🏠

Была в концлагере, но узницей так и не стала #монолог пленницы

Это текстовая версия YouTube-видео "Была в концлагере, но узницей…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Снится лагерь. Снится, как мы там кушать же хотели очень. Я понимала, хоть была и ребенком, что мы - рабы. Сегодня, конечно, вот недостатка продуктов нету? Нету, нету. Я - Грекова Антонина Леоновна. Детство моё прошло в деревне Старокожевка, Дрибинского района Могилёвской области. Я окончила до войны 2 класса. Отец пошёл на работу рано утром. Солнечный день был. Вдруг приходит домой и говорит: «Меня вызывают в Дрибень». Приезжает из Дрибина и говорит: «Началась война». У меня брат был, окончил только 10 классов. И его, и других мальчишек, всех, всех этих мальчишек забрали сразу. А в деревне остались старики, дети. Пятеро нас осталось. Пять сестер и мама с нами. Советские войска отступали, на полуторках ехали через нашу деревню. Заходили, просили покушать и говорили: «Вы не беспокойтесь, мы скоро вернемся, мы вернёмся, мы всё равно вернемся». Ну а когда уже немцы пришли, заняли, тогда уже у нас жизнь совсем другая стала. Мама о чём сначала стала беспокоиться, что у нас в доме не было икон. Тогда запрещали, чтоб были. С чердака все люди, кто откуда начали выставлять иконы в доме. Вот так и жили. Немцы вот проехали только по деревне и всё, и больше они не появлялись. Появлялись только полицаи. Когда фронт подошел уже сюда, к речке Проне, немцы отступали, и всех нас выгнали из деревни. А потом погрузили нас в телятники, вагоны-телятники, взрослые стояли, а мы у них на ногах сидели. И привезли в Барановичи. Вот в тот лагерь мы так и попали. Прежде всего они всех загнали в баню. Вот это единственный раз мы помылись. Вымыли и в бараки. В бараках были дощатые, большущие и три яруса доски. Солома, цi што там, ничего не было. И вот на этих досках мы и лежали. Маму и двух сестер старших гоняли на работу. Лес, они там где-то на станции грузили у этих, у Баранавичах. Колонами такими строили и гнали на работу. И колонной же такой их пригоняли сюда, к нашим баракам. Труд был невыносимый. Они еле приходили. Мама говорила, что был очень страшный какой-то немец. Кто-то отвернулся чуть-чуть - он мог убить. И часто с работы не являлись люди. А мы, я и две меньшие сестры, мы оставались тут, в бараке. Было приказано не выходить никуда с бараков. Я понимала, хоть была и ребенком, но никак не могла понять моя сестра глухонемая. Часто вот поднимется, и я должна ее держать, чтобы она не выбежала из этого из барака, зная, что если она выбежит из барака - получит плётки. У мамы была шубочка такая, тулупчик такой, так она нам оставляла, чтоб мы заворачивались в него. Холодно было очень. А кушать что? Дык что взрослым давали, котелки утром, они заходили к нам, и все разам кушали это. Только три котелочка было, потому что три человека рабочих. Немцы давали хлеба со спичечную коробочку, нам каждому приходилось. Настолько умирали, что каждое утро те, которые умирали, они лежали в лагере на полатьях этих, покуда утром не шла машина. Шла крытая машина, и в эту крытую машину выносили их, и ложили человека на человека, штабелями такими. И детей, и взрослых. Бегли там, выбрасывали очистки, и вот мы туда бежали, кто больш схватит этих очисток. Соберу, принесу, очистим и это кушали. Пить очень хотелось. Вот пить, вот чего, жажда была, пить хотелось. И тогда мы, кружечка у нас была. И мы выходили, и где снежок чистейший такой, набирали в эту кружечку снежку. И покуда они придут с работы, мы таяли этот снежок и пили. И старичок рядом с нами был. Он месяца 2 был с нами. Этот старичок все рассказывал нам о жизни, о революции, сказки рассказывал, как жили они раньше. О Сталине рассказывал. Ну в Сталина мы верили. Когда умер этот старичок, мы очень плакали, говорили: «Почему ему гроб не сделали?». Немцы были всякие. Были и очень злые, были и не очень злые. Так они нас не били. Нас больше били полицаи. Однажды, собирая эти очистки, нас плётками так постегали, что больше недели я лежала и не поднималась. Домогались, домогались, насиловали, очень насиловали, прибегали и плакали. Я ж в то время не понимала этого ничего. А мама, а мама бывало и говорит: «О, изнасиловали». И даже тех, кого гоняли на работу. Очень страшно. Вшей было очень много. Мама говорила, что когда мы ложились спать, так не ложитесь так до горы. Потому что падали с верхних на гору, падали на нас. В лагере мы жили недолго, месяца два или три. Фронт стал приближаться, опять грузят в товарняки и будут отправлять в Германию. И около станции, не доезжая станции Новоельня, там был взорван эшелон, с боеприпасом немецкий эшелон. Взорвали партизаны. А наш поезд, в котором, это самое, вагоны все остановились. Конвоиры ходили и никуда нас не отпускали. Сколько мы были там совсем не евши, я не знаю. На лошадях подъезжают люди, открыли, двери распахнули. Оказывается, это партизаны ночью пробились и нас всех, кто мог идти, тот шел, а нас, детей, на сани посадили и завезли в деревню Толкачи. Сестре моей был четвертый годик. И когда мы в деревню эту Толкачи, когда попали, все считали, что ей один годик. Мы были скелеты. А я не знаю, почему-то после войны об этом боялись говорить. Вот даже до сих пор у меня этот вопрос стоит, почему мы боялись говорить, что мы были в лагере. Вот мама моя и я. - После войны? - После войны. - Ну вот это вот из недавнего, жена моя. - Ай-яй, Глебушка, хорошенький такой. Я уже решила без ходунков своих пройти. У меня очень хорошие дети! Дай Бог всем таких детей, внуков и правнуков! Я очень люблю всех. Страшную войну перенесли, пережили её и поэтому знаем, что она страшная, и поэтому всегда говорим: «Лишь бы не было войны». Кто не пережил этого - ему трудно понять. Вот, кто был в Германии, их там регистрировали, и поэтому они считаются узниками. А я и узником не считаюсь. А я же и в лагере была. Я никогда ничего не получала. Обидно.

Ad Х
Ad Х