🏠

Гордеева – голос русской боли / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Гордеева – голос русской боли…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Здравствуйте, я Катя Гордеева. — Тих-тих-тих-тих! — А с бандитами-то я не поговорила. — Ты не помнишь пароль?! — (вздыхая) Юр… Кать, смирись. Тебе ответить честно или энергосберегающе? — Расскажи! — Началось. (музыкальная заставка) — Полтора года назад у тебя вышел текст на «Медузе», на котором можно приводить пример о том, как журналистика может влиять на жизнь людей. Это был текст про девочку, которая пять лет своей жизни не выходила из роддома. — Да, мы сейчас уже можем назвать ее имя. Ее зовут Саша. — Настоящее имя? — Да. — Девочка пять лет не выходила, потому что очень странные родители, которые считали, что она больна, и считали, что ее нельзя забирать. А поддерживали ее жизнь в очень дорогом частном роддоме, в котором жизнь обходилась вот в такую сумму. После этого текста эту девочку смогли оттуда забрать. Как сложилась ее жизнь? — Эта девочка живет в приемной семье. Впервые увидела собаку, но сейчас она с этой собакой там играет. А, она была в Макдональдсе, она ездила на море… Ну в общем, у нее нормальная девочкина жизнь. Это всё благодаря Лене Ольшанской, которая руководит фондом «Отказники в помощь детям-сиротам». И это абсолютно… Одна абсолютно удачно сложившаяся история несмотря на все отвратительные вводные. Я ее очень сложно и долго писала, потому что там кто-то не хотел давать комментарии, кто-то только в последний момент согласился с именем и фамилией. Это боялись все. И я как обычно со своей замедленной реакцией, я стала бояться, только когда угрозы были. Но это уже было после выхода. — Угрозы от биологических родителей? — Ой, я не люблю слово биологические родители. Ну в общем, угрозы да — от родителей и с ними связанных людей. — А это опасные люди? — Ну судя по всему, да. — Это власть или это бизнес и… — Это… Это бизнес такой сложный аффилированный отчасти с властью, отчасти нет. В момент, когда было очень страшно и очень стремно, «Медуза» давала мне охрану. Мы с детьми тогда были в Петербурге. Да. — Прям телохранителя? — Ну там был человек, да, который с нами был. И кстати, это там пер… Это мои… (шепотом) Сколько там? Совсем недолгие там несколько дней, проведенные с телохранителем. Теперь знаю, как ужасно, когда у тебя есть телохранитель. Вот блин, ты должен всё время смску писать: «Выхожу. Захожу. Сижу». Там не знаю, еще что-то делаю. То есть, ты всё время… Твоя свобода прям, блин, раз и кончается. Ты должен всё время отчитываться. Но «Медуза» себя повела супер по-пацански. Они ну все риски разделили со мной и очень… Очень помогали. — Если такие влиятельные родители, то кто же тогда стал новыми родителями? Кто не побоялся войти вот в эту?… — М-м-м… Я не могу раскрывать тайны. Это очень приличные люди. Ну и все риски они понимали. Понятно, да было, что ищут… приемных родителей, таких, которые бы могли обспечить девочке нужный уровень безопасности. — Мы выехали из Москвы. В чем концепция? Ты для меня ассоциируешься с Россией (смеется) и с русской болью. — Бля, нет. Не хочу! — Иногда и радостью, Кать. Иногда и радостью. Ты все-таки «певица» русской боли. Как чаще. — Ну ладно. Ты наверняка хотела бы быть… Слушай, я не понимаю, почему- — Я вообще очень жизнерадостный человек. — Да-а. Но вот слушай, это же классический контраст, как типа грустный комик и всё остальное. — А, да. Точно. — И мы хотим с тобой исследовать разные места русской провинции. Мы вообще обожаем это делать. — И я. — И когда мы это обсуждали, куда бы мы могли поехать, ты сказала, что для тебя очень важна великая русская поэтесса… Марина Цветаева. Почему? — Ну мне кажется, что она меня воспитала и сформировала больше, чем кто-либо из живых. И с тех пор, как я о ее существовании узнала, я хотела в детстве быть максимально на нее похожей. Ну в детстве не очень понимаешь, да, что к чему приводит и что из чего вытекает. И мне казалось, что столь трагическая жизнь и столь трагическая судьба — это очень симпатичная стезя. На самом деле нет. — Мы едем в Тарусу, где находится музей. А музей там находится, потому что Цветаева провела в Тарусе детство? Она провела в Тарусе детство. В Тарусе это родовое ее имение. Она была абсолютно там счатлива. Она к этому месту возвращалась в воспоминаниях всегда в самые тяжелые моменты. И я там никогда не была. И про это место написано куча ее мемуарной прозы. У меня была учительница русского языка и литературы. Это отдельная прострельная профессия в математической школе. Которая была… У меня их было две, но одна была совершенно фантастическая женщина, ее звали Светлана Борисовна. И она проводила часть своих уроков-- — Это, извини, в городе Ростов-на-Дону? — В городе Ростове-на-Дону, да. Она проводила часть своих уроков не в классе, а где-нибудь. И она вышла в парк напротив нашей школы. И вдруг она прочла одно стихотворение, которое абсолютно взорвало мне сердце. И она сказала: «Это Марина Цветаева». — Что это за стихотворение, помнишь? — Это было «Красною кистью рябина зажглась. День был субботний: я родилась. Спорили сотни колоколов. День был субботний: Иоанн Богослов» — я не мастерица читать стихи. У нее был хриплый голос, у нее были большие такие толстые очки, и она была абсолютно опальной учительницей. Ее, в итоге, потом выгнали из школы. За что? За то, что она по вечерам… Мы были мелкие, а у нее еще были старшие классы. И старшим классам она устраивала вечер «Серебряного века» и ставила свечки на стол. И они оплыли, и на партах оказался воск.

— Типа неаккуратность? — Ну типа внеурочное время. Типа… Ну хрен знает. Ну как бы еще такое было… До нас все доходит с опозданием на несколько лет, до провинции. И здесь уже бушевала там всякая перестройка, свобода там и так далее, — Типа неаккуратность? — Ну типа внеурочное время. Типа… Ну хрен знает. Ну как бы еще такое было… До нас все доходит с опозданием на несколько лет, до провинции. И здесь уже бушевала там всякая перестройка, свобода там и так далее, а у нас всё еще было не очень понятно как. — Подожди, но это было просто… Это не сеанс спиритизма был? — Да ну не! Ну они читали стихи Пастернака: «Свеча горела на столе». — А! — «Свеча горела». Вот у них «свеча горела на столе», чтобы они понимали, о чем они говорят, им поставили… она им поставила свечи. Разразился страшнейший скандал — ее выгнали из школы. Я потом приходила к ней в гости домой. И вот Цветаева, судьбу которой я постепенно стала узнавать, Светлана Борисовна, которая сразу стала изгоем опальным… И ты как бы сразу начинаешь любить тех, кто пострадал. — (Дудь) Если смотрите нас более менее регулярно вот эта штука может быть вам знакома. Это баркас из мартовского выпуска про объединение «Кружок» и просвещение в провинции. И у выпуска этого случилось крайне неожиданное и приятное продолжение. Потому что в числе тех, кто его посмотрел, были наши кореша из adidas. ♪ ♪ В рамках компании, посвященной футбольному Евро, они придумали проект «adidas Football Collective». Его главная цель — с помощью футбола сделать жизнь в отдельных местах чуть интереснее и разнообразнее, а возможностей шире. Ребят, о очень надеюсь, что вы будете проявлять самостоятельность, следить за тем, чтоб здесь было чисто. И всем от этого будет кайфово! После нашего выпуска adidas связался с «Кружком» и выбрал несколько небольших населенных пунктов в разных регионах России, где будут построены футбольные площадки. И первая такая площадка открывается именно сегодня и именно здесь! В деревне Взвад Новгородской области. ♪ ♪ Хоро-ош! О-о-о! ♪ ♪ Стать участником этого проекта может каждый. В период с 11 июня по 5 июля adidas будет переводить по 5% от суммы покупки любого футбольного товара на строительство таких площадок. А если участник программы лояльности adidas`а, то 10%. Все подробности проекта и акции по ссылке в описании. Переходим, изучаем, присоединяемся! Фы-ых! Марина Цветаева. Для тех, кто вообще не в курсе, можешь коротко объяснить, почему это великая поэтесса? — Потому что она создала уникальный язык, которым прежде никто не объяснялся, не выражался. И никто не выражал свои мысли и чувства так, как сделала она. Это очень непростой, но тем не менее страшно ритмичный, образный, фантастический русский язык. Во-вторых, потому что она из семьи Ивана Владимировича Цветаева, профессора, который создал одно из важнейших достояний 20-го века — это Пушкинский музей, который в Москве. И в-третьих, потому что судьба Марины… Марины Ивановны — это метафора начала 20-го века нашей страны, это судьба человека, который… Был в самом сердце страны, а потом страна его растоптала, и убила всех его детей, и лишила возможности иметь внуков. Это самое счастливое место в ее жизни. Это несколько лет абсолютного детского счастья, несколько лет, которые в нее… Ну знаешь, мы все потом, когда живем уже, мы тратим свои воспоминания. И вот за эти годы она получила какой-то такой заряд, который она потом… Имела возможность на нем ехать всю жизнь — наверное, так. — (Дудь) А насколько правильно считать, что Таруса — это самое счастливое время в жизни Цветаевой? — Ну наверное, это правильно, потому что вот Таруса… Эта любовь к Тарусе через всю ее жизнь прошла. И до самого собственного конца. Вы смотрите, даже живя в эмиграции, она пишет там и прозу автобиографическую — и всё это дышит Тарусой. Потом когда в 27-м году благодаря Горькому Анастасия Ивановна приехала к ней во Францию, они с Мариной не могли наговориться. И по ночам разговаривали, и все разговоры упирались в Тарусу. Вот на какую бы тему не начинали говорить! И причём это в общем-то у многих создан такой облик Марины Ивановны, что ну она как-то вообще такая абстрагированная несколько от людей. Правильно же? Многие так считают. — Но это же неправда? — Это неправда, потому что вот даже такой пример, что говорила Анастасия Ивановна: что она там в Париже… Так вот вы понимаете, она говорит спрашивала — это рассказывала Анастасия Ивановна — что она распрашивала, она помнила всех тарусских друзей. И вы понимаете? Это вроде дети, с которыми она когда-то в летний период общалась. Ну нет, они не только летом приезжали. Они приезжали и в другое время года. Но в основном, конечно, летом в детстве. и она распрашивала. И спрашивала, например: «А у Клавы дети есть? А Клава замуж вышла? А там еще так…» И вот вы понимаете?… — (Дудь) Прекрасный директор, да? — (Гордеева) Отличный! — (Дудь) Настолько увлечен, что-- — Она одна здесь. Это вот чистая русская провинция, какая она всегда была и какая, мне кажется есть — и это прекрасно. Она там 40 лет интересуется Цветаевой, она создала этот музей, и в нем теперь работает.

Тут еще была суперистория! Мы как раз с ней обсуждали. Видишь, она думала, что только она знает, теперь я… Теперь она знает, что я тоже знаю. Там, где был дом Цветаевой, тут был один энтузиаст — Семен Островский, Тут еще была суперистория! Мы как раз с ней обсуждали. Видишь, она думала, что только она знает, теперь я… Теперь она знает, что я тоже знаю. Там, где был дом Цветаевой, тут был один энтузиаст — Семен Островский, который очень-очень-очень хотел хоть как-то увековечить память Цветаевой здесь. И вот он откуда-то привез ну вот такой камень. А Цветаева мечтала как бы быть здесь похороненной. И он написал, что «здесь мечтала быть похор… здесь жила и мечтала быть похороненной Марина Цветаева» — ну как-то так. Я не помню дословно. И установил его. А в этот момент соседи… Мы не будем сейчас называть их по имени, чтобы не обижать, потому что они не виноваты. Они делали ремонт. Дороги тут не очень. И строители, которые помогали им делать ремонт, решили: «какой классный камень — можно сделать ступеньки». (сквозь смех) И они взяли камень натурально сделали ступеньки. — Эт-то не апокриф? Это реально? — Нет! Я у нее подтвердила. Мне рассказывали эту байку, ну, я ее знала. И она говорит: «Откуда вы знаете? Только я знала». «Не-ет, я тоже знаю». И в общем, короче, сейчас там стоит тоже камень «Здесь мечтала…». Но он не тот. А тот он ступеньки дома, частного. — Тебе настолько нравилась Цветаева, что у тебя даже прическа была под нее? — Да. — Эт, ну, то есть намеренное копирование было? Или так получалось? — Это уже так получалось, но многие вещи я делала специально-то под нее. Ну Цветаева в свое время выучила французский, потому что ей важно было читать «Орленка» Ростанда на французском языке. И я пошла учить французский с той же целью, потому что Цветаева читала «Орленка» Ростанда на француском языке, ну и я хотела бы. — Это сейчас так Ким Кардашьян подражают, да? А ты Цветаевой. Ну понимаешь, как бы ну… Меня от Цветаевой отделяло значительно больше лет, чем людей, которые подражают Ким Кардашьян от нее сейчас. Но я не вижу, на самом деле, противоречия. — Курить еще ты начинала? — Да-а, я курила. Парила-курила в форточку и дыша… Она была такая полная в детстве — нас тоже это с ней роднило. И у нее была большая грудь. Я сразу упреждаю все шутки про это, поэтому я все скажу сама. И она пыталась всё время похудеть. — Угу. — И она открывала форточку и дышала, чтобы она заболела какой-то легочной болезнью. Да, чтобы она болела, страдала, был жар, и чтобы она похудела. Ну я вот так вот не делала этого, но я курила в форточку. Ну это детские дела. — Ты католичка? — Да-а. — Как так вышло? У меня родители. Они, наверное, агностики скорее, чем атеисты. Ну и вообще всё это было не принято. — Э-э, католичка — это тоже в общем, ну сильно из-за Цветаевой, потому что у нее есть в… воспоминаниях, дневниках история о том, что в какой-то момент ей стало гораздо легче и гораздо проще э-э… разговаривать, ну, условно разговаривать с Богом в католическом храме. Ты сидишь и тебя никто не трогает, никто к тебе не подходит. Ты ничего примерно не должен. И ты можешь сидеть, можешь плакать, можешь не плакать. И плюс, истории про моих дедушек и бабушек, которые были католиками. И как-то все это одно с другим сложилось. И в тот момент, когда я… Ну приняла решение, я взрослая была. Ну сколько там? 16–17 мне лет было. — М-м. — Я пошла в католическую церковь. — Ты из Ростова-на-Дону. — Так. — При этом южного говора, который многим ростовчанам свойственен, я у тебя не слышал никогда. —(говорит с южным акцентом) Я те могу показать. — Выглядит немножко гротескно, я бы сказал карикатурно и специально. Но! Я узнал удивительную вещь, что оказывается раньше ты вот так говорила. Тебе пришлось, как ты сама говорила в книге, учиться говорить заново. И виноват в этом Леонид Парфенов. — Леонид Парфенов. Да-а. — Расскажи. — Значит, это конец… Программы «Тема», «Телекомпании ВИД» — там всего на свете, где я работала. А когда я туда пришла-- — 95-й год. — Да, убили Листьева… Там никто не обращал внимания на то, как ты говоришь. Это было такое телевидение-котел, где все говорили, как могли. Вот Дмитрий Дибров там говорил, как мог. Леонид Парфенов, кстати, из Вологды. Кстати, из Вологды! Говорил как мог, но он не работал там. В общем, так или иначе люди говорили так, как их научили в детстве. И мне не казалось, что я говорю как-то не так, а в Ростове мне вообще так не казалось. А я на телевидении там тоже работала! И вдруг всё это кончается, и кто-то говорит, что где-то там на 8-м этаже великого «Останкино» есть великий Парфенов, который запускает программу, которая будет на суперновом канале «НТВ». Он тогда собирался выходить только во второй половине дня. И я туда иду. Там нужно записаться на прием. Я как записалась — я пришла. Там был, значит такой волосатый администратор. Он меня пропустил. И я захожу и я говорю… А-а, Я выглядела… Нужно понимать, как я выглядела. У меня были такие светлее волосы: я их выбеливала вот так вот. Дальше было не по-цветарски, потому что у меня была такая вот рубашка с вот таким выкатом, мини-юбка, такой каблук и вся косметика моей тети на лице. И я так захожу: «Здравствуйте, я Катя Гордеева». И я понимаю, что вот то, что выражало лицо Парфенова — это был ужас.

Но он еще сидит и он говорит: «А что бы вы вот хотели?» Я говорю: «Я могла бы снимать сюжеты. Я вот снимала сюжет про автокражи. У нас тут было сейчас вот в программе "Тема"». А он не знает, как сразу распрощаться. Но он еще сидит и он говорит: «А что бы вы вот хотели?» Я говорю: «Я могла бы снимать сюжеты. Я вот снимала сюжет про автокражи. У нас тут было сейчас вот в программе "Тема"». А он не знает, как сразу распрощаться. И он говорит: «Ну вы там понимаете, я сейчас очень тороплюсь. У нас сейчас там съемка. У меня сейчас там поезд». И он встает и начинает отходить в угол. А я не сдаюсь: я иду вперед. Я иду вот так вот вперед на него. Вот он уже совсем в углу, оттуда из угла мне говорит: «Вы вообще понимаете, что то, как вы выглядите, и то, как вы говорите, не дает вам права работать на федеральном телевидении!» И вот тут я остановилась (смеется). Я развернулась и ушла. А волосатый администратор — это оказался Андрей Лошак. — О-о!… (смех за кадром) (сквозь смех) Потом спустя годы Андрюша мне сказал… Говорит: «Ты знаешь, честно говоря, когда ты выходила, я подумал, что ты пойдешь и утопишься в Останкинском пруду». Но я не утопилась! Я дошла пешком. Я жила на «Речном вокзале». Дошла пешком от Останкина до «Речного вокзала» — люблю ходить пешком. Я крепко подумала. Из имущества у меня был такой цветок, как в фильме «Киллер». Я его взяла с собой и поехала обратно в Ростов. — «Киллер» или «Леон»? — «Леон — киллер». В общем, короче с этим цветком в охапку я приехала в Ростов. Это было по-моему весна там, начало лета. И я нашла учительницу, преподавательницу сценречи, которая уехала из Санкт-Петербурга. А ну когда я к ней пришла, она сказала, что это невозможно, что в этом возрасте уже ничего нельзя сделать. Южный говор вообще не лечится. Вам ничего не поможет. Я сказала: «Не, мне надо». И когда через три месяца она меня пригласила уже чай попить с ней, я поняла, что видимо я уже как-то так звучу, что ей не противно. Ну я стояла с пробками так на голове. Училась… Я вернулась в Москву. — С пробками на голове? — Да, засовываешь пробку в рот, становишься на голову и говоришь пословицы и поговорки. — Вы в каких отношения с Леонидом Геннадьевичем? — В хороших. Я, слушай, ему страшно благодарна! — Кстати, про дух времени. А вот сейчас такая его реакция… Она бы считалась, что он шеймит? — Мне кажется, что нет. Я… Понимаешь, тут нет шейма. Он же не злился на меня конкретно, да. Он мне говорил профессиональную вещь. — А-а. — Другой вопрос, что там он был в цейтноте, я его достала там всем своим видом и напором. Ну короче, это не нанесло мне травмы, если ты про это. Это очень сильно меня закалило. (музыкальная заставка) — Ты выросла в Ростове-на-Дону. На сколько его гангстерский флер касался тебя? — Слушай, ну наверное, как все в 90-е. Ну в Ростове-на-Дону это конечно имело там свои особенности. А, вот сериал «Бригада» — это… очень правдивый сериал. И я его во многом видела из окна. — Ухаживали ли они за тобой? — Послушай, каждая девочка, приличная, в Ростове-на-Дону должна была в какой-то момент иметь роман с бандитом. Ну это ну… Так было. Мало того, я работала в газете… Я там с очень юного возраста работала в газете. И эта газета снимала офис на 5-м этаже бывшего института. Все институты тогда развалились, и они все сдавали там свои помещения. А на третьем этаже этого же институтского здания был офис бандитов. И поэтому время от времени мы все ездили в лифте с бандитами. И иногда двери открывались на третьем этаже — ты их видел. А они сидели все вот так на стульчиках. Это была пехота. Ну то есть-- Это те, кто на разборки ездят. — Пехота это типа боевые? А-а. — Но не разговаривают, а… — Бьются? — Бьются, стреляют там и так далее. И в этом отчасти конечно была такая… Ну романтическая что ли история. То есть ты смотришь на них, и ты понимаешь, что кого-то из них ты можешь завтра не увидеть. О том, чем они вообще все занимаются и что они творят, в юном возрасте не сильно думала, но думала. А потом меня жизнь заставила как-то задуматься, потому что… Я написала заметку в газету свою о том, что вот, дескать, место под детскую больницу отхапала себе вот такая-то группировка, которая, значит, ходит по тем-то тем-то. И там будет казино! А не детская больница. Газета версталась в пятницу и печаталась в субботу. И я в субботу сидела у себя дома. И вдруг мне пришла в голову довольно банальная мысль. Мне 13 с половиной, а может быть 14 лет. Что вот я так написала, мне рассказали люди, которые там имели отношение к будущей детской больнице. А с бандитами-то я не поговорила. Я не знаю их точки зрения на это. — Второго мнения нет. — Второго мнения нет. Блин, я не училась тогда нигде. Я ни с кем не разговаривала. Я вот всё это постигала сама. И тут я… Это сейчас ужасно смешно рассказывать: звучит неправдоподобно. Но так оно ровно и было. Офис этой группировки был в одной… Я не могу сейчас называть все точные явки, пароли, потому что большинство этих людей, к счастью, живы. Некоторые уже нет, а некоторые всё еще живы. — Так. — И я взяла телефонный справочник города Ростов-на-Дону, нашла там телефон гостиницы, в которой был этот офис.

Я позвонила и говорю: «Здравствуйте, меня зовут Катя Гордеева. Я журналистка. Сейчас печатается газета, в которой будет вот такая-такая-то информация. Хочу поговорить с кем-то из ваших главных». Я позвонила и говорю: «Здравствуйте, меня зовут Катя Гордеева. Я журналистка. Сейчас печатается газета, в которой будет вот такая-такая-то информация. Хочу поговорить с кем-то из ваших главных». Там возникла такая труп… Тишина. Проходит время. Говорит: «Да, сейчас». Тык-тык-тык-тык-тык. «Але?» Я значит, опять это рассказываю. «Приезжай». Я выхожу из дома. Я сажусь — мне было два троллейбуса ехать… автобуса-троллейбуса до этой гостиницы. Я прихожу туда. И там сначала один поменьше рангом человек был. а потом другой побольше рангом. И я пришла. Мы сидим. И он говорит: «Ну и зачем ты это написала?» Я говорю: «Но ведь это же детская больница!» — там вот это вот то, сё. Он говорит: «Ну а зачем ты позвонила?» Я говорю: «Ну я хотела узнать, че вы думаете». И вот такая пауза. Он говорит: «Ну уже написала?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Ну уже не исправишь». Я говорю: «Да». И тут я понимаю… Там такой аквариум еще был с рыбками. Я помню, как рыбка плывет-плывет. Я думаю: «Ну пиздец. Я рыбка». Он говорит: «Ну что ж. Будет больница — значит, будет больница. Будем общаться». И на следующий день или через два мы подружились с этим человеком. На следующий день или через два… он меня пригласил в офис. И я помню, как я иду. Ну ты представляешь, я иду из школы. И это там 7-й или 8-й класс. И я заруливаю в эту гостиницу. Он меня угостил в ресторане котлетами по-киевски, а потом подбросил на мою работу… на малиновом мерседесе. Я впервые тогда в жизни ехала на мерседесе. Мы подружились с ним, и мы очень долгое время общались. И очень многие вещи, касающиеся того, как устроен вообще этот мир, а-а… я от него узнавала. Это был очень интересный человек. Это были люди, которые в советские времена занимались подпольными разными бизнесами. Не в смысле: гоняли, воровали деньги. А в смысле: там цехи… цеха были, да, они там шили какую-то одежду как бы под фирму, продавали ее. А потом всё это вышло в легальное поле — появились деньги. И они на этих деньгах стали делать другие деньги. — В итоге, что построили: больницу или казино? — А в итоге, вообще ничего не построили. Потом уже в следующее время там построили жилые дома, высотные. — Но заметка вышла, и у тебя не было проблем? — Нет. — Я слышал, что у тебя был роман с бандитом, и ты должна была выходить за него замуж. — Я не буду говорить про это ничего. (музыкальная заставка) — Ты теперь тоже на Ютубе? — Да-а. — Как так получилось? — Я люблю людей. Мне ужасно интересно! Вот правда. Мне прям про людей ужасно интересно! Я про каждое интервью, как только мы его снимем, всем хожу выношу мозг: рассказываю, как там было. Потом я сама думаю, вот что-то мы там не договорили, не докрутили, не досняли и так далее. Пока этого не было, я вдруг почувствовала, что есть какой-то целый кластер большой людей, которые всё равно не ложатся в ничьи ваши форматы. То есть, с ними никогда не поговоришь ни ты, ни Коля. А если ни ты, ни Коля, то и никто. Ну ладно не ты. Ну шучу. (смеется) Короче не ты, не Коля, не Ира, не Ксения. Не вообще… Не миллион всех тех интервьюеров-- — Угу. которые сейчас есть на Ютубе. То есть, понятно, да, что площадка абсолютно занята. Но все равно я чувствовала, что есть. И классно было бы с ними поговорить. И я пришла к Гале Тимченко… в «Медузе» и говорю: «Послушай, а давай вот мы сделаем вот так». Галя сказала: «Да, классно, потому что у нас есть Ютуб, но как-то вот мы тоже не знаем, как бы его применить к делу». И мы стали это делать. — Как ты отреагировала, когда «Медузу» признали иностранным агентом. — У меня замедленная реакция, если ты заметил: снчала что-то происходит, а потом я это понимаю. И-и… В первый день я как-то всех так поддерживала. Второй день — я думала. А в третий день я села на стул дома… и стала плакать. — М-м. — При том, что я ну не то, чтобы там плакса. А я стала плакать, и меня посетило какое-то абсолютное отчаяние. И я подумала, что ну вот как-то в очередной раз меня лишили работы. Я, честно говоря, о себе думала. То есть, мне ужасно было жаль «Медузу» и ребят, которые там работают, но еще я подумала о себе. Что вот только-только проект, который мы придумали, сделали, вот он стал становиться на ноги. Стало уже как-то легче работать, потому что в начале было очень тяжело. И тут опять взяли и всё разбомбили. Потому что до этого, на какой бы работе я ни работала, всё как-то хреново заканчивалось. Но не по моей вине и не по вине тех людей, которые со мной работали. а в силу внешних обстоятельств, которые мы можем… иносказательно называть внешними обстоятельствами, но вообще это наше государство. — Ты подумала, что придется закрываться? — Ну я подумала, что бы я делала на месте «Медузы». И поняла, что я бы закрывала непрофильные активы, чтобы спасти редакцию. — В том числе Ютуб канал? — Да. — Как так случилось, что закрываться не пришлось? — «Медуза» поступила в высшей степени благородно, и-и… канал, на котором выходило «Скажи Гордеевой» и «Радио Долин» нам отдали.

То есть, ну вот отдали большой канал мне, а Антону отдали бренд и на новый канал перенесли его выпуски. — Угу. — Это было… То есть, ну вот отдали большой канал мне, а Антону отдали бренд и на новый канал перенесли его выпуски. — Угу. — Это было… очень благородное решение со стороны «Медузы». То есть, не утонуть нам всем вместе, потому что, ну, понятно на Ютубе выходить с пометкой «Иностранный агент», с этой адской заставкой и, плюс, довольно трудно. У меня несколько героев сразу сказали: «Ой, Кать, очень интересно было бы с тобой побеседовать, но как-нибудь давай в другой раз». — О-о, их смущает статус? — Да-а, одна героиня сказала, что «ой, знаете что? У меня всё еще есть генетическая память». Во-от, и понятно было, что дальше так не будет. — Типа… — Ну да. «Я памятью помню, как мои предки жили в Советском Союзе». — «Я памятью помню, да, как моего деда--» — «Что было в те времена за связь с иностранцем». Ну, за связь с иностранцем, с иноагентом, с врагом народа там и так далее. (музыкальная заставка) У нее есть, что нельзя, самое страшное — это проснуться в Москве зимой 18-го года. Когда они голодали настолько, что она вынуждена была ездить поездами… в поездах с продотрядами. С самыми страшными вот этими вот монстрами, которые отбирали у крестьян еду, чтобы ей чуть-чуть чего-то отсыпали. Она там при них прибиралась, прислуживала и так далее… Когда им с ее дочерьми нечего было есть вообще. — И ее дочь умерла от голода в три года? — И ее дочь умерла от голода, да. И Марина еще… Марина Ивановна Цветаева. Не знаю. Она еще человек, который абсолютно в посмертие своем… униженная и оболганная, потому что в чем только ее не обвиняют, начиная там от того, что она сама виновата в смерти дочери и что она, дескать, ее не любила, и заканчивая собственно обвинениями в том, что она была вместе с Эфроном и, в общем, потворствовала этому, и во многом другом. Ее особость, ее отдельность, ее невозможность ничего сказать в свое оправдание из-за гордости, она вот… Ей устроила такую жуткую судьбу. Ну и как бы Родина тоже ей устроила жуткую судьбу. — (Дудь) А Эфрона завербовали, уже когда он был там? — Да. — То есть, он был белым эмигрантом? — Да. — Уехал. Но там что-то произошло-- — Уехал. — Как-то сделали так, чтобы он стал работать на красных? — Ну кукловодов кремлевских много всегда же было. Он просто… Вот смотрите, вот он… Он воевал за свою Родину. Он рисковал, боролся, да? За Царя, за Отечество, так скажем, ну по крайней мере за свою Родину. Всё: Белая армия разгромлена. Он в Чехию перебирается. Потом, во Францию. И вот тут, когда он со временем понимает, что тот строй, который победил — там неплохо. А об этом же стараются. — Это пропаганда. — Да-да-да. Пропаганда-то работает. — А-а. И он начинает разочаровываться в своих прежних взглядах, да. Что это всё было ошибкой, считает он. То есть, его мировоззрение кардинально. И другое дело, что рядом есть люди, которые способствуют. Он был сотрудником спецслужб, да. Он был сотрудником. — Он участвовал в союзе возвращения на Родину. — Сначала это был союз возвращения на Родину. — Да, сначала. — Евразийское движение — союз возвращения на Родину, а потом спецслужбы, да — как это обычно. То есть, вот такой путь он прошел. И он понимал, что, чтобы вернуться, нужно заслужить прощение делами. То есть, он участвовал во многих делах. — Но он участвовал в подготовке дел, но он не участвовал в самом убийстве, которое ему потом приписывали, да. — Нет, он не участвовал, да. Он… Вот то убийство, которое ему приписывали, и за которое его окрестили убийцей русские парижане, вот в этом деле его участие было — руководство группой наружного наблюдения. То есть, вот он наблюдал. — Я думаю, что это еще сумасшедшия их ностальгия: и для Марины, ну, Москва, Россия — это очень важно. — Но Марина еще могла бы… Марина Ивановна могла бы еще жить. Она говорила, что Родина ведь это не условность территории. Вот Родина — в наших жилах течет вот эта кровь. Да-да-да. — Для нее, может быть, да. — А вот Эфрон как раз был устремлен в советскую Россию. И он уговаривал Марину Ивановну вернуться. И она писала: «Сергей Яковлевич с головой ушел в советскую Россию: в ней видит только то, что хочет». То есть, он для себя вот какой-то идеал нарисовал. — (Дудь) И в итоге, он переехал, и через два года он был арестован? — Арестован, да. — И расстрелян? — Потом еще через два года расстрелян. — Через два года расстрелян. — В 41-ом. — Почему она вернулась? — Я не знаю. Потому что любила мужа. — А она понимала, что муж — просто переобувшийся НКВДэшник? — Я думаю, что она как бы понимала и не хотела понимать. То есть, она понимала, но верить не хотела, я думаю так — это первое. Второе — мы не понимаем, что происходило с людьми в 30-е годы, которые находиль там и возвращались сюда. Ведь очень же много людей приехало. Приехало, чтобы встретить свою смерть. Они ехали на Родину… Это ощущение того, что ты едешь в дом своего детства, во время своего детства, в страну своей любви, в страну своего месторождения, по праву твою. И у тебя нет ожидания, что приехав в эту страну, ну вернувшись к маме, да — другими словами. — Ага.

Что мама тебя убьёт? — Что она тебя убьет, да. Ты едешь домой. Каким бы ты ни был. — М-м. — То есть, когда блудный сын возвращается к отцу, он не ждет, что тот его убьет. Что мама тебя убьёт? — Что она тебя убьет, да. Ты едешь домой. Каким бы ты ни был. — М-м. — То есть, когда блудный сын возвращается к отцу, он не ждет, что тот его убьет. Он всегда ждет, что тот его примет, погладит по голове, каким бы он ни был, чтобы он ни делал. Ну это такая история про предначертанность, да, то есть она себе его предсказала. Она сказала, что: «Я выйду замуж за того, кто подарит мне мой любимый камень». — Сердолик, да. — И он приносит ей с пляжа камень сердолик. — Да-да-да, да. — Ее любимый камень. Ей 18 — ему 17. — Да, да-да-да, да. — Она выходит за него замуж. Она выходит за него замуж навсегда. И у нее там, что бы ни происходило в ее жизни, а происходило много чего. — Ага. — То есть, это всё как-то вот здесь, а муж он. И она не может его оставить, я думаю, что даже, если у него рога и копыта выросли. — Ну да. — Это ее маленькая записная книжечка, которую она хранила с собой еще со времен своей юношеской поездки во Францию. Она была абсолютно пустая, то есть книжечка вот она, и карандаш. И когда нашли уже мертвую Цветаеву, там одно слово. Там слово — Мордовия. — А. — И в общем, есть споры, что она имела в виду. Еще там как-то его… Мор… Короче оно переводится. Если по-польски его читать, то оно переводится, как «насилие». Но скорее всего это Мордовия. И потом же Алю переведут с севера. Алю, когда посадили, отправили в Коми. А потом будут за нее хлопотать, и ее переведут в Мордовию. Она будет сидеть свой срок первый в Мордовии. Но Цветаева была известна тем, что она пророчила. Она напророчествовала себе, где она и как умрет, как она будет похоронена за забором. «Я буду лежать за забором». — М-м. — «Я буду лежать под забором». Она напророчествовала себе своего мужа. Она напророчествовала там кучу всего своей стране. И поэтому вот эта Мордовия, она конечно такая… — (Дудь) Это та самая балка? — Это та самая балка, да. Сени у кладельщиков были немного поменьше. Мы перестроили, когда готовились к музею в 2005-ом году, но балка осталась. — (Дудь) Жутковато. — Ну да. — А насколько это правда или это легенда — про веревку Пастернака? — Ну да. Веревка, наверно, была. Но вот это был дом кузнеца. Михаил Иванович Прядельщиков был кузнецом. Понятно, что веревок тут было достаточно: бери любую. А-а… Но есть легенда, да. Борис Пастернак… — Отправляя Марину сюда. — Да-да-да. Пришел в ужас просто от того, в каком виде был багаж Марины Цветаевой. Эти вот мешки, они… Во-первых, там было всё, что можно было оставить. Всё хорошее осталось дома, а то, что не нужно, она привезла. Они не упакованы, не перевязаны. Ужаснулся Пастернак. И-и… …тут появилась веревка. И как будто бы произошел разговор: «А крепкая ли веревка?» — «Да так крепка, что и повеситься можно. Выдержит». — Как вы познакомились с Колей Солодниковым? Мы познакомились 19 июня тысяча… Ой… нет. Мы познакомились 19 июня 2013-го года в Петербурге. Был прекрасный солнечный июльский день. Э-э, Коля позвал меня… …в Новую Голландию, которая тогда не существовала. Только пустырь был. На «Открытую библиотеку», чтобы я рассказала о своей книжке «Победить рак», которая вышла по мотивам фильма о раке. — «Открытая библиотека» или Коля? — «Открытая библиотека». Там был какой-то поэтический с… …баттл. Там Коля у какого-то костра брал интервью. И я вижу там сидит Пиотровский, Сокуров, то есть, вот так в рядок. И он у них берет интервью. И это всё выглядело, в общем, примерно как будто я на Марс залетела, а там цивилизация, жизнь! Люди какие-то другие, без всяких понтов, и делают очень классное дело. Я была очень впечатлена! А в финале там пел Олег Нестеров, и с неба падал снег. Июль. И потом мы стали переписываться. А потом мы еще раз… А потом мы в Москве встретились: у нас было свидание. А потом… А потом Колек сказал: «Ка, ты переезжаешь в Петербург». — Коля производит впечатление очень сентиментального человека. На сайте «Палач» с ним есть совершенно дивное интервью, в котором он рассказывает о том, как может в музее, условно Уффици, подойти к картине и заплакать от удовольствия. Как ты реагировала, когда знакомилась с такой особенностью? — Слушай это очень… трогает. Это очень… Очень классно знать, что мужчина, которого ты любишь, может плакать. Вообще про мужчину классно знать, что он может плакать. Коля э-э… Он для меня, наверное, как… Как человек, который в какой-то степени меня очень сильно бережет и прощает мне там всю вот эту вот дурь. А с другой стороны, я понимаю, что… Он настолько, чтобы быть старше, чтобы быть серьезнее, чтобы быть ответственным, он настолько себя держит в руках и настолько себя ограничивает, что меня это страшно впечатляет. — Впервые Колю Солодникова я увидел на фотографии с твоей свадьбы. (Катерина смеется) — Я просто был подписан на тебя в Фейсбуке. И там была фотография, на которой вы в нарядах, и твой сын Гоша-- — Наш сын Гоша. — И ваш сын Гоша со спущенными штанами отливает прямо там, а вы очень радуетесь. Э-э-- — Да мы не очень радуемся, мы ахуели! — Да ладно, вы ржете во всю. — А что нам делать? Плакать что ли? — Вот, они ржут, и я думаю: «Блин, как кайфово! Такая деликатная история на свадьбе собственной, а они поворачивают ее в смех. Не все бы так смогли».

(смеется) — Нет, слушай, это была лучшая свадьба на Земле. Вот я тебе клянусь. Это была… И люди, которые были, они тоже так считают, то есть это не только мое мнение. (смеется) — Нет, слушай, это была лучшая свадьба на Земле. Вот я тебе клянусь. Это была… И люди, которые были, они тоже так считают, то есть это не только мое мнение. Я ненавижу свадьбы. И это всегда какие-то вот эти тосты длинные, вот это вот: «Бу-бу-бу будьте здоровы и дай вам бог длинной дороги, А теперь молодые целуются… А это сват, брат». И я просила Колю: «Пожалуйста, давай у нас не будет никаких тостов, ни одного тоста и ни одного стола». У нас не было столов и не было ни одного правда тоста. И единственное, что у нас было атавизм советского наследия — была регистраторша. Стояла тетенька в фиолетовом платье. Она все время говорила: (пародируя) «И в пятимиллионном Санкт Петербурге!…» И тут значит Картос сидел и говорил: «Николай нашел себе бабу с двумя детьми из Ростова». Она всё время говорила: «Перестаньте перебивать». А мне она всё время: «Уберите детей. Уберите детей». А дети там — Саша и Гоша — они ходили, и им там соответственно 4, 3 года. И Гоша, с которым до этого мы были в Эрмитаже, и мы купили альбом Тициана, и мы его рассматривали. А там разные были вот эти вот амурчики на фоне лежащих голых женщин и писающие разные мальчики там всякие. И видимо… Я потом с ним много разговаривала, почему так произошло, то есть это не то, что его была привычка. Но тут Гоша дал Сида Вишеса-- — Или Тициана. — Или, как потом выяснилось, Тицина, и он решил пописать. И когда я обернулась… Мне мама говорит: «А почему ты молчала?» Я говорю: «Мам, а как я могу его прервать?» Эта фотка попала в какой-то там топ чего-то там. Значит, как «10 (почему-то) испорченных свадеб», хотя хохотали все так, что я думала, что все умрут. Регистраторша на нас махнула рукой, значит, плюнула и сказала: «Всё уже, целуйтесь». А, или как раз мы начали целоваться, а потом он пописал. У нас… Я эту фотографию распечатала, она висит, как большая картина, у нас дома. И мы всё думали, когда же наконец-таки наступит тот день, когда Гоша скажет: «Уберите». День этот наступил уже. Когда у него был День рождения, он мне сказал: «Ты могла бы вот это вот убрать? Когда придут мои друзья». Я убрала. Скоро, я думаю, нам придется вообще ее снять. — Один из мемов про Колю и его интервью касается его позиции по Навальному. Ну которая была по крайней мере до отравления. — Не, сейчас это кончилось. — Он был с ним не согласен там по куче вопросов. И с разной степенью забавности по этому поводу высказывался. Какое у тебя отношение к Навальному? — Вот мы с тобой записываем это интервью там в конце весны, в начале лета 2021-го года. В этот момент Алексей Навальный находится в тюрьме по сфабрикованному делу совершенно несправедливо. Он уже был отравлен. Он уже пережил голодовку. И он находится в чудовищном положении в чудовищном месте. Э, мое отношение к нему сейчас — это огромное сочувствие и желание максимально быстрее увидеть его здесь на свободе. И вот тогда мы о чем-то, каких-то моих вопросах, там сомнениях, радостях, ожиданиях и так далее поговорим. На сегодняшний день вообще минимальные к нему претензии предъявлять, я считаю, что абсолютно аморально. (музыкальная заставка) — В Елабуге есть еще музей одного удивительного человека. Мы собирались изначально только к Цветаевой, но Катя сказала: «Юра! Ю-юра! Есть еще одна иинтересная история, которую я тебе должна рассказать». Расскажи! — Эта история про Надежду Андреевну Дурову, которую я считаю, первым русским трансвеститом. Это девочка, рожденная у полтавского помещика, в семье полтавского помещика, от женщины, которая хотела мальчика. Вся семья хотела мальчика — родилась девочка… И мало того, эта девочка, когда ей было там чуть меньше года позволила себе сильно орать в карете, плакать. И мама ее выбросила. Ее подобрал конюх. И Надежда Андреевна выросла в седле. И она прежде чем учиться ходить, она научилась ездить на лошадях. И лошади составляли весь смысл ее жизни. И она мечтала стать кавалеристом. Она полюбила кавалериста, и хотела с ним сбежать… И тут уже семья ее вернула к себе, сказала: «Не-не-не-не-не, возвращайся». И тогда она вышла замуж за какого-то пожилого, значит, там нелюбимого чувака, которому она родила ребенка, как было положено. И потом она всё-таки сбежала. В тот момент шла Первая Отечественная война. И она стала кавалерист-девицей. Она постриглась, она изменила имя. Она воевала круче мужчин. И она называла себя кавалеристом. Ее отец… Он ее нашел. Пытался ее призвать к ответу… И-и пытался ее вернуть домой. И она попросила защиты царя. И царь ей дал свое имя. Царь ей дал свою фамилию. И царь… Она была очень недолгое время адьютантом Кутузова вот. Но потом она была на службе его Величества. Его императорского Величества. — (Дудь) Музей Надежды Дуровой. На основе ее жизненной истории снята «Гусарская баллада»? — Ну в принципе можно так сказать, хотя сам Эльдар Рязанов всегда говорил, что: «Я снимал не Надежду Дурову. Моя героиня — Шурочка Азарова». А история такая была уникальная, то есть других подобных историй в то время не было. Чтобы в русской армии служила женщина, переодетая в мужчину — это-- — И выдававшая себя за мужчину. — И выдававшая себя за мужчину — это был уникальный факт для русской армии. Первые сражения у нее действительно были тайными. Она… Никто вокруг не знал, что это женщина.

Она выдавала себя за юного война, за юного парня. Ей было уже 23 года: за спиной неудачное замужество, рождение ребенка. Она выдавала себя за юного война, за юного парня. Ей было уже 23 года: за спиной неудачное замужество, рождение ребенка. И несмотря на это, она выдала себя за 17-тилетнего парня и вступила в ряды русской армии под мужским именем, назвавшись Соколовым Александром Васильевичем. — А голос какой у нее был? — Ну голос… За молодого парня, наверное, сходил ее голос. Она, наверное, его делала погрубее. — Она же еще курила? — Она да. — Трубку. — Она начала курить да. Она курила трубку чубук. Вот у нас даже в экспозиции есть трубка чубук. Это чубук, которым она пользовалась тоже. — Нифига себе! — Сохранился он в семье ее родственников. Да, такой… — Просто индейский с-прибор. — Ну это вот такой малороссийский чубук. — А-а. Она была родом из Малороссии. Родилась она в Украине, э-э-э, когда отец служил там. Мать была дочерью богатых украинских помещиков. Глобально, Надежда Дурова — это же одна из икон русского феминизма. Я правильно понимаю? — Ну да. Так получается, да. Сейчас уже так, потому что именно она э-э… в начале 19-го века решила пойти туда, куда женщинам было совершенно запрещено. — Катя нам рассказала про легенду. Будто бы она с Пушкиным общалась-- — Та-ак. — И Пушкин всему Петербургу рассказал-- — Ее секретик. — Ее тайну. — Конечно. Это не легенда. Это известный факт. Надежда Дурова дала слово императору Александру Первому, чтобы он разрешил ей остаться на службе. Дала слово, что будет до конца жизни выдавать себя за мужчину и носить имя, дарованное ей императором, Александр Андреевич Александров. И вот с этим именем она прослужила до конца службы. Выйдя в отставку, продолжала носить это имя. И даже Пушкин обращается к ней по этому же имени. И Пушкин восхищается ее литературным талантом — приглашает ее в Петербург. Конечно она уже была не в военной форме, но она была в мужской одежде. Ну и Пушкин опубликовал отрывок из ее записок в журнале «Современник», который он издавал в 1836-ом году, во втором номере. И написал к этому отрывку свое предисловие под названием «Записки Дуровой, издаваемые Пушкиным», и краткую информацию о ее биографии, что это та самая, которая вот служила в русской армии. — То есть, раскрыл ее? — Он раскрыл ее имя. Раскрыл… кто была та женщина, о которой ходили слухи. И вся вот читающая публика Петербурга и России узнала, что это была Надежда Андреевна Дурова. Сама конечно Надежда Дурова тоже возмутилась таким поступком Пушкина. Написала ему разгневанное письмо: «Как он смел раскрыть чужую тайну?» Но Пушкин призвал ее быть на литературном поприще такой же смелой, как и на военном. — О-о-о! — Како-ой красавец! — Слушайте, самый толерантный-- — Бади бэг! (смеются) — Да и вот, и все произведения ее уже позже публиковались под двумя фамилиями: подписывались — Александров, а в скобках — Дурова. — Ты как-то сказала про фермент женского одиночества, позволяющий мужчинам, находящимся рядом с русскими женщинами, творить с ними отвратительные вещи. — Понимаешь, мы исторически страна… Мы исторически страна женщин, которые… …всё на себе тащат. И при этом они страшно одиноки, потому что они лишены мужчин. Вот тот отбор, который у нас произошел, я бы не назвала его естественным, потому что это война, потом революция, потом репрессии, потом опять война, потом опять репрессии. А, там убивали же лучших. Всегда умирают лучшие. — Да? — Да. Знаешь, как у Оксимирона сказано: «Выживает сильнейший, а побеждает неваляшка». (смеется) Вот, ну конечно лучших убивали, потому что лучшие они всегда впереди. Лучшие они всегда несогласны. Лучшие они всегда имеют свою точку зрения. А масса она как бы так… …скроется всегда. И-и лучшие они всегда неугодны. И так получалось, что всё равно в авангарде были мужчины. На войну шли мужчины. Там враги народа — конечно в основном тоже мужчины. А от них оставались женщины. И эти женщины, во-первых, вынуждены были в себе совмещать и мужские, и женские функции: то, что она и баба, и бык, и лошадь, и мужик — вот это всё. Она, не потому что ей так классно, а потому что, ну, мужика-то нет. И плюс, мужчины превратились в такую ценность на манер валюты. Что, если он у тебя есть, так ты, о, молодец, а если его у тебя нет, значит жизнь не удалась. И вот эта вот, ну, такая одинокость и ценность неодиночества — она из поколения в поколение всё усиливалась. Ну мне так кажется. Это только в России есть такой очень неприятный… феномен, когда женщина… гораздо больше ценит мужчину, который рядом с ней, чем ребенка, которого она родила вместе с этим мужчиной. Ты никогда этого не замечал? — Я понимаю, о чем ты говоришь. Меня смущает фраза «только в России». Много где. — Нет, вообще нет. Средиземноморская культура вообще другая: там сначала дети, потом мужчина. — Сто процентов. — А-а… — Даже если классный мужчина. — Даже… Тут вообще… Мы не говорим сейчас про качества этого мужчины — Угу. — Мы не говорим там хороший, плохой, синий, зеленый — неважно. Мы говорим про то, что стоит впереди паровоза: ребенок или мужчина? Потому что, если мужчина у тебя в голове сидит, что: «Я еще нарожаю». А если ребенок, то у тебя стоит, что у меня есть ребенок — и это самое ценное.

И ради него я буду строить или не строить свои отношения, с мужчиной или без мужчины, я буду жить так, чтобы этому ребенку было счастливо. И ради него я буду строить или не строить свои отношения, с мужчиной или без мужчины, я буду жить так, чтобы этому ребенку было счастливо. Ты помнишь историю, в Брянске которая произошла сколько-то лет тому назад? — Когда мужик убил ребенка, потому что он спать мешал? Она его убила, ребенка, жещина. Он его ударил, а она его убила. Э-э… И она там в интервью… Это было абсолютно потрясшее меня интервью. Значит, они сперва сказали, что ребенок потерялся. Вся страна искала этого брянского малыша. Потом, когда нашли, и выяснилось, что это они же его и убили, у нее брали интервью. И она говорит: «Вот, дескать, он мешал ему спать». Ей кореспондентка говорит: «Подождите, ну вы там его шестая жена. И у каждой из них там типа по ребенку, а то и по два. Зачем он вам вообще нужен?» А там такой появляется крокодил. И она говорит: «Какой-никакой, а мой». И ты думаешь: «Боже мой, а что у тебя в голове-то было, что ты ради него убила своего собственного ребенка?» Как вообще это всё? То есть, я ни в коем случае не обвиняю женщин, да, в этом. Ну я говорю о том, что в России вся вот эта вот история женская, женская линия, да, она значительно сложнее, чем в какой-то другой географической и геополитической точке. У нас просто родовая такая травма. У нас очень тяжелая биография. — Как тебе жилось, когда ты была мамой с двумя детьми? Мне нормально жилось. Э-э… Ты знаешь, ну, я вообще никогда не хотела выйти замуж. Ну, у меня не было такой идеи. Вот только Коля мог это всё исправить. Но… …один раз была… Меня посетил ужас. Это когда я ушла с НТВ, а там этому предшествовал большой разговор с Владимиром Михайловичем Кулистиковым, тогдашним гендиректором. И он там мне предложил там то, то, то — и это были там какие-то адские компромиссы, на которые я не могла пойти. Я сказала: «Не-не, вы знаете, я лучше уволюсь». И он встал, меня обнял. Говорит: «Спасибо за понимание». Ну и я пошла. И вот я вышла на улицу… Ну понятно, да, что я там жила не в вакууме. Я понимала, что люди уходили, получая там какие-то годовые там бонусы, такие там бонусы, сякие бонусы. А я такая ушла: «Спасибо за понимание». Я думаю: «Блин, у меня нет накоплений. Я мать-одиночка с двумя детьми. Я сейчас так вот ушла, и чего я буду делать? Как я их буду кормить-то через месяц?» И вот это был один единственный момент, когда меня посетила паника. Ну, потом я… справилась. — Как ты справилась? — Ну послушай, я же умею работать еще. Я стала работать. Характер он чувствуется. Даже вот она пожилая, да, вроде старенькая уже за 70. Здесь даже за 80 скорее всего, но вот такая твердая, да, осанка такая прямая. вот такая вот женщина была. Ну и конечно сейчас таких женщин очень много. Нам всем нравится ходить в брюках, да. Это комфортно. Это удобно. Мы многие делаем карьеру в разных областях, да: кто-то в литературе — очень много писателей, да, женщин. Есть женщины-военные — сейчас это вот популярно, нормально. Прошло двести лет, всё это стало нормальным, но в то время — это было действительно уникальный случай. — А что-то про ее личную жизнь известно после того, как она пошла служить? Был ли у нее еще брак? Были ли у нее отнош-- — Нет. У нее брака не было точно. Были ли отношения, мы тоже не знаем. Скорее всего нет, потому что она же выдавала себя за мужчину. — А с девчонками? — С девчонками тем более. Но все же знали, что она женщина. Как вот… ну нет. Но были случаи такие, которые она сама описывает в своих произведениях, что молодые девушки во время службы… молодой гусар, красивый… влюблялись в нее. Девушки. И ей приходилось менять место службы. Хотя как бы это ни было обидно и досадно. Например, из гусар, как она сама описывает, она ушла, потому что одна из дочерей полковника влюбилась в нее, а она не могла ответить взаимностью, потому что она женщина. — Потому что времена такие. — Потому что она женщина. — Слушайте, я думаю, самый толерантный человек в этой истории — это царь, который дал ей новое имя-- — Возможность. — Новую фамилию и право служить безо всяких вот этих вот. — Да, да, да. И он вот взял с нее слово, что она будет скрывать свою тайну. (музыкальная заставка) — Ты мама четверых детей. Когда ты в первый раз стала мамой? — В 2010-м году. — И, это был приемный ребенок? — Да. — Как это произошло? — Слушай, я… Я не брала у Саши разрешение на подробный рассказ истории. А я считаю, что такие истории нужно рассказывать с разрешения того, о ком ты рассказываешь. Я знаю, что она мне разрешает рассказывать — я могу рассказать эту историю. Когда мы с Сашей встретились, когда она оказалась у меня, и-и… ну мне ее отдавали там со словами, что это типа всё для хайпа там, «это вы журналисты…» И вообще она глухая. И-и… а до полугода у ребенка нельзя проверить: он слышит или не слышит. Я всё время, как чокнутая ходила ей хлопала вот так вот, а-а… И всё время ей там ставила Моцарта, Баха, там еще что-то, чтобы она музыку слышала. И если она глухая, то она как бы сразу… …услышит. А потом, когда ей исполнилось полгода, уже можно было проверить. И мы поехали в какой-то центр проверять ей уши. И врач сказал, что: «С ума сошли. Всё хорошо слышит».

А привычка слушать музыку осталась. — М-м-м И Сашка играет теперь на фортепиано так, что… А привычка слушать музыку осталась. — М-м-м И Сашка играет теперь на фортепиано так, что… Мы все, и все учителя, и все-все, и все ею страшно гордятся. Ну и вообще она абсолютный ангел, такое мое везение. Наверное, мне вообще ни с чем никогда в жизни так не везло, как с ней. — Сколько ей было, когда ты ее удочерила? Я ее увидела, когда ей было пару дней, а потом… мы уже были дома, когда ей было почти два месяца. — Это процесс?… — Там справки нужно собирать. Там самая важная справка в жизни нашего государства — это о том, что у тебя нет судимости. При чем государство тебе дает справку не о том, что у тебя нет судимости, а о том, что у государства нет сведения, что у тебя есть судимость. То есть, ты вообще не беленький. — Как тебе это решение давалось? — Очень легко. — Я правильно понимаю, что в этот момент, в момент удочерения, ты была в положении? Не совсем. Когда мы познакомились с Сашей, я еще не была в положении. А когда я ее забирала — уже была. А, это была очень трогательная история. Картос ее любит вспоминать. Когда там случилась очередная катастрофа, на которую мне нужно было ехать, как репортер, там снимать репортаж. А я человек, который абсолютный трудоголик. И в общем мало чего, ну в общем смерть, наверное, разлучит меня с работой. Упал самолет польского президента — я просто очень хорошо запомнила. И Картос меня вызывает, говорит, что: «Собираемся. Надо лететь». А у меня сумочка на работе стояла. И я говорю: «Не-а». Он говорит: «Почему?» Я говорю: «Я еду за дочкой». И вопросов вообще не было. Только спросил: «Тебе нужен отпуск?» — Взяла? — Небольшой. Ну там на пару недель. — Ты была тогда в отношениях? — Нет. — То есть, ты удочеряла дочку, понимая, что ты одна будешь ее воспитывать? — Да. — М-м. Как ты планировала это делать, учитывая, что ты трудоголик? Няня? Бабушка? Ну у меня родители живут в другом городе, в Ростове. Да, няня, я… Послушай, у меня в жизни нет других интересов кроме работы и семьи. Я не люблю тусовки, я ненавижу светские мероприятия. Меня мало, что интересует, то есть кино я смотрю дома в основном. Ну я люблю музеи, но это можно с ребенком. Я с двумя детьми ходила по музеям. Меня ничего от этого не отвлекает. И мне так кайфово. — Ты забрала двухмесячного ребенка?… — Да. — И узнала, что беременна? — Да. — Что в твоей голове творилось тогда? — Ой, я была так счастлива. Я была очень счастлива. Единственное, что там так совпало, что я… Я очень долго Картоса уговаривала, что я сниму фильм про маяки. Была у меня такая страсть: мне очень нравились и интересовали меня маяки. Забегая вперед я могу сказать, что у нас с Андреем Ишаковым было такое соцсоревнование: у кого будет максимально низкорейтинговый фильм. Ну, Картос обещал — он сделал. У нас был договор, что обычно я снимаю один фильм типа рейтинговый, ну очевидно рейтинговая тема, а другой фильм — как хочу. Так появился там фильм про хосписы, так появился первый фильм про благотворительность в эфире НТВ ну и так далее. И вот, значит, он мне обещал летом, когда всё равно там низкое телосмотрение, фильм про маяки. И вот я дождалась своего, значит, этого… (вздыхает)…звездного… шанса. Я в командировку еду. И я понимаю, что я беременная так, что прям вообще и… Что это токсикоз. Я очень хорошо помню, как я лежу в Бостоне на каком-то маяке, который стоит посреди океана. — В Бостоне? — Да. Значит, меня положил хозяин этого маяка в гамак. Меня положил хозяин маяка в гамак. Ну типа это самое козырное место на маяке. Звезды, там всё. Они еще пиво давали всё время. Я не могу ни пить, ни есть. Я лежу в гамаке, смотрю на звезды, которые на другом конце света. Меня тошнит. И я только говорю своему животу: «Сыночек, миленький, ты только сейчас подержись. Мы сейчас вот закончим эту командировку и будем дома сидеть». (смеется) Ну потом еще с сыночком мы ездили еще на теракты разные. — Ты можешь что-то рассказать про отца Гоши? — Гоша называет своим папой Колю. Коля называет Гошу своим сыном. — М-м. — Коля отец Гоши. И Саши тоже, кстати. (музыкальная заставка) — Пока мы путешествовали, (Катерина смеется) я обратил внимание на одну деталь: когда ты знакомишься с людьми, особенно если это женщины, ты всегда находишь, чему сделать комплимент. «У вас бусы отличные». «У вас босоножки классные». «Ваше платье просто супер». При этом всегда этот комплимент не просто как бы ради комплимента. А ты прям попадаешь в что-то классное, что человек либо придумал в своем облике, либо подобрал. И я прям видел, как человек меняется после этого. По чесноку, это искреннее желание сделать комплимент? Или еще к тому же такой хитрый способ расположить к себе человека. Не, ты понимаешь… Вот мы с тобой ездили, я тоже об этом думала. Мы видели с тобой нескольких офигительных женщин, рядом с которыми были еще женщины. И они все делают огромное дело. Ну то есть, ты хочешь узнать что такое Россия, да? Это они. А еще есть другие женщины, которые работают в больничках. А еще есть другие женщины, которые там детей учат в начальных классах и терпят все их идиотские шуточки, там и дурацкое поведение. И-и мы вообще-то живем в мире, в котором страшно мало любви.

И есть ощущение, что… Тебе же легко любовь подарить. Вот ты видишь там, что у нее что-то классное. Мы часто себя сдерживаем. Вроде как неприлично, там дистанция и так далее. И есть ощущение, что… Тебе же легко любовь подарить. Вот ты видишь там, что у нее что-то классное. Мы часто себя сдерживаем. Вроде как неприлично, там дистанция и так далее. А ты сказал — и тебе хорошо, и ей хорошо. Я ужасно люблю людей. Наверное, сейчас в этом нехорошо признаваться. Я очень люблю людей и мне всегда кажется, что, если ты чуть-чуть человеку сделал хорошо, то тебе самому от этого в четыре раза больше хорошо. Поэтому нет, это не… Может быть, это привычка, да, такая, потому что я их разглядываю, мне про них интересно. Я смотрю, вот думаю: «Она готовилась там к нашей встрече, поэтому у нее такой маникюр? Или она всегда в нем ходит?» Я себе представляю, как она себе это платье шила. Вот мы видели у директора музея в Елабуге фантастическое платье. Да, и вот интересно, она его сшила или купила. Ну мне правда интересно. Я бы с ней поболтала, но у нас времени мало было. — М-м. Я, знаешь, из-за чего ужасно парюсь всё время? Ну нам из-за профессии приходится часто брать интервью у известных людей. Ну потому что людям интересно про известных людей, к сожалению. Если б была такая возможность, и не нужно было б, ну чтоб были просмотры там или еще что-то, я бы разговаривала с неизвестными людьми, потому что зачастую им больше есть, что рассказать. А во-вторых, их никто не спрашивал. Вот ты, наверное, тоже с этим столкнулся, когда ты снимал фильм про Беслан или когда ты снимал про Колыму. Люди говорят, потому что они очень хотят поговорить. Ну есть такие вещи, которые не проговорены, да? Это не говорят… И вдруг ты оказываешься тем, кто их слушает. И это какая-то магия. Это так круто. И вот с этими ну их деталями. Ну ты представляешь, вот она делает, и никто не увидел, не оценил. — Николай Картозия был героем выпуска «ещёнепознера», где рассказал историю, после которой Коля Солодников не был уверен, что его пустят домой. Про то, как ты как-то очень переживала из-за того, что кто-то на форуме написал, что у тебя маленькая грудь. И после этого ты на ближайшие съемки, по словам Николая Картозия, просто подчеркивала, что люди, написавшие это на форуме, неправы. Эта история правда? — Нет. Да всё не так было. Там действительно мы выпустили программу. Программу, которой я страшно горжусь, которую я очень люблю. Она называлась: «Русские не сдаются!». Тоже, кстати, имей в виду, это 2011-й год. Еще вообще никто не форсит эту тему про русских, «мы русские» — вот это вот всё. Ну то есть, нацики форсят, а нормальные люди — нет. И у нас была идея такая, э-э, что олимпийский мишка, он как бы улетел, но недалеко. И он едет… летает по России и замечает всех чудиков, всех удивительных людей. Там был чувак, который сделал деревянный Диснейленд сам. — А мишку озвучивал Юрий Яковлев? — А мишку озвучивал Юрий Васильевич Яковлев, к которому я приезжала домой, и мы записывались. Слушай, Яковлев читал мои тексты! А тексты были не просто тексты. Тексты были про русские города. Э-э-э не знаю, про Кострому, про Екатеринбург, про Тюмень. Мы ездили по всей России и снимали офигительных, удивительных людей. Вот это моя мечта, чтобы это были не знаменитости. Там, не знаю… Артист такой-то покусал собаку. Собака покусала его. Они все вместе покусали другого артиста. Во, классная там история — нет. Это была история про маленьких русских людей, которые на самом деле большие и классные. Вот эта программа выходит в эфир. Вот у нее форум. И вот значит появляется первый комментарий. Первый комментарий был действительно такой: «Всё бы ничего, но у корреспондентки маленькая грудь». Нет! Нет, не так. Комментарий был не такой. «Всё бы ничего, но у автора нет сисек» — вот как было! — Так. — Вот. И я прихожу к Картозу. Говорю: «Слушай, ну что это такое вообще?» Ну как бы вот. А всё остальное дальше Картоз придумал. потому что то, о чем он говорит, когда я вот так вот выхожу — это вообще-то теракт во Владикавказе и я беременная. — А-а. — Я действительно… Ну у меня было такое платье, и я беременная, на 5-м месяце беременности. Я прилетела на теракт, потому что больше некому было. И когда я иду, ну понятное дело, что у меня появляется сперва вот так вот стоящее платье. Всё. Ну я грустила, да, после этого выпуска. (смеется) Они там так весело хохочут. И про всех журналистов там говорят: «Это такой журналист. Это великий журналист. Это полувеликий журналист. Такой журналист…» А про меня почему-то говорят от имени Константина Эрнста, значит которого будят, и он вспоминает, какая у меня фигура. Ну, такое. — Вот спроси ночью Эрнста. Там разбуди его спроси: «У кого самые выдающиеся сиськи?» Он скажет: «У Гордеевой понятно. Че вы меня будили?» — Тебе важно, что напишут в комментариях? Потому что это такая показательная история: насколько ты изменилась с тех пор. — Я вот думаю. Ответить честно или энергосберегающе? — Честно. — Да. Да. — Что тебя может обидеть в комментариях? — Всё. — Не ну такие там… — Даже про внешность? — Да-а. — О-о. Понимаешь, человек вообще… Почему хейт имеет такую силу? Потому что человек, ну с такой нестабильной уверенностью в себе, как у меня. А я очень неуверенный в себе человек. И я всегда думаю: «Как бы можно было б сделать лучше?… А вот здесь я хреново сделала.

Вот тут можно было бы вот так поступить, а здесь не так». И-и… И ты читаешь 100 комментариев, и например, из них 99 будет про то, какой ты молодец. Вот тут можно было бы вот так поступить, а здесь не так». И-и… И ты читаешь 100 комментариев, и например, из них 99 будет про то, какой ты молодец. А один будет… про то, какой ты не молодец и еще какой-нибудь злой. И ты вот эти 99 пропустишь, а про сотый ты будешь думать: «Блядь, наверное, есть всё-таки какое-то зерно. Нужно к это присмотреться». Ну я так устроена. А-а, и я по этому, то есть я читаю комментарии только в состоянии абсолютного психического комфорта. То есть, если я в каком-то сложном состоянии, то я не читаю. А потом я собираюсь с духом и читаю. — Ты несколько лет назад получила ТЭФИ. — Да! — За «Орел и Решка. Семейный сезон»? — Да-а. — С какими чувствами ты ее получала? — С радостью. У меня дети увидели этого… …Пирожкова, как они его называют. Дети увидели Регину Тодоренко, дети увидели… Они не увидели Ивлееву. Они увидели ее на экране. А мы с Коленькой толкнули какие-то политические речи, которые вырезали потом.. Во-от, слушай, мы с детьми объехали полмира. Мы заслужили какой-то телевизионный приз. Э-э, если ты хочешь от меня услышать ответ о том, что я получала с чувством глубокого презрения — да нет, наверное. Я не могу вмешивать детей в свои политические э-э, внутрицеховые и этические драмы. Вот на сегодняшнем этапе они достаточно много знают про наши политические взгляды. У меня сын так бросал вверх рюкзак, когда выпустили Кирилла Серебренникова-- — Что разбил стекло в школе. — Что разбил стекло в школе, да. А учительница говорит: «У вас кто-то из родственников из тюрьмы вышел?» Вот, они достаточно много знают, но вмешивать вот в такие тонкие ситуации я их не могу. — Ну дети ладно. А вы же с Колей понимаете, что сейчас премию получаете вы за классную живую программу, а там после вас ее будут получать люди, которые призывают идти танками на Киев, и в целом объясняют, почему черное — это белое, а белое — это черное? — Послушай, есть две стратегии. Одна стратегия — это значит мы с вами сейчас срать не сядем на вот одном ТЭФИ. Это ваша, как вот здесь пол, да, черная сторона, а это наша белая сторона! У нас такие лица светлые, такие вот пальто белые. И мы никогда не будем с вами соприкасаться. Есть другая стратегия — постараться максимально собой это пространство заполнить, ну если ты считаешь, что ты прав. И возможно сейчас будет очень романтическая вещь и такая инфантильная. Возможно кого-то переубедить. Я сегодня всё утро со своей подругой спорила по телефону: можно ли… человека, который на темной, например, стороне, перевоспитать, то есть, ну, что-то ему объяснить. И я ей говорю: «Ну смотри, базовый инстинкт человека, даже если ты в лодке плывешь с максимально неприятным человеком, которого ты считаешь подлецом в мирной жизни. И вот лодка переворачивается, и тут есть шанс: или ты вместе с ним утонешь, или ты все-таки попробуешь его спасти, или ты попробуешь его спасти, но утонешь. Базовый инстинкт человека — это всё-таки попытаться его спасти. И в этот момент ты не думаешь, дрянь он, подлец он, тварь он или еще кто-то. Человек устроен так, что он должен спасать человека». Да? — Без всяких сомнений. — Ведь, но если вот в этой стремной ситуации ты так думаешь, то, может быть, в мирной ситуации можно попробовать дать им шанс и ну-- — Между спасением человека и получением награды огромная разница. — Ну это то же самое. Ты не в смысле, ты его спасаешь, да, а в смысле ты не высказываешь ему публичное презрение. Вот, какая-то такая вещь. Не знаю. Ты не обостряешь это. — Последнее по этой теме. Твой друг и коллега — Андрей Лошак — когда-то удостоился госнаграды: то ли медаль, то ли орден за заслуги перед Отечеством. — Он не пошел ее получать. — Ты бы пошла? Если бы тебе ее вручали сейчас? — Ну я не думаю, что я чего-то заслужила у нынешнего Отечества, какой-нибудь медали. — Пардон, но я легко себе это представляю, учитывая сколько ты делаешь благотворительностей. — Не-не, я легко себе это не представляю. Слушай, моя проблема основная заключается в том, что для людей мегаоппозиционных я типа соглашатель, а для людей мегапатриотически настроенных я типа оппозиционный человек. — Оставим это для Фейсбука и там твоего интервью на канале RTVI c Алексеем Пивоваровым и Тихоном Дзядко. — Ну ты припомнил. — Да, э-э, ты пошла бы или нет? — Да нет. — Почему? — Неприятно. Ну я не хочу туда ходить. (музыкальная заставка) — (Дудь) Наше путешествие по России продолжается. Мы в Нижнем Новгороде. Из Нижнего Новгорода твои предки, и один из них был очень богатым человеком. И с ним связана история вот такая же витиеватая и хитрая, как и вся история нашей страны. — Как и путешествие наше по России. Значит вот это их был дом, вот это, вот это — у них было пять домов. Это Николай Федорович Киршбаум. Он был вице-президентом Русского банка внешней торговли. Это вот здесь вот всё была его усадьба. Здесь жила его семья, его дети, и так далее. И в каком-то из этих домов, я не знаю в каком, была первая в провинцальной России русская благотворительная елка для бедных детей, то есть они поставили елку, ее там нарядили, свечи, то сё, подарки, и позвали всех бедных детей, которых могли позвать здесь в Нижнем Новгороде. И он ужасно поощрял всяких людей искусства, культуры, литературы и так далее.

Он приводил их в дом. Тут было какое-то композиторское сообщество Киршбаума, поощрял литераторов. И в какой-то момент, когда Максим Горький, который видимо тогда был Алексеем Пешкой, Он приводил их в дом. Тут было какое-то композиторское сообщество Киршбаума, поощрял литераторов. И в какой-то момент, когда Максим Горький, который видимо тогда был Алексеем Пешкой, а-а нуждался в крове, мой прапрадедушка дал ему этот кров. — Вот этот дом? — Да, и в этом доме сохранились воспоминания Горького. Он писал, что «в окно бьется сирень Киршбаумов». Благодаря Горькому это теперь дом-музей Горького вот Но я могу себе представить, как выглядели дома, в которых жили мои предки. — У тебя по поводу Киршбаумов случилась связь с Нижним Новгородом, и из-за этого мы здесь? — Да. Я нашла телефон директора этого музея. Алла Марковна ее зовут. Я ей позвонила. Но там проблема в том, что у нас нет фотографии прапрадедушки, то есть есть групповые фотографии, где он есть. И я… Ни я, ни моя сестра, собственно Наташа, которая живет в Киеве и которая всё это раскопала, мы не понимали, какой из них он. Э-э, были предположения, но непонятно. И я позвонила сюда в музей. Говорю: «Здравствуйте, я праправнучка Киршбаума» — «Ой, здравствуйте! Мы так давно вас искали! А что случилось с Киршбаумами?» И я там что-то стала ей рассказывать. Говорю: «Слушайте, ну у нас такой вопрос: вот на этой фотографии мой прапрадедушка он стоит или сидит?» И она ответила. И вдруг я начала плакать. Это… Я никогда в жизни бы не представила себе, что я буду плакать от того, что я узнаю, что человек, которого я никогда в своей жизни не видела, сидит или стоит. Блин, это оказалось важно. — Это же про него история, что он по легенде зарыл в Ницце сундук с деньгами. — Ну да. — Для того, чтобы, если ее дети захотят все-таки из советской России сбежать, они его откопали и им на новую жизнь хватило. — Да, это семейная легенда. И дедушка Коля и бабушка Катя они между собой детьми, а потом уже… То есть до меня она дошла уже когда бабушка Катя была очень старенькая, а моего дедушки уже не было на свете. Что в Ницце где-то есть клад, который вас ждет. — Ага. Ты хоть раз жалела, что эти богатства до тебя не дошли? — Про богатства я не жалела. Вот про богатства вообще нет. Мне ужасно дорога там и симпатична история, которая… история имени, которую они себе эти Киршбаумы создали: этот дом трудолюбия, да, где они давали работу бедным, Елка. Я горжусь там этой первой провинциальной благотворительной Елкой. Вот правда горжусь. Я горжусь тем, что у него какое-то композиторское общество, что он вроде как банкир, да, и предприимчивый человек. А с другой стороны он композитор, у него есть коммерческий клуб, где он собирает состоятельных людей и с них собирает деньги на всякие классные социальные начинания — вот это мне очень дорого. Ну бабки. Че бабки? — Ты хотела бы быть богатой? — Мне не много надо. — Ну просто, ты знаешь, да, что есть люди, которые даже в нашей профессии, которых прям терзает то, что деньги проходят мимо. «Ах почему мне не оставили приданое?!» Или: «Ах, у моих родителей так хорошо шел бизнес в 90-е, а они вместо того, чтобы оставить мне квартирку в Москве, путешествовали!» — Не, слушай, я считаю, что мы очень хорошо живем. И по сравнению со своими родителями мы очень хорошо живем. По сравнению с кучей людей в стране мы очень хорошо живем. Так хорошо, что иногда даже неловко. Я недавно была в больнице и познакомилась там с девочкой, которая была дочерью реаниматолога. И мы с ней обсуждали выбор ее будущей профессии. Ну так получилось, что она со мной советовалась. И я ей говорю: «Слушай, твой папа он такой крутой человек! Он только что на моих глазах ну спас весь этот этаж». И она говорит: «Да, я всё понимаю. Но знаешь, мы не можем, например, каждый год поехать на море». И в этот момент ты чувствуешь себя скотиной, потому что почему семья реаниматолога не может поехать каждый год на море. — Да, это отстойно. — И вот тут тебе стыдно. А я могу поехать на море с детьми. И-и… — Твой ежемесячный доход больше 300 000 рублей? — Не, меньше. — Больше 200 000 рублей? — Ну примерно двести, иногда бывает чуть больше. — Кто зарабатывает больше: ты или Коля? — Я не знаю. — Ты не знаешь, потому что не считала, или не знаешь, потому что не знаешь, сколько зарабатывает Коля? — Я не знаю, сколько зарабатывает Коля. — Серьезно?! — Вот тебе крест. (смеется) Ну у нас такие договоренности с самого начала. Там бывает кто-то из нас больше зарабатывает кто-то меньше — ну такие договоренности. Дело в том, что у меня есть суперспособность: тратить деньги. Прям собственно мегаскилл. А у Коли есть трезвый рассудок и способность эти деньги раскладывать там по разным каким-то ящичкам и так далее. И поэтому в самом начале как-то так было принято, что каждый из нас зарабатывает свои деньги. Есть вещи, на которые я трачу. Есть вещи, на которые он тратит. Деньги, которые касаются семейных дел. — Ага. — Там образование, аренда квартиры и так далее. Мы не обсуждаем, но я могу у него попросить. — Попросить? А-а. То есть, это не общая карточка.

— Да-а! Коля меня очень осуждает за то, что я мегаинвестор. Я всё время везде инвестирую. мы пока переезжали там из Татарстана сюда, ты там покупала биткоин вовсю. — Да-а! Коля меня очень осуждает за то, что я мегаинвестор. Я всё время везде инвестирую. мы пока переезжали там из Татарстана сюда, ты там покупала биткоин вовсю. — Ну не надо сейчас: «Я покупала биткоин». Я покупала какую-то там тысячную часть биткоина. Я время от времени это делаю. — А-а. — Но у меня был кошелек, в котором было какое-то количество биткоинов. Это было три года назад. И сейчас эти биткоины, ну вот там это количество, которое у меня было, они бы были… Я могла бы машину купить, мне кажется. — Ага. — Но я потеряла пароль. — Ты не помнишь пароль?! — Да блин, там невозможно запомнить, Юр, пароль, потому что ну пароль-- — Как вот этот чувак, у которого там несколько попыток осталось? — Да, я с этим чуваком чувствую родство душ, потому что там, чтобы восстановить пароль, ты должен запомнить 12 слов, ну последовательность. Я знаю, что я их не запомню — я их сфоткала. Но потом в каком-то страшном перелете я, когда трясет, боюсь — я удаляю фотки ненужные. Я удалила из этих трех фоток две. У меня есть одна фотка с первыми четырьма словами. — И там фраза не «шла Саша по шоссе»? — Не, там такие бессмысленные слова. Там типа велосипед, мороженое, подсолнух — ну какие-то вот такие слова, ну по-английски. И я ходила к лу-учшим криптоспециалистам эвер. И все такие говорят: «Кать, смирись». (музыкальная заставка) — Где ты живешь на ПМЖ сейчас? — У меня не ПМЖ, а ВНЖ — это разные вещи. — Что твой дом сейчас? — А-а, ну дом там, где дети, там, где Коленька — это дом. — А где это? — Мы живем в Риге. Мы живем там с 2000… …какого? 15-го. С конца 2015-го года. — Почему ты решила туда переехать? — Был момент, когда кончились там все эти телеканалы и т. д. А еще не началось… Не появилась возможность быть самому по себе. То есть, вот сейчас я понимаю, что в принципе там ну какие-то мои тексты, например, опубликованы в абсолютно разных изданиях. Какие-то мои фильмы вышли на вообще разных платформах. И это вообще никак не влияло на их просматриваемость, цитируемость и там успешность, назовем это так. А тогда ничего этого еще не было. И я сидела всё время с повернутой назад головой, вспоминая, значит, былые нтвэшные денечки, м-м, и не видела никаких переспектив впереди. Плюс случился Крым. И там были две частные истории, касающиеся того, что я видела через решетку в соседнем нашем садике, когда дети танцевали танцы под крики там: «Бандера — фашист». — Что? — Угу. — Ты преувеличиваешь. — Ну я преувеличиваю, но была вот такая история. Я просто не помню ту песню, которую они пели. Но смысл их был вот такой. Это были маленькие там именно дети — ну садик. А мои дети вернулись с прогулки. Они гуляли по Невскому. И они вернулись в кепках «Единая Россия». Ты не можешь… Вот ты мне говоришь про ТЭФИ, да? Ты не можешь обяснить ребенку, почему это не гуд, ходить в кепке «Единая Россия». — Как опасно детей одних на улицу выпускать. — Да-а! Они с садиком ходили. — Что за времена. — Католический садик. Я захожу, значит, в садик, а там весь этот садик в кепках «Единая Россия» с медведем. И стоит сестра Оксана, вот воспитательница. Я говорю: «Это вообще что?» Она говорит: «Мы ничего не смогли сделать». А там какая-то манифестация шла от «Единой России». Отсутствие работы, то есть отсутствие возможности как-то профессионально, по крайней мере, в общем, этому мракобесию противостоять. И надвигающиеся мракобесие, которое вдруг знаешь, что ты отвлекся, у тебя нет работы, тебя не в чем реализовать. И ты только смотришь, как вот это мракобесие всё сгущается, и сгущается, сгушается, и сгущается. И конца и края этому нет. (вздыхая) Говоришь: «Я больше не могу». Мне было очень тяжело, конечно, жить в Петербурге. Ну в силу климата. В силу того, что это очень непростой город. И я не петербурженка. Пора это признать. Вот, и я очень хотела уехать. Мы разговаривали об этом с Колей. Коля не хотел ехать в Москву. Я не хотела оставаться в Петербурге. Я вообще хотела куда-то улететь, желательно на Марс. И мы уехали в Латвию, Ригу. И это было довольно правильное решение, как я сейчас понимаю, хотя бы потому что логистически всё-таки с четырьмя детьми в Риге жить гораздо комфортнее, гораздо… ам-м… …удобней. И мы можем себе позволить то, чего мы не могли бы себе позволить в Москве никогда. — М-м. — Кружки, э-э, и по деньгам, и по логистике. — Там это дешевле стоит? — Да, значительно. Там какие-то… У нас дети сами гуляют. Ты можешь себе это представить? — Переехать ты туда могла, потому что у тебя был ВНЖ? — Да, у меня было ВНЖ, э-э. У меня есть, была и есть, земля — А, это та программа, когда они давали в обмен на покупку земли-- — Да. — Или какой-то другой недвиги, ВНЖ. — Ну, там можно было купить недвижимость, но у меня было денег на землю. И вот землю я купила. Мы с Чулпан пополам купили — ну это известная история. — Условно в дачном поселке в ста километрах от Риги? — Да. — Дорого стоило? — Ну 70 000. — Евро? — Да. — У тебя они были? — Я кредит брала. — Долго возвращала? — В прошлом году вернула до конца. А живешь ты там? На участке? — Прям на земле в палатке — нет. Нет.

— А там нет дома? — Нет, там земля. — Вы живете именно в Риге? — Мы живем в Риге: мы снимаем квартиру. — Это правильно называть эмиграцией? — Не-ет. — А там нет дома? — Нет, там земля. — Вы живете именно в Риге? — Мы живем в Риге: мы снимаем квартиру. — Это правильно называть эмиграцией? — Не-ет. — Слушай, эмиграция — это всё-таки какой-то, мне кажется, атавизм, потому что в 21-м веке, когда открыты, будем надеяться, границы, когда мир такой большой и такой маленький одновременно, когда ты одним там телефонным звонком, или одним самолетом можешь добраться более-менее куда угодно, говорить о тотальной эмиграции: «Вот ты раз навсегда уехал»? Ну нет конечно. И-и я очень много думаю о том, как мы вернемся, приедем сюда. У этого есть куча м-м… …моих соскученностей. По людям, по языку, ну по языку, который везде там на вывесках в том числе, по месту, по возможности здесь жить — с одной стороны. С другой стороны очень много страхов, касающихся того, как мы там воспитывали детей, что с ними будет в ситуации обострения всего того, о чем мы с тобой говорили. Да, вот ты себе можешь представить там, ну я вот представляю своих детей, как я их воспитывала, и митинг. Ну что там? 3-4 года и старшей дочке моей 11 лет. И она мне говорит: «И я пойду на митинг». И ты не можешь ей сказать «нет», потому что она права, потому что мы с ней много об этом говорили. Она выращена в этой парадигме, что, если тебя что-то не устраивает, ты должен об этом говорить, и что у человека базовое право — это свобода, а дальше идут все остальные. Но с другой стороны — это же моя дочка. И я не хочу, чтобы она вышла на митинг, а потом оказалась в изоляторе. И получится, что я пойду с ней. И получится, что мы все загремим туда. И когда я одна здесь, то я хожу, хотя мне ну достаточно стремно идти, понимая чем это может обернуться для моих детей. А представить себе ситуацию, как я иду с ними… То есть я всё время от себя ее отгоняю, что: «Еще четыре года. Еще четыре года и может уже будет тот самый 2024-й, когда, значит, что-нибудь тут переменится». — М-м. — Переменится, да? — Да хрен его знает, я думаю, нет. Ну вдруг. Я вот, знаешь, такой странный тип жизнерадостного пессимиста. — Тебе приходилось слышать: «Живет в Евросоюзе, да еще и не в дружественной стране, а денюжки здесь зарабатывает»? — Я и налоги здесь плачу. — Тебя не смущало это никогда? — Нет. А должно? — Не думаю. — Мне тоже так кажется. — Но ты говорила, что ты болезненно реагируешь на комментарии, а-а это тоже комментарии. Мы с то… Сейчас это первый раз, когда я публично эту историю обсуждаю, поэтому вот тут-то и придут комментарии про то, что я настоящий иноагент. Не вот это вот всё, что мы думали. Слушай, я… Я живу сейчас в Латвии. У меня есть временный вид на жительство, то есть я официально живу. Как бы меня есть документ на это, да? У меня московская прописка. 20 сколько там лет за плечами в моей жизни в Москве. И я зарабатываю деньги в России. И плачу налоги в России. — Ты сказала, что любишь Горького? — Да. — За что? — Он гениальный писатель. Абсолютно гениальный писатель. Он человек, который родил новую драматургию нового времени. Пьеса «На дне» — это шедевр, это бомба, это литературное сокровище, это то, что театры ставили, ставят и будут ставить, когда сейчас там какая-то ну, мне кажется сейчас там Горького не ставят, но будут ставить. Вообще человек вырос там хрен знает из чего. Ну и была вероятность, что он может не научиться ни читать, ни писать. Человек абсолютно сумасшедшей одаренности и в общем везучести. И он… Вот то, как я себе представляю художественного человека, он мембрана. Он впитывал всё это и производил на свет какие-то суперхудожественные тексты и там произведения, которые отвечали дыханию времени. То есть, вот та открытка, которая была суперпопулярна в 20-м веке: на одной стороне — Горький, на другой стороне — Ницше. Горький фанат Ницше. И он пишет пьесу «На дне», которая вступает в противоречие с духом ницшанства. Да она про всех падших, но она не про то, как мы от них избавимся, значит, а только сильные останутся и крепкие. А он про то, что падающего можно поднять. И дальше Горький конечно он думает о создании нового человека, которым бредят все в 20-м веке. На этом построено всё сумасшествие и мракобесие 20-го века: все бредят появлением какого-то нового сверхчеловека. — Но этот бред же по сути к Адольфу Гитлеру привел. — Да. И он привел к Сталину. И он привел к созданию, то есть у Сталина, может быть, не удалось ничего, кроме действительно того, что ну, наверное, в 60-е-70-е стали рождаться люди, которых можно назвать уже вот этим советским человеком. Психологически это пипец, потому что это люди, которые раболепствуют перед вышестоящими и хамят нижестоящим. Это советский человек — вот он такой. Это прямо ужасно. И из этого растут ноги у всех тех проблем, с которыми мы, например, в том числе сейчас сталкиваемся. — Но тебе скажут: «При этом это же люди, которые там что-то умели делать руками: самолеты, вакцины и прочие вещи, которые, ну, всё-тки были в контексте мирового технического прогресса».

— То есть, до Сталина они не умели это делать и сейчас тоже разучились? Вакцину «Спутник» изобрели какие-то инопланетяне, которые к нам прилетели? Сталин не имеет никакого отношения к завоеваниям советской науки, советской литературы и всего того классного советского, — То есть, до Сталина они не умели это делать и сейчас тоже разучились? Вакцину «Спутник» изобрели какие-то инопланетяне, которые к нам прилетели? Сталин не имеет никакого отношения к завоеваниям советской науки, советской литературы и всего того классного советского, что действительно было. — Ага. — К Сталину это не имеет никакого отношения, кроме огромного количества рабского труда, из-за которого мы многие технологичные вещи не могли позволить. Да, мы можем вырыть траншею, но работать руками долго и по своей воле — нет. — А к кому это тогда имеет отношение? — К людям. — М-м. — К людям. Сергей Павлович Королев, что ты думаешь, он был бы хуже ученым, если бы он не посидел в лагерях? Ну конечно нет. И никого лагерь не сделал лучше. — У тебя есть претензия к Горькому, что он был в ГУЛАГе и ничего плохого про это не написал. — Да, это последний период жизни Горького, когда всё как-то переворачивается. То есть, Горький страдал там от царской охранки, Горький был в ссылке, Горький провел там какое-то время в тюрьме. Горький, который супер принимает революцию 905-го года, супер принимает февральскую революцию, хотя как-то уже страшновато, потому что всё-таки люди чувствительные, они понимают, что революция — это какой-то огромный вот такой поток суперэнергии, который неизвестно всех смятет или кого-то всё-тки пощадит. А дальше случается революция 17-го года, когда ты понимаешь, что просто сейчас всё в кровище будет вот по сюда, а может быть, даже выше. И в 21-м году он уезжает из России. А потом советская власть, потому что он ну реально суперзвезда, вот суперзвездее тогда, наверное, не было, и они начинают его вот так вот выманивать-выманивать-выманивать. Когда они его выманили, они ему показали в качестве демонстрации того, каким будет новый советский человек, как мы всех перевоспитаем, какие они будут классные, они ему показали ГУЛАГ. И отзывы Горького о ГУЛАГе, они в высшей степени, ну, ободряющие, наверное, так можно сказать — и это для меня катастрофа. Я не могу поверить, что человек с такой чувствительностью, с таким в общем пониманием всех процессов вдруг увидел там какой-то способ создания нового человека, и не увидел страдания, и не увидел того, что система просто хавает тех, кто не согласен. Про Горького еще история в том, что, когда он был уже официальным писателем и любимым писателем, и уважаемым, Горького встречали там, я не знаю, поезда — всё, он продолжал помогать людям, которых власть гноила. Он помогал, но не успел помочь выехать Блоку. Если бы он успел, там вопрос был нескольких недель-- — Ага. — То Блок бы не умер такой страшной голодной смертью. Он помогал Цветаевой в том числе и деньгами, и в том числе и ну даже там продуктами. (музыкальная заставка) — Один из самых известных русских документалистов — Александр Расторгуев — тоже друг твоей ростовской юности. Что первое надо посмотреть людям, которые никогда не смотрели Расторгуева? «Чистый четверг» — о войне в Чечне. Понимаешь, мы же жили в Ростове. У меня, например, окно моего дома выходило на военную часть. И вот в 94-м году все солдаты этой военной части, внутренние войска были, они в декабре отправились в Чечню, а потом никто не вернулся. И мамы выли под этой военной частью. И, если я правильно помню, их командир застрелился потом, ну потому что они были новобранцы, вот они сентябрьские. И по Ростову, в Ростове, вся история чеченской войны, она очень ощущалась, очень чувствовалась. Потом, когда уже я оказалась в Чечне и это увидела своими глазами там, ты видишь какую-нибудь там русскую бабушку, которая ну варит себе обед на примусе, и у нее потому что разбомблена квартира, ты думаешь,кто здесь за что вообще с кем воевал? Что здесь было? Саша, который огромный большой художник, и при этом, как всякий большой художник, гиперчувствительный человек, он, если я правильно помню, на свои деньги в итоге полетел снимать этот фильм в начале. Это, ну, для меня главный его фильм. Это фильм, собственно с которого его все узнали. — Как и где ты узнала о том, что он погиб? — Мы отдыхали с детьми, мне… Саша делал проект. Как и всё, что написал в последнее время Саша, это был проект про реалити. И-и он э-э снимал семью, в которой у женщины был ребенок. По-моему, сначала был сожитель, которого она выгнала — это всё происходит в кадре, там камера какая-то стоит. Потом у нее появляется другой сожитель. Она сама заведует ночным клубом, а сожитель этот играет в какие-то игры. И этот ребенок особо никому не нужен. Там им занимается вот этот вот парень, который с ней живет. И он встречает, провожает. Там еще что-то. Они ругаются время от времени, пьют пиво — ну в общем какая-то такая вот довольно разрушительная жизнь. И Саша снял это. И он попросил меня посмотреть. Не знаю, почему меня. И я посмотрела и говорю: «Че ты хочешь этим добиться? Ты хочешь, чтобы ее лишили родительских прав, а он поехал в детдом? Ты понимаешь, что, когда ты это показываешь, ты лишаешь его права на такую мать, которая у него есть? Она всё-таки его мать.

И он ее любит. И для него она всё равно самая лучшая мама». Мы немножко поругались во-от. И потом он опять позвонил и говорит: «Ну а ты че предлагаешь?» И он ее любит. И для него она всё равно самая лучшая мама». Мы немножко поругались во-от. И потом он опять позвонил и говорит: «Ну а ты че предлагаешь?» Я говорю: «А покажи это всё его глазами: как пацан ее видит». Он говорит: «Я не смогу с ребенком разговаривать». Я говорю: «Я поговорю». И я прилетела. И мы-- — Что это за город был? — Не, это всё Москва. Э-э была студия, и в студии — это уже Саша придумал — он постелил такой огромный лист бумаги, и мы с этим мальчиком ползали с маркерами и рисовали семью. Мы рисовали всё, как он себе представляет. И он так смешно говорил, что там: «Если бы у меня было много денег, я бы маме подарил шоколадную розу и Мерседес». И в общем мы снимали, а Саша стоял. И он плакал, то есть он стоял смотрел вообще, как парень это. То есть, всю эту историю, вот всё — весь этот довольно сложный клубок отношений — мальчишка пересказывал это со своей точки зрения. И выходило овсем по-другому. — Как? С любовью? — Да. То есть, он конечно любил маму. Все дети любят маму. И когда мама узнала, услышала, что он там говорит, ее это тоже абсолютно перевернуло. Они записывали потом с ней интервью. Это очень многое изменило в их отношениях с мальчиком. И Саша это смонтировал. А я уехала, ну, мы всей уехали всей семьёй на море. И Саша мне написал, что: «Пожалуйста, посмотри монтаж, потому что мне кажется, что классно получилось». А поскольку мы были с семьей, ну отпуск как бы, я ничего не смотрела. Он пишет: «Ты посмотрела?» Я говорю: «Сань, ну не. Ну сейчас я посмотрю, дай мне два дня». Мне ночью снится, что я ему говрю: «Ну, Саш, ну ты прости. Я тебе клянусь, я завтра с утра встану и посмотрю». И я встаю. И там проходит какое-то время, чтобы посмотреть. И я собираюсь смотреть. Открываю компьютер и вижу, что сначала они пропали, а потом, что они погибли. — А официальная версия — ограбление? — Нет, я не верю. Нет. — Во что веришь? — Ну я думаю, что это… …те люди, которые… Те люди из России, которые контролируют в Центральной Африканской Республике все вот эти вот алмазоносные рудники и занимаются оружием и другими отвратительными вещами. — Про которых ехал снимать--? — Да, собственно несостоявшийся герой этого расследования. — Как ты относишься, когда Россию, ну на протяжении всей ее истории, называют страной-мясорубкой. Это грубо или скорее похоже на правду? — С пониманием, да, отношусь. Я думаю, что это похоже на правду. Это… это очень, ну как-то это больно, да, сказать, да это так, да? Получается, что мы все живем в мясорубке. И вот тут вопрос, вот этой ногой встанешь, она тебя засосет или не встанешь. А ты можешь даже не вставать, она тебя сама засосет. — Поменяется ли это когда-нибудь? — (вздыхая) Слушай, я пессимист. Я считаю, что нет, но… Но мы здесь живем. Мы любим Россию. Мы здесь работаем. Мы стараемся сделать всё, чтобы было лучше. Это не может… Это не может всё просто утечь в землю. Это не может всё куда-то пройти бесследно, поэтому, может быть, что-то и будет. Но ты понимаешь, у нас у всех память, как у рыбки. Я имею в виду, как у народа. Вот мы пришли сюда, значит. Здесь мой прапрадедушка, чья судьба и судьба его родственников и детей была достаточно чудовищная. И я только там списки расстреленных и могил собирала по России и по миру. А вот значит рядом с этим в 2000… Каком? В 17-м году ФСБ России праздновало свое столетие, потому что ФСБ России считает, что оно правоприемник КГБ, НКВД, ВЧК и так далее. И меня это совершенно ошеломляет, то есть это ж какой пиздец надо иметь в голове, чтобы считать себя правоприемниками тех, кто расстрелял моего прадеда. И вот когда мы будем… Я не испытываю ненависти к тем, кто физически это сделал. То есть, я понимаю, что да, система там. У нее плохой естественный отбор был. И они брали самых людей ну подлых, кравожадных там и так далее. Но эти люди не родились такими. Они стали палачами благодаря такому отбору. И я бы хотела, чтобы все про это помнили. Не в смысле, что я найду их адреса, пойду, значит, и отомщу — я не хочу никому мстить. Я просто хочу, чтобы мы помнили, что у нас был такой период в жизни. И тогда возможно он не повторится. Как только мы эту страницу закрываем и говорим: «Не надо ворошить историю», — она повторяется. (музыкальная заставка) — О чем ты мечтаешь? — Книжку дописать. — Какую? — А я пишу три книжки сразу, и не знаю. Хочу хотя бы какую-нибудь дописать. — Одна про великих русских женщин? — Да. — А две другие? — Две другие — это два романа. — Романа? — Книга — это рассказанная история. Это история, которая возможно поменяет какого-то человека. Я собственно там и к интервью так отношусь, да? Что интервью это такое нечто, что из пункта «А» в пункт «Б» делает тебя другим. Вот ты смотришь, и тебя меняет в какую-то сторону. Фильм точно также создается. — Ага. — А книжка — это история, которая в хорошем случае тебя совсем перелопачивает. Вообще глобально я мечтаю, чтобы дети были здоровы и счастливы, и чтоб мы с Коленькой были вместе, и чтоб мы с Коленькой в старости на море сидели. — На море? — Да. — А вы и так на море, на Балтийском. — (вздыхая) Юр, я люблю море синего цвета, чтобы оно было теплое. — А Балтийское не синее? — Нет, Юр. Балтийское вот… Я люблю море, как мои брюки, а Балтийское, как твои брюки. — У тебя красивые брюки. — У тебя тоже ничего, но мои мне нравятся больше. (музыкальная заставка) — Блиц. Я спрашиваю коротко, ты отвечаешь не обязательно коротко. Свободная Россия или счастливая Россия? Послушай, свободная Россия — это и есть счастливая Россия. Счастливая Россия несвободной быть не может. Не бывает счастья не в свободе. — Представь, что наступила прекрасная Россия будущего. Та самая свободная и счастливая. О чем тогда ты будешь писать свои тексты и снимать свои фильмы? — Да слушай, есть столько историй нерассказанных. Ты знаешь, что, например, я считаю, что у нас тема чеченской войны всего вот этого, она абсолютно не рассказана. Вот ты спрашиваешь меня: счастливая или свободная Россия, да? Я очень нервно отношусь, когда рассказывают про там 90-е. «Там бандитские 90-е, такие 90-е, сякие 90-е». Потом еще приходят люди, которые начинают рассказывать, что 90-е — это время их лучшей жизни, потому что это там какая-то суперсвобода. А 90-е вообще-то — это война в Чечне. Это абсолютно нерассказанная история. Ее столько раз пытались, там к этому подступались все разные люди. Но мы же понимаем, что это ну отчасти приход Путина. Плюс, война в Чечне — это «Норд-Ост» и Беслан. Война в Чечне — это взрывы домов. Война в Чечне — это весь ад, в который мы погрузились в начале нулевых. И если это плата за свободу, большое спасибо, не надо. Никакая свобода не стоит сотен тысяч или отнятых, или исковерканных жизней. А я считаю, что вот эта вот длинная, кровавая, беспощадная и бессмысленная война в Чечне, она травмировала всю нашу страну на долгие годы. Еще хрен знает когда эти травмы излечатся. — То есть, если наступит прекрасная Россия будущего, тебе было бы интересно снимать про то, что было в недавнем прошлом? — Слушай, я думаю, если наступит прекрасная Россия будущего, будет еще до хрена тем, про которые мне будет интересно рассказать: про каких-нибудь суперлюдей там. У меня всегда будет про что рассказать. — Я просто не понял, почему ты перескочила на войну в Чечне. — А, ну про то, что есть всегда про что рассказать. — А-а. — Необязательно там нужно оглядываться в прошлое, да. Но если мы говорим про темы, которые мне было бы интресно снять, я бы обязательно про это сняла. А, ну в любой суперсчастливой стране всегда есть о чем рассказывать: и о счастливом там, и о несчастливом, Если ты говоришь, что я «певец боли», то и боль будет даже в самой счастливой истории. Короче историй — во, только рассказывай. — Сколько тебе было в 1999-м году? — 22. — Сколько тебе будет в 2036-м году? — Блин. — Это сложнее посчитать. Ой, блин, 59. И финальная: в чем сила? — В любви. (музыкальная заставка) — Конкурс! Что будет призом? — Пусть будет золотая карточка «Орла и решки», пойдет? — Э-э, а у тебя сохранилась? — Да-а. Мне придется правда отобрать ее у детей, но я думаю, что я договорюсь ради такого дела. — Конкурс! — Мы сказали, что Катя — это «певица русской боли». Она с этим спорит, и в целом мы готовы согласиться с этим контраргументом, но попросим наших зрителей немного помочь. В закрепленном комментарии расскажите о чем-то классном, что случилось либо с вами, либо в вашем населенном пункте, о чем Катя, если это вдруг будет интересно, могла снять фильм или просто выпуск программы «Скажи Гордеевой». Просто идею из какой-то неизвестной или малоизвестной истории, которая бы просто в списке наших комментариев бы присутствовала, и Катю это могло бы заинтересовать. — Класс! — И нам развлечение, и Кате возможно помощь в том, чтобы сделать интересный выпуск, а не то, что вот эти интервью, одно за другим. Просто… — А то у меня так 3 неснятых фильма. Теперь будет 4 неснятых фильма. — Ну норм такой конкурс, я же правильно понял? — Да супер-супер. — Катя! Спасибо тебе за эти несколько дней. (Катерина смеется) И за эти путешествия! (заключительная сцена)

Ad Х
Ad Х