говорить о том, что у меня телки, что там не знаю… Ну то есть, короче, во время журнала «Молоток» я конечно не говорил о том, что я гей, хотя мы и писали о геях. Всё это было совершенно возможно в медиамире и так далее. Вот. И не было закона о гей-пропаганде и т.д. и т. п., вот. Что получилось потом? — Как это было в 11-ом году? — Я встретил своего первого бойфренда. На самом деле у меня никогда не было настоящего бойфренда до 2008 года. До 7-го, по-моему. И это был бразильский человек, с которым я прожил четыре года. Когда он переехал жить в Москву, у него появилаь работа в Москве. Он работал в рекламе и стал возглавлять… Креативный директор одной из крупных рекламных агентств в России. Его захантили. — Ага. — То, в этот момент… Ну, он стал появляться на семейных днях рождениях и так далее. Я постепенно его представил всем близким, друзьям и так далее. И я очень боялся. Я думал, что от меня отвернутся друзья, что мне хана, что там родители и так далее. Ну последним человеком, которому я рассказал, что я гей, был мой старший брат. Он меня старше на 12 лет. И он у меня человек православный. У него там пятеро детей, трое внуков и так далее. И когда я сказал своему брату, который написал в газете «Ведомости» колонку о том, такую доволно юмористическую, но всё же. «Почему геи не наследуют царства Небесного?» Ну как бы это было связано с каким-то там… Это не его идея. Это было связано с каким-то, там не знаю, решением новосибирской мэрии или там кого-то Совета депутатов. Какая-то ерунда. Неважно. Ересь. Но брат просто написал колонку об отношении там христианства, православия к содомскому греху, да. И я после этого понял, что мне надо поговорить с братом, потому что я поговорил со всеми. Мой папа, ну, понял о том, что я гей, потому что я познакомил его с бойфрендом за две недели до смерти. Я пришел прям так серьезно очень сел. Думаю: «Сейчас будет треш. Всё, я как бы сейчас потеряю брата, который там, ну, нереальный человек, который всегда был моей стеной. Человек, на которого я всегда мог опереться, который всегда меня спасал, защищал». Потому что, когда у тебя разница 12 лет, ну это серьезная штука. Этому человеку рождается сразу подопечный. Фактически сынок, да? Вот, и… Я ему говорю: «Кирюш, я хотел с тобой поговорить. Я гей». И он встал и меня обнял. И поцеловал. — Вот и… — Ты не ожидал этого? — Вообще нет. Потому что я слышал всякие комментарии его и так далее. Он очень изменился, конечно, ну. Он мне сказал, что он видел какую-то пару, которая поменяла вообще полностью его отношение к этому и так далее. Что это не было в связи со мной. Это было чуть раньше, вот. Но смысл в том, что очень важно говорить об этом. Это очень-очень важно. Люди воспринимают это как доверие и как любовь. И когда ты рассказываешь, ты этим самым разворачиваешь человека к себе лицом. Ты даешь ему понять, что тебе важно, как он к этому отнесется. И понятно, что ситуации бывают разные, и родители бывают разными, и бабушки, и дедушки бывают разные. Я знаю, что это вопрос соседского опыта. Что, например, моя тетя мне рассказала, что у нее есть подруга. А моей тете там под 80, подруге соответственно тоже. У которой есть там дочь. И там две женщины в семье. Бабушка, и мама, и мальчик 14-и лет, которого к батарее привязывают. А он там гей, хочет, там не знаю. Сказал об этом, и его привязывают к батарее буквально, то есть ну там. В общем, короче бьют и всё такое. Я сказал: «Ну, поговори со своей подругой. Давай я позвоню ей и расскажу. Скажи, что у тебя племянник — гей. И что вот он делает вот это. Пошли ей какие-то мои интервью, еще что-то». Ну и я не знаю чем кончилась история. Но, короче, я думаю, что опыт соседнего подъезда, семьи друзей и когда у тебя кто-то рядом появляется — это вообще другое дело сразу. Потому что самая большая трагедия, которая существует в России — это трагедия ЛГБТ-подростков. Потому что им вообще нечего делать. То есть, если ты человек, который, там не знаю, может уехать там в другой город; если ты человек, который может пойти учиться, работать и так далее; который может найти себе среду. Всё fine. Но когда ты ходишь в школу, твои родители тебя ненавидят за то, что ты сказал, что ты принадлежишь к этому племени. В школе психолог с тобой не имеет права об этом говорить, потому что он тут же попадает под статью. Учителя не имеют права ничего сказать. Куда деваться? — Как отреагировала мама? — Мама отреагировала хорошо, нейтрально. Наша мама, нас просто трое, ну, трое детей, там много внуков и правнуков. Наша мама, она просто человек, который… Она такая птица-мать, которая держит всех под своими крыльями. Она любит нас любыми, какие мы есть. С самого начала мы это знали. Она принимает всех, кого мы приводим с собой. Она никогда не звонит первая. Она никогда не… Она очень человек несдержанный.

И там не знаю, кто видел интервью с Гордеевой, где она там просто *машет* бедную Катю там. Вот, но при этом она с точки зрения детей… И там не знаю, кто видел интервью с Гордеевой, где она там просто *машет* бедную Катю там. Вот, но при этом она с точки зрения детей… Просто мудрее человека придумать нельзя. Она очень четкая. — К тебе подкатывал кто-то из политики? — Один раз. И в целом это не было прямо харассментом. Мне там на ногу руку положил человек, будучи немножко подвыпившим, к которому я в целом с симпатией отношусь. И я не считаю это харассментом. Ну то есть, понимаешь, какая история-- — Что за человек? — Некий чиновник. Какая разница? — Угу. — То есть, я совершенно не хочу. Я прекрасно к нему отношусь. Ну как бы нет никаких вопросов, вот. И он, по-моему, как-то не делает из этого секрета даже. То есть, я имею в виду его какие-то знакомые знают. — Ага. — И всё, вот. Другой вопрос, что просто в российской политике и в вот этом госуправлении существует такая стабильная туса. И это, конечно, просто жестко. Чуваков женатых с детьми, которые при этом все между собой дружат. Ну я не думаю, что там есть какие-то сексуальные отношения. Ну прям дружба. То есть, они вместе куда-то ездят, они тусуют, у них свои какие-то вечеринки и так далее. Это геи, которые все с женами и детьми. И они как бы, ну, не только в политике, занимаются там бизнесом и так далее, то есть это какие-то высокопоставленные люди. И вот это конечно… Ну как сказать? Я понимаю, почему они выбрали такой путь. Потому что, наверное, если посмотришь на недавнюю историю в Европе, если возьмешь каких-то суперзнаменитых кутюрье, из которых первый человек, который откровенно заявил о том, что он гей, был Жан-Поль Готье. Понимаешь? Никто из его пред… Ив Сен-Лоран еще, по-моему. Всё. Все остальные люди высокой моды умерли в шкафу. Мало того, один мой очень классный друг и покровитель, который всегда… Ну не покровитель. В смысле я никогда с ним не спал. А это человек, который с самого начала полюбил мое искусство, всегда меня поддерживал и так далее. Очень знаменитый, недавно умерший, гений современной моды оставил своего мужа, на котором он никогда не был официально женат, с маленькой пенсией от компании фэшн-гиганта, которая поглотила его бизнес. И этот 84-летний трясущейся человек, тяжело больной сейчас живет на… Конечно эта пенсия не такая, какую получают российские пенсионеры, но все равно это пенсия. То есть, он мог унаследовать. Они прожили вместе десятилетия. То есть, там пять десятилетий или четыре. — М-м. — И он должен был унаследовать его империю. Ни фига! И это не только в России. — Я правильно понимаю, что жены, как правило, не знают? — Я думаю, что многие знают. Я думаю, что часто это какое-то такое тихое, мирное, домашнее соглашение. Понимаешь, какая история? Трагедия же заключается в том, что… Ну вот, а при этом там люди как бы младше 30-ти, там люди, да наверное, младше 35-ти сейчас уже. Я не знаю. Люди, которым вообще это всё равно. Понимаешь? То есть, ну как бы не знаю там. Мой внук старший, который меня выше ростом и у него 47-ой размер ноги… — Племянник. — Внучатый племянник. Вот, и он мне говорит: «Дед, у меня есть друг. Ну он, в общем, не очень друг. Он скорее подруга. В общем, раньше… Его звали Макс, теперь это Оксана или что-то в таком духе, вот. И как бы для него это вообще, ну то есть не то, что он мне хотел похвастаться, да? Он мне ну просто рассказывал о человеке и сказал, что вот такой есть небольшой нюанс, но он ничего не значит. То есть, для людей, которые родились после 90 какого-то года, наверное, это вообще не играет никакой роли. Это очень классно. — Очень наивный вопрос. Если в российской политике есть геи, почему же геев так кошмарят? — Про которых все это знают. — Да. Почему же геев система так кошмарит? — Потому что нет худших антисемитов, чем евреи. Потому что нет людей, которые… свирепее относятся к женщинам чем сами женщины иногда, да? Потому что посмотри на… То есть, это всё часть одного целого, которое связано с тем, что твое же собсвенное сообщество тебя гнобит хуже, чем кто бы то ни был еще. И, конечно, это еще и связано с тем, что большинство людей, которые открыто выступают с гомофобской позицией — это люди, просто находящиеся в глубочайшем шкафу. Возможно, даже от самих себя. Вот. И это довольно легко всё объясняет. Но это еще и связанно с тем, что человек, который занимается политикой и продан до мозга костей, и давно отдал свою душу демонам, и вообще не знает, на кого он смотрит в зеркало, когда он это делает. Что мы хотим от этих людей? — Угу. (музыкальная заставка) — Падре Джулио Ланселлотти — это человек, который, наверное, сегодня может считаться Матерью Терезой, потому что другого нет такого. Не знаю, может на свете. Судя по тому, что ему на это Рождество позвонил Папа Римский поздравить его с Рождеством. Я полагаю, что это именно тот случай. Он такой мне рассказывает: «Я со стула упал!» Фрида, как в «Карлсоне»: «Фрида, ты не упала со стула?» — Папа — аргентинец? — Папа Франциск — аргентинец, да. Он здесь несколько раз бывал, и к нему хорошо относятся, потому что близка Аргентина. И вообще он-- — Ага. Свой. — На тему бедных очень сильный и так далее. Но Падре Джулио — это отдельная история. Это человек, который просто каждый свой день проводит в ближайшем контакте с тем, от чего большинство здравомыслящих людей стремится отвернуться. — Он после мессы выходит… — Падре Джулио в 7:40 утра выходит из Парокии своей.

Парокия — это его церковь здесь. — Ага. — São Miguel — Святого Михаила. И отправляется, прихрамывая со своей тележкой, в маске с розовыми фильтрами, Парокия — это его церковь здесь. — Ага. — São Miguel — Святого Михаила. И отправляется, прихрамывая со своей тележкой, в маске с розовыми фильтрами, громыхая этой тележкой полной хлеба свежеиспеченного. Двигается в сторону центра раздачи еды. Центр раздачи еды, как и весь этот район, стал работать с бездомными из-за Падре Джулио. То есть, здесь не было такой движухи раньше. — А-а. — Из-за этого его страшно ненавидят живущие здесь средние класс и буржуа. И когда Падре Джулио идет, ковыляя со своей тележкой, и иногда с ним идет пара человек еще, которые ему помогают. Но в целом он вообще один очень часто ходит. — Но сегодня людно было. — Но бывали дни, когда там вообще два человека и так далее. Вот и… И в этот момент мы можем видеть проезжающие мимо бэхи, из которых вот так вот ему высовываются факи. Поскольку в этом районе живут разнообразные люди на улицах, очень разные. От людей, которые недавно потеряли работу, до людей, которые никогда не жили в доме. От там трансженщин, у которых есть целый ряд палаток, где живут только трансженщины. И до мам с детьми. Тут есть несколько мам с маленькими детьми. У одной — двое, у другой — трое и так далее. И это всё — комьюнити Падре Джулио. И он идет и по дороге смотрит их раны… Гладит их головы, целует их, обнимает. У него всегда с собой всё, что им нужно… — То есть, по сути, Падре Джулио делает примерно то же, что «Ночлежка» в России? — Абсолютно. Только с той разницей, что «Ночлежка» в России это делает с позицией общегуманитарной, а Падре Джулио делает это с позицией «нового христианства», которое рассматривает любого человека… Ну это не «новое христианство». Это просто то христианство, которые успевает за жизнью людей. Да? — Он католик? Он не евангелист? Не баптист?… — Он католик. Нет-нет-нет! Евангелист — это Болсонару. — Да. — Его двигали. — Он это классическая католическая церковь?… — Да. Это абсолютно обычная западнохристианская религия, которая… В данном случае, ну и на самом деле, с церковью у него сложные отношения, с официальной, здесь в Сан-Паулу. И то, что Папа Римский ему позвонил, это в том числе, наверное, было, чтобы ну показать, что… ну что его покрывают. Да, потому что то, что он делает, это немножко шире и сильнее того, что обычная католическая церковь может себе позволить. А в Бразилии она очень консервативная. Мы сейчас едем в центр самого буржуазного района в Сан-Паулу, который называется Jardin или Сады. И посреди этого района есть улица, которая такая Нью-Бонд-стрит в Лондоне или там Столешников переулок в Москве. Суть перфоманса очень простая. Это такой перфоманс из числа самых минималистских. Я просто буду сидеть три часа. — Та-ак. — И это недолго совсем. — Очень популярный перфоманс в России сейчас. — Да, я знаю. Все люди фактически волей-неволей стали им заниматься. Вот. Но… Затея моя в том, чтобы провести эти три часа неподвижно, сидя на очень неудобных острых камнях, которые сейчас должны туда привеpти мои друзья и выгружать. Вот, и смысл в том, что я буду сидеть на горке из этих камней… И это связано с историей, которая случилась 10 дней назад в Сан-Паулу. Когда неожиданно за одну ночь в разных местах, где обычно спали бездомные люди, а по некоторым подсчетам в Сан-Паулу, в городе, около 150 000 бездомных сейчас. Вот, и эта цифра была гораздо меньше до пандемии. Сейчас она почти удвоилась. — Ага. — Потому что люди потеряли деньги и потеряли дом — из-за этого, вот. И вот, собственно говоря, они спали под зонтами, потому что, когда дождь, когда холодно, когда ветер, очень удобно спать под мостом. И там такие прям места, где удобно положить спальник и спать или палатку поставить. Ну те, кто побогаче и те, кто в своем уме — те, могут поставить палатку. Вот, остальные иногда спят просто на картонке и на чём попало. Вот, и за одну ночь префектура, то есть мэрия города Сан-Паулу, на места, где спали бездомные, вмонтировала острые камни. — Ага. — На таком расстоянии друг от друга, что туда нельзя не зайти, не присесть — ничего, то есть. И люди остались без того условного крова над головой, который у них был. Это след того отношения, который город испытывает в адрес своих самых уязвленных и самых незащищенных людей. — И ты делаешь перфоманс, чтобы привлечь к этому внимание? — Посреди того места, где об этом вообще никто не хочет думать, потому что там люди тратят деньги, там люди сидят в дорогих ресторанах, там люди выгуливают свои наряды. И вот тут сижу я голый. А нагота в Бразилии — это просто нонсенс. Нельзя никак! Запрещенно — миллион процентов! — В стране, где карнавал и вот эти стринги в виде ниточки. — Именно. И если девушка идет по пляжу или посреди карнавального шествия, и у нее маленькие на сосках такие кисточки. Она ими так делает *щук и щук*. То всё нормально и классно. И у нее в жопе это называется «зубная нить», по-португальски — «fio dental». Вот, то всё классно. И она может этой жопой всё, что хоешь делать и так далее. Но как только нет зубной нити — всё! Капец! То есть, ты в этот момент… Приходит полиция и тебя арестовывают. То есть, если француженка пришла на пляж в Рио-де-Жанейро топлес или вот здесь какая-нибудь девушка будет загорать топлес, полиция, которая вообще не обратит внимания, если у тебя отобрали телефон, потому что ничего с этим нельзя сделать. Полиция будет через минуту, и тебя арестует и увезет, ну, эту девушку. И увезет ее в участок разбираться. И в тюрьму посадит. — Поехали! На перфоманс! ♪♪ (Дудь) — Ты сейчас делаешь то, чем прикроешься? — Это у него повязка сумоиста-- — Этим я буду прикрываться. ♪♪ Они просто со мной поговорили и уехали. Они должны приезжать, когда их вызывают. Они, в принципе, были в курсе. Они просто провели со мной воспитательную беседу. Сказали, что я не имею права быть голым. Но, в целом, когда мы стали с ними выяснять, что такое голый, они немного потерялись, потому что, когда во время карнавала девушка ходит с кисточками на сосках, то она не голая. И он согласился со мной, что да. Но он сказал: «Но сейчас же не карнавал». Я говорю: «Ну а когда просто праздник? Сейчас просто праздник». Он говорит: «Ну да. Но я уехал. Мы ничего не видели. Если нас снова вызовут, мы приедем». (Дудь) —Ну ты доволен? — Слушай, ну главная проблема, которая и была всегда проблемой, ничего не изменилось. Что я могу сколько угодно здесь сидеть, и все будут умиляться. В момент, когда на мое место сядет черный человек, его через минуту отсюда уберут. Унесут просто. Да. — (Дудь) Ну, полиция? — Это то, что сказал Падре Джулио. — (Дудь) Полиция? — Да. Полиция, люди закидают камнями. Что-нибудь произойдет такое. Потому что я элита. Я беляш. Я тут такой типа: «Ах! Как это мило!» А ну как бы, а по-настоящему… Я подумал, что я не могу уйти отсюда побежденным. Сейчас чуваки пришли и считают, что они одержали верх. Но, в целом, один их них шепнул моей подруге на ухо: «Если что, он может продолжать». Поэтому я продолжу. Маме моей не рассказывай! ♪♪ Ты знаешь, в ноябре я был в Лондоне по работе. И я в общем-то больше провожу времени в Лондоне, чем в Бразилии, сейчас. И-и… Я даже глазам своим не поверил. Я стою на… По-моему это был «Эрлс-Корт». Я стою на платформе. Там просто битком набито людьми в масках. Все ждут поезда. Час пик. Это было то время, когда открыли ненадолго всё. — Ага. — Значит в Великобритании. И тут я вижу, что передо мной плакат такого содержания. На нем написано: «Некоторые люди думают медленнее, чем вы. Дайте им такую возможность». И вот. Когда я это увидел, у меня одновременно так немного слёзы брызнули из глаз. И как бы… Ну вот, как в ситуации с перфомансом, который может тебя перевернуть с ног на голову. Я просто понял, что толерантность или терпимость — это больше не про гендер и не про расу. Это мы… Мы условные люди, которые имеют доступ к информации, это уже преодолели. Наша главная проблема — перестать думать, что другой человек такой же, как ты. Потому что я думаю, что ты понимаешь мир, так как я: что у тебя та же скорость; что у тебя та же пытливость; что у тебя та же… А, ты думаешь, что я точно так же, как ты, умею отдуплить понятные тебе ситуации. Нет. Мы с тобой очень разные. И когда я с тобой разговариваю, я должен принимать в расчет то, что ты совсем другой. И это толерантность! Понимаешь? (музыкальная заставка) — Финальная! В чём сила? — Сила в мягкости. Если ты чего-то очень сильно хочешь, то нужно… Вот я для себя, конкретно я для себя сейчас желаю одной участи: научиться принимать, когда тебе говорят нет. Научиться верить в то, что… Необязательно… давить. Необязательно нажимать. Необязательно переть, как танк. Я это пока не умею. Это всё про то, как мы строим мосты и как мы умеем через эти мосты переходить. Я пока не умею. И очень надеюсь, что до конца моей жизни у меня получится этому научиться. (музыкальная заставка) — Конкурс! Что будет твом призом? У меня есть одна работа, которая, так получилось, что случайно стала… Получила какую-то международную известность. Это работа, где я вишу на пальме. Это длилось семь часов. На самом деле фотография снята ночью. Просто это медленная… Как называется? Медленная выдержка по-русски, да? Где кажется, что это день денской, а на самом деле, три часа ночи и… Одинокая пальма, на которой одинокое человеческое тело. И это памятник рабам, которые забирались на пальмы, чтобы проглотить как можно больше семян. И потом эти семена продать и выкупить себя… Выкупить свою свободу. Я хочу подарить эту маленькую работу, тиражную, тому человеку, который выиграет конкурс. Она называется «Временный памятник №1» — Надо придумать перфоманс для Федора Павлова-Андреевича в России. — О, Боже! — Что тебя смущает? — Нет, ничего. Просто я себе представил. — Крутой! Интересный! Неожиданный перфоманс. Необязательно, что Федор его исполнит. Но просто, чтобы в арсенал добавилось. За оригинальность, интересность, глубину и актуальность идеи вот эта вот фотография от Федора Павлова-Андреевича достанется победителю. В закрепленных комментариях под этим видео нужно оставлять вариант. — Мне даже интересно, у какого количества людей найдется кураж, чтобы идти в таком непопулярном направлении. — Как перфоманс? — Да. — Федя, спасибо тебе большое за эти дни, за эти перемещения. И за эту Бразилию! Спасибо! — Спасибо тебе. (заключительная музыкальная тема)

Ad Х
Ad Х