🏠

Лошак – как оставаться журналистом в 2020 году / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Лошак – как оставаться журналистом…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

(Дудь смеётся) Сошёл с ума! У онаниста выросла третья нога! Я его видел. Он есть. Он существует. Все думали, что ты продался! (стучит в грудь) «Можем повторить!» Ты видел Пелевина! Последний честный журналист в России. (музыкальная заставка) (звуковые эффекты) Андрей, где мы тебя нашли? Это прекрасное место между Питером и Выборгом, затерянное в сосновых лесах. Это те возможности, которые открыл нам ковид. Лично я реально выиграл, потому что это дом моих друзей, которые живут за границей. Они говорят: «Чё ты вот? Он вообще пустует». А что вот это такое? Это ковёр, да? Это мох. Это какой-то космический ландшафт. Это он ещё сейчас подсох. А когда мы сюда приехали в апреле, это всё переливалось. Какие-то виды мха сейчас, видимо, ушли в подполье. Но вообще это всё, да, невероятно красиво и вдохновляет. Знаешь, так прекрасно среди этого конечно гулять и думать о России. Как ты? Я — отлично. В принципе, доволен тем, как всё складывается. Последние, наверно, 1,5-2 года прям какой-то взрыв интереса к тому, что я делаю. Очень много предложений. И меня просто не хватает. То есть очень много откуда появилось интереса. Я это связываю с тем, что сейчас происходит бум онлайн-платформ. Идёт охота на контентмейкеров. Поэтому, наверно, я попал в эту обойму. Много предложений; идей гораздо меньше. Но они есть. В общем, я сейчас нахожусь в непрерывном производственном цикле, что классно. Очень хорошо, что этот пузырь надувается. Этим надо пользоваться. Потому что в какой-то момент он лопнет, и у нас останется свой Netflix и Amazon — и всё. А все хотят свой Netflix? Ну, сейчас их уже... Мы насчитали... (Дудь) Нет, платформ много. Я про суть. Я про суть: все хотят не только игровые сериалы, но и документалки — свой «Последний танец», своих «Тигров». Да, конечно. Конечно всем хочется. Ты посмотри: после «Короля тигров»... Это показало, что документалистика может быть таким блокбастером, что... Когда ты смотришь «Король тигров», это история про людей, которые создают зоопарки с дикими животными, и конкретно про Джо Экзотика, который создал самый известный зоопарк в Оклахоме. — При этом... — Человек, женатый на двух мужчинах сразу. При этом он, да, открытый гей. Он пытался избираться губернатором. В этом нет новости, Серёг, что он гей. Он женат одновременно на двух мужиках. Вот это — интересно! Нет, подожди, там не было такого. Там один от него ушёл... — А, было! Точно, да! Они жили вдвоём. — Я попросил бы. Ты же в 2007 году получил орден. Настоящий. Я не путаю ничего? «Медаль ордена» это, по-моему, называется. — Какая-то сложная формулировка. — «За заслуги в работе телевидения». «Заслуги перед отечеством» какой-то там степени. Где-то он у меня там лежит в китайской пластиковой коробочке. А помнишь, кто тебе его вручал? Мне его никто не вручал. Там была такая история. Это был, да, 2007-ой. Я снимал в этот момент фильм «Жизнь против правил» про панк-движение. Мне в этот момент позвонил Картозия. Он был тогда шеф-редактором «Профрепа» в том числе. Он говорит: «Андрюш...» А в этот момент я снимаю, как какие-то чуваки делают трафареты «Государство — это тюрьма». Ага. И мне такой Картозия звонит, говорит: «Андрюш, ты стоишь? Сядь тогда». «Короче», — говорит, — «тут тебе орден Путин подписал, будет вручать в Кремле». «Ты должен быть на следующей неделе в Москве». — А в этот момент звонка трафарет «Государство — это тюрьма». — Да, да, да. (оба смеются) «И Владимир Михайлович Кулистиков тоже очень просит». Я говорю: «Колян, не». «Вот чё хочешь придумай, но я не поеду». «У меня съёмки. У меня эфир. У меня есть отмазка: я снимаю». Он говорит: «Да ты чего? Тут люди...» А это было лето. «Люди с Багамских островов возвращаются, потому что их вписали в список». А это было какое-то пакетное вручение телевизионщикам. Ну так часто бывает, всегда, да. — Какого-то хера меня тоже туда вписали не подумав. — И ты не приехал. Да. И я ничем особо не горжусь. Но я помню, по-моему, заметку Арины Бородиной про это в «Коммерсанте». Главный телекритик того времени. Да. Да и сейчас, я считаю, по-прежнему. Просто она в «Фейсбуке» уже пишет. Больше негде. У неё там было что-то типа: «Присутствовали... тэ-тэ-тэ...» А, нет! «Вручали тем-то, тем-то. Андрей Лошак (не присутствовал)». Вот это единственное, что меня выделяло на этом общем фоне. — Если бы у тебя не было съёмок, ты бы присутствовал? — Нет. Нет, я бы... — Из принципа? — Да. Я бы не пошёл. Мне как-то, знаешь... Потом они поехали в Ново-Огарёво и сидели с собачкой Конни и с Путиным в беседке. Не буду сейчас называть имена, но эти люди сейчас большие звёзды на федеральном канале. Они писали мне: «Как это всё омерзительно и лицемерно!» — То, что они поехали? — Да, вот эта самая ситуация — как они сидели и слушали его. — А сейчас они нормально? — Работают нормально, да. Ты отказался, потому что... Я не отказался. Понимаешь, в этом нет никакого подвига. Я просто... слился. Слушай, Андрей, а тебе реально 47 лет? — Да! — 47 — это без трёх лет полтос! — Да. Но ты совершенно не ассоциируешься с этим. Ну да, кстати. Это хорошо. Это спасибо, это комплимент.

Поделись! Ты не бухаешь. Почему? Подбухиваю. Как все приличные люди. Нет, конечно запойно я не бухаю. Вообще к этому не склонен. Поделись! Ты не бухаешь. Почему? Подбухиваю. Как все приличные люди. Нет, конечно запойно я не бухаю. Вообще к этому не склонен. Спасибо еврейским генам, видимо. (Дудь) Спортик? Ну спортик — пробежечки какие-то. — Да нет, слушай... — Тебе просто фартануло. А что мне фартануло? Ты имеешь в виду..? Мне кажется, это какой-то внутренний прирождённый инфантилизм, с которым я, может быть, никак не расстанусь. У меня сыну 4 года. То есть я во всём, видишь, немножко запаздываю. Даже не немножко — у моих ровесников уже внуки. Очевидно, что в работе ты остаёшься абсолютно инфантильным романтиком, человеком, который бунтует до сих пор. Ну, да. Эта история про то, что... Как там? «Умные люди в юности — революционеры, в зрелости — консерваторы». Это не про меня. Ужасно обидно, что люди к моим годам все становятся скучными в этом смысле. «Совеют», как Гоголь говорил. То есть какие-то они становятся... Ну то есть им страшны перемены, поэтому они за всё, что уже проверенное, в чём нету никаких рисков, неожиданностей и так далее. С Гоголем же, кстати, случилась примерно такая же история. Он осовел? Ну, он не осовел, но он превратился в ультраконсерватора к 40 годам, исписался и умер в глубокой депрессии. — Давай о другом. — Да. (громкий шёпот за кадром) Ща-ща-ща! Там на дереве... Белка! Быстрее! Вот там вот, на дереве. Белка! — Дятел или белка? — Белка. И дятел! (Дудь) Смотри, у тебя на участке настолько здесь природа, что там дятел появился, и смотрите, как крадётся Серёга Фирсов, чтобы его подснять. На наших съёмках всегда есть дятел. Но он один. Впервые их двое! (Лошак) Я горжусь, что у меня тут такой дятел есть! (Дудь, радостно) Блин, дятел! Похож, на меня, да? (все смеются) (музыкальная заставка) Лето в самом разгаре! Каким бы странным и необычным оно ни было, все всё равно планируют путешествия и выходные. А оптимальный формат транспорта для путешествий этим летом с учётом всех ограничений — это собственный автомобиль. Специально для всех, кто ещё не решил, куда съездить, мои кореша из Hyundai запустили большой летний проект про путешествия по России. В июле там можно пройти игры и викторины онлайн, а в августе туда добавятся маршруты для поездок по стране и будут разыгрываться эксклюзивные призы. Ну а мы с Серёгами уже сейчас составили свой маршрут, по которому нам давно хотелось проехать. (энергичный рок) Коломна — один из самых уютных городов Подмосковья. Но это не финальная точка нашего маршрута, и сюда мы делаем приличный крюк. А делаем мы его потому, что хотим поесть калачи. Важная местная еда, которую готовят по старинным рецептам. (♪♪♪) (Дудь) Я ждал этого момента все два часа дороги. Здравствуйте! Будьте добры, два калача с паштетом и один с тушёным гусём. — Так, я чай. Серёга? — Чай. Два чая... — (Лынков) Лимонадик. — ...и лимонадик. (шелест бумаги) А это зачем? — (Дудь) Чтоб держаться. — (Фирсов) Вот так вот взял. (Фирсов) Вот так держишь. — Хочешь попробовать? — Давай. Сейчас самый нежный кадр в истории «вДудя» был. М-м! Да, с паштетом тоже отлично! АСМР. (жуёт в микрофон) (Дудь) Шумы записываешь, да? (♪♪♪) (Дудь) Мы в Кондуках. Это Тульская область. Второе название этого места — Романцевские горы. Когда я впервые увидел фотографии отсюда, то не поверил, что такой пейзаж возможен в средней полосе. В 1960 в Кондуках начали добычу бурого угля открытым способом, разрабатывая карьеры. В 90-е тут всё забросили, оставив сеть озёр из затопленных карьеров. В озёрах очень прозрачная вода, и у каждого озера свой оттенок в зависимости от растворённых в нём минералов. Отвалы отработанной породы выглядят как скалы. Высота самого большого террикона — 207 метров над уровнем моря. (дверь захлопывается) Ну чё? Мы в Кондуках. Всего 250 километров от Москвы — и вот такие необычные виды! Если у вас есть водительские права и желание сгонять куда-нибудь этим летом на новом автомобиле, воспользуйтесь одной из опций от Hyundai. Возьмите машину по подписке в Hyundai Mobility, купите её с выгодой по программам льготного кредитования или обменяйте старый автомобиль любой марки на новый по программе «Трейд-Ин». И обязательно зайдите на сайт проекта! Там уже доступны квизы про путешествия и автомобили. За их прохождение начисляются баллы, которые можно обменивать на приятные бонусы от Hyundai. А в августе там появятся варианты необычных поездок с интересными маршрутами. Переходим по ссылке в описании, регистрируемся, изучаем детали и путешествуем по России! (кусает в микрофон) Ой, это я бумажку откусил. Ну ничего, тоже вкусно. (музыкальная заставка) Ты видел живого Пелевина! Да. Но это было очень давно. Возможно, я был первым журналистом, который видел этого человека живьём. Расскажи! Там есть плоть? Там есть кровь? То есть как? Как это..? Я прочитал книжку «Чапаев и Пустота». Дико пропёрся. Предложил Парфёнову: «Давай сделаем что-нибудь про Пелевина». Тогда почти никто про него не знал кроме любителей фантастики. Мы его нашли в каком-то американском университете. Он прислал мне факс ещё тогда. Он говорит: «Давайте... Со мной неинтересно делать интервью». «Я много над собой работал, чтобы быть таким неинтересным».

«Поэтому давайте возьмём фильм “Чапаев”, «вы будете Петькой, а я буду Василием Иванычем, «и потом мы подставим вопросы и мои ответы». «Поэтому давайте возьмём фильм “Чапаев”, «вы будете Петькой, а я буду Василием Иванычем, «и потом мы подставим вопросы и мои ответы». Я говорю: «Гениально! Давайте». — «Чапаев» — классический фильм? — Да, да. То есть мы встречаемся и записываем только звук. Отлично. Мы договорились. Он тогда назначил встречу у кинотеатра «Пушкинский», по-моему, он уже так назывался. И там было какое-то модное кафе. Уже не помню, как оно называлось. Но чуть ли не единственное в центре, где можно было выпить капучино. И он не пришёл. Я думаю: «Вот... блин». Короче, не пришёл. Я прихожу домой. И мне на домашний телефон — тогда же не было мобильных — звонок. Звонит. Говорит: «Здравствуйте. Я мама Витеньки Пелевина». «Он попал в неприятную ситуацию. Он сейчас находится в больнице». «Мы все очень переживаем за его жизнь, но надеюсь, что всё будет хорошо». «Он просил вам перезвонить». Через неделю он мне сам позвонил. Он только приехал из Америки и попал на клофелинщиц. — А-а! — Да. Вот. Давай объясним, кто такие клофелинщицы, молодым зрителям. Это проститутки, которые... Да, девушки пониженной социальной ответственности, которые в спиртное закидывали клофелин — я даже не помню, что это. Это снотворное такое, которое тебя отключало, и пока ты был в отключке, они всё вычищали. Оно дико токсичное. Страшные последствия могут быть для сердца. Люди умирают от этого. В общем, Пелевина вытащили с того света. И через какое-то время мы действительно всё это повторили: встретились, он... А! Он же ещё... Я ему прислал свои вопросы. Он написал свои ответы и просто прочитал. Так, а вы его снимали, но не показывали? Мы не снимали. Камера только звук писала. Но я его видел. Он есть. Он существует. — Это не какая-то «Матрица». — То есть руку жал? — Да. А он странный? Такой же странный был в общении, как и в переговорах? Не. Классный мужик. Кто твой любимый русский писатель? Наверное, Гоголь. Наверное, Гоголь. Ну, он русский. Всё-таки он... Да. Он человек как бы русской культуры. Хотя и украинской тоже. Ничего круче Гоголя нет. И ничего круче «Шинели» — в принципе. Все мы вышли из неё. И для меня это вещь очень важная. Оттуда идёт твоё увлечение маленькими людьми и вот этими угнетёнными..? Да фиг его знает! Оттуда, не оттуда? Я просто тоже это так чувствую. (Дудь) Ты как-то сказал, что Россия — это страна-подросток. Что ты имел в виду? Это одно из возможных представлений. Я совершенно на нём не настаиваю. Но иногда мне кажется, что мы ведём себя немножко незрело. Вот эта вот какая-то невероятная... С одной стороны — комплекс неполноценности и ущербности, потому что нам всё время очень важно, что о нас думают другие, а с другой стороны — вот это вот желание доминировать, самоутвердиться, причём какими-то довольно... ну, странными, с моей точки зрения, вещами. Я, кстати, про это сказал, если я не ошибаюсь, когда Российский союз болельщиков вывез вот это хулиганьё в Марсель и они устроили там... И об этом с такой гордостью писали в российских СМИ! Что мы, типа, отмутузили британских болельщиков, как мы там всех порвали. Мне показалось: «Блин, ребят! Как-то странно этим гордиться». Вот такого плана вещи меня удивляют. Мне кажется: зачем рвать на груди рубаху, кричать «можем повторить!» — вот это всё? Вот какая-то эта, знаешь... В этом есть какая-то незрелость и какие-то комплексы. Можно просто спокойно делать своё дело, делать классные штуки, чтобы на них все равнялись и хотели... Собственно, как это происходит, например, со Швецией. — Швеция вошла в каждый дом с помощью... — Мебели? — ...«Икеи», да. И всё! И она реально перестроила мир. (Дудь) Мебель стала доступной и клёвой. Вот этот скандинавский минимализм и их взгляд на то, как должен быть устроен дом и жизнь вокруг тебя, он стал доминирующим, в том числе он вытеснил ковры и стеночки. Что такое патриотизм? Блин, я не скажу ничего оригинального. Любовь к родине! (смеётся) Просто... Я понимаю, что ты имеешь в виду. Потому что слово «патриотизм» — в общем, оно имеет сейчас очень плохие коннотации в связи с тем, что это, типа, наша национальная идея. Они пытались нащупать какое-то слово, но, видимо, «патриотизм» нашли. И всё, что произносится с... Оно становится казённым, страшным и отталкивающим. Но в целом, я ничего плохого в том, чтобы любить страну, то место, где ты родился, не вижу. Я это чувствую в себе. Я же это долго наблюдал, работая с Лёней Парфёновым, — какой он офигенный патриот. Потому что он по-настоящему любит и Россию, и эти вологодские места, из которых он родом, и при этом это как-то совершенно прекрасно. И эти советские песни, на которых он вырос! (Лошак смеётся) Которые поёт при любом случае. Да. К которым я, мягко говоря, равнодушен. Но при этом это прекрасно сочетается с его страстью к Италии, Франции, к этой кухне и ко всему вот этому. Мне кажется, что патриотизм — это прежде всего неравнодушие к тому, что происходит у тебя под носом, в твоей стране. Не вот это вот... Вот это, типа... (стучит в грудь) «Крым наш!» Или, там: «Можем повторить. Всех порвём». То есть какая-то... Почему патриотизм — это обязательно гордость? Это может быть и боль, и переживание: «Блин, ну почему тут опять всё через жопу?!» Мне как раз кажется, что вот этот эмпатический момент, когда ты чувствуешь сострадание к тому, что здесь происходит, и к боли людей, которые здесь живут, — вот это да. (Дудь) Мы сегодня проделали путешествие Москва — Петербург и выше.

Это очень важный путь для тебя. Только в обратном направлении. Поскольку 5 лет назад у тебя вышел фильм «Путешествие из Петербурга в Москву». Уже 6, по-моему. Это очень важный путь для тебя. Только в обратном направлении. Поскольку 5 лет назад у тебя вышел фильм «Путешествие из Петербурга в Москву». Уже 6, по-моему. Всё прекрасно в этом фильме, но там есть момент в первой, кажется, серии, когда ты встречаешь женщин и ту, которая говорит, что с Америкой надо войну начинать. (женщина из фильма) А вообще я считаю: нужна война с этими американцами, чтобы их поставить на место в конце концов. Сколько можно на них смотреть? (Лошак в фильме) Война? Но это же будет ядерная война. Да не думаю ядерная. Там и кроме ядерного у нас, я думаю, хватает оружия, чтобы заткнуть их. Вы перебиваетесь там тем, что показываете телевизор. И в этом телевизоре новости из Донбасса. Телевизор действительно работал, или вы накладывали? Телевизор абсолютно точно работал, но мы конечно втречили кусочки. — Потому что там просто... — Ну это..! — Ну слушай! — Ну... Да. — Но это же неправда! — Там шли новости. — Но это неправда! — Там шла вот эта вся фигня. Ну слушай! Стоп. Либо это мокьюментари, либо это докьюментари. Если это документальная история, там не может быть такого. — Не мне учить Андрея Лошака, безусловно! — Не, не, не, слушай. Я понимаю. Я считаю, что если некий отход от правды жизни не нарушает в целом этой правды жизни, а является неким усиливающим художественным методом... Ну окей! Я же не подписываю... Как ты думаешь, Владимир Соловьёв так же рассуждает, когда чуть-чуть отходит от правды жизни? Нет, но тут же нет... Это каким-то образом меняет..? Тут же нет фейка. Это правда идёт по телевизору. Это правда, что она это смотрит и это лезет из неё, просто как рвотные массы, вся эта пропаганда, которую она поглощает. Мы просто втречили эти куски, потому что те были очень плохо сняты и телевизор работал тихо. Ну и они другие были? Да примерно то же самое! Ты посмотри хоть раз. Включи днём вот этого Шейнина и прочих. Они всё время об этом говорят. Они до сих пор говорят об Украине. Ну окей. Нет. Можно доебаться. Я чувствовал себя немножечко, вот чуть-чуть, обманутым. Ну окей. Я... Это очень субъективная штука. Рассказывать про распятого мальчика — это реально преступление против правды, потому что этого не было. А то, что у неё по телевизору реально льётся этот поток антиукраинской пропаганды, — это же правда! И она сама его просто олицетворяет собой. Ну почему бы тогда не втречить? Ну окей. Ну видишь... (звонит телефон) На самом деле, этого, может быть, и не стоит делать, потому что... (телефон затихает) Потому что всё-таки люди чувствуют такие вещи. (Дудь) Считается, что многие из коллег идут на компромисс, ну и не только из коллег — те люди, которым нужно винтиками системы становиться, например, подбрасывать бюллетени в урны и всё остальное, потому что это ещё и поколение ипотеки. Ты на фрилансе почти десятилетие. — Ну, не десятилетие. В 2010 году меня выперли с НТВ. — Да, 10 лет. Что у тебя с квартирой? Тебе всегда было где жить? Да нет, купил. Но я москвич. Это нечестно. Я москвич. У москвичей всегда есть какие-то заначки. Ты можешь что-то... Продать бабушкину квартиру, доложить и купить новую. Условно говоря. — Не у всех, но у кого-то есть. — Окей. — В этом смысле... — У тебя просто было жильё от родителей. Да, у меня было жильё от родителей. Мой прогресс в имущественном плане заключается в том, что с квартиры на Речном вокзале я подвинулся на четыре станции метро ближе к центру и теперь живу на Соколе. — А-а! — Вот. В в общем достаточно скромной двухкомнатной квартире. Но платёж при этом никогда тебе прямую кишку не жёг никакой? Нет, нет. Я никогда не влезал в эти все дела. Это многое объясняет. (Лошак ухмыляется) Да, да. Я понимаю, к чему ты ведёшь. Я же без какого-то вообще осуждения, понимаешь? Такая есть мысль сформулированная: Россия — это страна очень бедных людей, которых власть вот этих вот клептократов, которые заработали миллиарды, держит в страхе. И вот на этом страхе на самом деле всё и держится. Понимаешь? Им внушают. Вот эта вся история: «А вы хотите как там? А вы хотите как в 90-е?» «Как в Париже», «как в Нью-Йорке» — всё вот это. Они накачивают людей страхом, что перемены их погрузят в ещё бо́льшую бедность. А они настолько бедны, что реально шаг вправо, шаг влево — и они просто начнут голодать. Очень сложно таких людей звать на баррикады. Знаешь: «А давайте сейчас построим классную страну! «Может быть, сначала будет чуточку трудно...» Ну да. Это только история про голодный бунт, а не про концептуальный. Да. То есть они ещё не дошли до той стадии, когда холодильник победит телевизор, им будет нечего есть, они возьмутся за булыжники. До этого не доходит. И в этом, наверно, талант Путина как правителя — держать их: и не давать становиться средним классом, не давать ему расти, потому что когда он начинает расти, происходит то, что происходило на Болотной площади... — (Дудь) В 2011 году. — Да. ...но при этом и не давать сдохнуть с голоду. Вот на этом они как бы и балансируют. Ты десять лет фрилансер. У тебя даже трудовая нигде не лежит, да? В чулане? Нет, она лежала в «Такие дела», когда мы запускали. Годик пролежала. Потом я опять ушёл на вольные хлеба. Да, я даже не знаю, где она. У тебя бывает месяц, когда тебе ничего не падает на счёт? Бывает, но у меня достаточно... Как тебе сказать? (Дудь) Ну, бывает момент..? У меня достаточно проектов, чтобы, если месяц не падает, чувствовать себя достаточно неплохо.

— То есть у тебя не было момента, когда «ну всё, жопа». — Полная жопа? Ну... — (Дудь) Когда заправить машину уже не на что. — Нет, такого конечно не было. Но например, когда я делал «Возраст несогласия», — То есть у тебя не было момента, когда «ну всё, жопа». — Полная жопа? Ну... — (Дудь) Когда заправить машину уже не на что. — Нет, такого конечно не было. Но например, когда я делал «Возраст несогласия», я его буквально делал без денег. То есть у меня даже не было своего гонорара. Для меня это был некий гражданский акт: я хотел вот так вот поучаствовать в выборах президента, поддержать эту историю таким образом. Поскольку денег не было, а снималось это полгода... Я помню, что было... Это снималось практически каждый день. Мы ездили туда, сюда. То есть где-то подхалтурить было невозможно. Это было не очень просто. Вот такой, я помню, тяжёлый был момент. Но машину заправить всегда есть на что? Да! То есть до такого не доходило, что машину... Да нет, всё нормально, в принципе. Самая большая зарплата у тебя была во времена НТВ? На НТВ была большая зарплата. $6 000 была зарплата. Но я не могу сказать, что я сильно потерял. В принципе, нормально. То есть после этого у тебя сопоставимые были? Да, абсолютно. Я не могу сказать, что мой уровень жизни понизился. Там же есть коммерческие всякие истории, которые мне помогают всегда выжить. Например? Да, слушай, самые разные. Какие-то фильмики. Сейчас вот будем делать фильм — собственно, сейчас вот прям поеду — к 10-летию игры World of Tanks. А-а! Корпоративные видео. Да. Я совершенно не чураюсь этого. Но просто если это какой-нибудь у словный «Газпром», который никогда ко мне конечно не придёт, я бы не взялся за это. А какие-то частные истории, которые тем более мне нравятся, — с удовольствием. (музыкальная заставка) (Дудь) Мы в Выборге. Это рядышком с тем местом, где ты спрятался на самоизоляцию. Ты приезжаешь сюда, да? (Лошак) Ну, да. Раза 2-3 я здесь был за последние несколько месяцев. (Дудь) Как впечатления? (Лошак) Это конечно очень красивое место. Очень европейское. Знаешь, так как-то грамотно продумано и построено всё, что даже несмотря на всю эту мерзость запустения, всё равно это по-прежнему очень красивый город. Мне это напоминает Калининградскую область и Калининград, где я много раз был. Здесь ты идёшь, и то же самое в Калининграде, его, правда, конечно подремонтировали к Чемпионату мира, но раньше это было: брусчатка пробивается через этот наш асфальт хреново положенный, и она везде лезет. — (Дудь) Асфальт, как кожа, слезает. — Да-да-да, и там вот это... — (Дудь) Вот там прям такая же штука сейчас. — Да-да. Я когда-то делал репортаж про ностальгический туризм в Калининграде. Мы приехали в гостиницу. Первую попавшуюся немецкую группу выхватили каких-то старичков, сели им на хвост. Они, знаешь, чувствовали себя очень неуверенно. Хотя когда-то это была их земля. В общем, зашуганные. Поэтому они даже не сопротивлялись. Мы просто сказали: «Мы с вами поедем». И дальше всё было... просто классический ужас. Мы приехали в Багратионовск. Я не помню его немецкое название. Они приехали в свой дом, в котором детьми жили. Всё выглядит вот так примерно. Только там живёт молодая семья. Девушка совершенно какого-то... Не знаю, наверное, она пьющая. Ну или просто очень плохо выглядит. Дети какие-то полураздетые, грязные. В общем, это было очень неприятно, грустно. И они ей, каждый раз когда приезжают, это уже не первый раз, они привозят чемодан вещей. — Ага. Типа гуманитарная помощь. — Да, да. Это всё было так грустно и как-то унизительно... Ну мы же как бы... Я считаю, мы вполне по праву, наверно, отобрали эту Восточную Пруссию. После всего, что они тут наделали. Ну почему же мы, как бы..? Почему же это всё выглядит так грустно? Проигравшая страна привозит вещи... — (Дудь) Победителям. — Да. Гражданам страны-победителя. Это всё общие вещи, но когда ты это прям видишь вот так вот... (Дудь) У тебя есть ответ на вопрос: почему так получается? (Лошак) Ты знаешь, я боюсь, что не потяну этот вечный проклятый... Это, знаешь, как Парфёнов говорит: главный наш проклятый вопрос: «Почему Россия — не Финляндия?» Мы столько лет вместе. В одном климатическом поясе. Ещё 100 с небольшим лет назад Финляндия была нашей дачей. Был сияющий Петербург и вот эта такая какая-то лесная провинция. Почему так — не знаю. Трудно сказать. Я думаю, что, может быть, конечно всё и куда-то туда уходит, вглубь веков, но конечно советский эксперимент, я думаю, сыграл какую-то страшную роль... ...в том, что мы ничего не можем с этим теперь сделать. Ты рассказывал, как медаль ордена тебе вручали, когда тебе звонил Картозия и говорил, что тебе вручают медаль ордена, а ты в этот момент находился рядом с чуваками, которые по трафарету писали: «Государство — это тюрьма». Мы в Выборге увидели такой же трафарет. Ты просто сам как-то говорил, что ты в целом анархист. Ну, тебе это близко. (Лошак) Ну, да. Я... — Но тебе никогда не казалось, что анархизм — это утопическая история? — Абсолютно. — Не может не быть государства. — Конечно. А сейчас в эпоху пандемии, в эпоху коронавируса, впервые за долгое время стало понятно, для чего нужно государство: для того, чтобы, когда надо закрыться и решить вопрос, перед которым все равны: и социалисты, и демократы, и диктаторы, и кто бы то ни было — и на клочке своём попробовать устроить так, чтобы эта зараза побыстрее ушла.

И все по-разному это делали. Ну, анархисты же верят в светлую природу человека и в то, что когда-нибудь станут настолько сознательными и ответственными, И все по-разному это делали. Ну, анархисты же верят в светлую природу человека и в то, что когда-нибудь станут настолько сознательными и ответственными, что не нужно уже будет никакого государства, которое будет тебя дубинками и штрафами гонять. То есть все как бы... Это некая вера в эволюцию человека. Что мы видим, в принципе, наблюдая за историей. Конечно, люди по-прежнему часто проявляют себя как абсолютные монстры, но в целом — ты посмотри... Ещё 200 лет назад... Каких 200? 150! Сейчас. С математикой... Ну, меньше чем 200 лет назад в Америке было рабство и в России тоже. Что мы видим сейчас? Это невозможно себе представить. Человек не безнадёжен? Да, наверно, я анархист в этом смысле. Я антропологический оптимист. Я верю в то, что люди... Мне кажется, что наше государство, которое не даёт людям сделать элементарного — выбрать себе политическое представительство — проголосовать за тех, за кого они хотят. Оно решило, что оно единственное знает как надо. И в этом смысле, мне кажется, оно ужасно не верит в людей, не верит в наш народ, и по сути, вот это и есть настоящие русофобы, которые считают, что если этим людям доверить прямую демократию, то они тут же выберут Гитлера или я не знаю кого — в общем, что-то страшное. Это самое старое здание России, которое в целом выглядит не возмутительно плохо, и плюс там есть пластиковые окна и даже спутниковая тарелка. Варламов бы наверняка ругался, если бы увидел. (Лошак) Не уверен, что это плюс. Про пластиковые окна, по крайней мере. (Дудь) У тебя же был великий визит к Наталье Водяновой, которая купила какой-то древний английский дом, и ей там запрещали менять даже шпингалеты. Да, да, шпингалеты. Это отношение к истории. Ты не увидишь нигде в Европе, по-моему, — я ходил смотрел в Вене, в Лондоне — пластиковых окон в старых домах. Это всё равно... Всё-таки важно сохранять и принцип научной реставрации, который... Это дорого, это долго — перекладывать всё по кирпичику, но его никто не отменял, к сожалению. Лучше иногда не трогать, потому что... Я всё верю, что когда-нибудь люди здесь дойдут до того, что на домики надо тратить городские бюджеты. Потому что, например, то, что сделали в Калининграде, когда они сейчас пытались подновить этот фахверк, лучше б они этого не делали. Потому что это таджикский ремонт, ничего общего с духом старого Кёнигсберга не имеющий. Смотри. Важный момент. Мы вчера вечером нашли единственное место, где нас смогли накормить на веранде. И мы там разболтались с местными молодыми предпринимателями. И они, рецензируя знаменитый пост Варламова «Финны, мы всё проебали», они сказали штуки, которые звучат логично для многих. Чтобы отреставрировать вот это... Здесь стены во многих местах — это просто труха. — Да, это адские деньги. — Это миллиарды рублей! Миллиарды рублей. — А построить новое подобное — гораздо дешевле. — Конечно. Почему в стране, где за чертой бедности живёт 20 миллионов человек, деньги надо тратить на реставрацию вот этого? Ну, возможно, не в первую очередь. Скажем так. Наверное... Я не являюсь каким-то суперортодоксом... сохранения. Сохранение — да. Но может быть, возможна презервация какая-то. То есть сохранение, консервация вот этих объектов до лучших времён. Самое страшное — когда они реально... То, что делалось в лужковской Москве, когда они просто всё сносили. Это называлось «реконструкция», и делали муляжи на два этажа выше. Может быть... Ну потому что эти кирпичи — носители той информации, той ДНК. Когда ты вынимаешь, ставишь туда что-то другое, новое, то всё — город теряет память, дух. Это то, что произошло с Москвой. К счастью, пока не произошло с Питером. Потому что там всё-таки довольно сильное движение и там денег меньше. Но ты понимаешь, что люди, которые сейчас сидят где-нибудь в Забайкалье, люди, у которых не хватает лаве на какие-то бытовые вещи, они подумают, что вот эти рассуждения про ДНК — это проблемы очень сытых людей. «Проблема первого мира». Ну слушай, в таком случае всё — проблемы первого мира. А у нас самое важное — это реально накормить людей. И в общем, я согласен с этим. Действительно, бедность — это главная проблема. Это главная проблема и главный позор нашей страны — что здесь такое чудовищное неравенство. 1% владеет, по-моему, 60% всех богатств, и 20-сколько-то-там процентов живёт за чертой бедности. Это позор. И я тоже считаю, что главное — это счастье людей. Потому что у этих людей не будет второй жизни. Вот эти все сказки про то, что «мы строим светлое будущее», закончились в 1991-м. Все поняли, что счастье важно здесь и сейчас. Соответственно, людей надо попытаться накормить и дать достойную жизнь здесь и сейчас, пока они живы. (Дудь) Как ты думаешь, эта водосточная труба эффективно работает? (Лошак усмехается) (Лошак) Да, я думаю, что да, она... — (Дудь) Вот эту видишь расщелину? — Да. (смеётся) Ты, исходя из социальной справедливости и государственного устройства, считаешь близкими к образцу северные демократии. Да, да. Как Толоконникова, по-моему, тебе говорила в интервью тоже об этом. Это Швеция, Финляндия, Норвегия, Дания.

Да, потому что там «розовый» социализм. Так это ещё где-то называют. — Розовый? — Да. — Ну или правильный социализм. — Ну да. То есть с одной стороны, там сохранены все демократические институты. Да, потому что там «розовый» социализм. Так это ещё где-то называют. — Розовый? — Да. — Ну или правильный социализм. — Ну да. То есть с одной стороны, там сохранены все демократические институты. Там есть эти либеральные принципы уважения к правам человека и бла-бла-бла. Но при этом есть ощущение общего дома, и те люди, у кого больше денег, платят больше налогов и помогают тем, кому по жизни меньше повезло. И благодаря этому создаётся некое ощущение равенства. И это действительно ощущение. То есть люди там счастливы. Там нет этого ощущения чудовищного расслоения и того, что тебе в жизни что-то не дали и у тебя нет никаких возможностей выбраться из этой ямы бедности. А здесь ты приезжаешь в какое-нибудь Забайкалье и понимаешь, что это действительно очень сложно, потому что... Ну как ты получишь хорошее образование в такой ситуации? Знаешь, это настоящее проклятие, потому что бедность порождает бедность. (музыкальная заставка) Кыштымский карлик. Одно из важнейших исследований в истории русской журналистики про русское безумие. Как появилась идея? Я бы не сказал, что это русское безумие. Это русская метафизика скорее. Я не помню уже где узнал про эту дикую историю. Она же и до, и после, всегда находилась в таком поле газет типа «Третий глаз», «НЛО» — вот это вот всё. Это реальные газеты. Это уфологическая какая-то тусовка, которая этим интересовалась. Я помню, лежал в больнице как-то. И видел... Палата была шестиместной. Там продавали газеты, ходили по палатам. Соседи брали это, и ещё была совершенно топовая газета. Помимо всех этих НЛОшных была великая газета «Мир криминала». Я до сих пор помню первую полосу. Там было два великих материала. Прошло 18 лет, я помню до сих пор. Первое: «Электрик насиловал огнём!» А второе: «У онаниста выросла третья нога!» Там рассказывали про онаниста, который мастурбировал гайкой, она у него немного застряла внизу, и член распух в итоге. И был размером с ногу! И поэтому... Ну в общем... Приезжали специальные люди, которые вырезали... Ну, среди примерно вот таких материалов я обнаружил историю про Алёшеньку. И мне показалось, что это какая-то прекрасная метафора к нашей жизни. В какой-то момент в «Намедни» появился отдел адского треша. Там сидел Рома Иванов, такой качок, редактор. И к нему стекалось всё это безумие, связанное с третьим глазом и прочим. И какие-то мы делали регулярно сюжеты про какие-то звездотроны, которые строились где-то в Бибирево на крыше. В общем, какое-то... Вот это всё. И мы увлеклись в какой-то момент этим. Но это для меня была совершенно другая история. Я реально... Мне казалось, что там есть что-то более глубокое. Я туда поехал и, собственно, начал поиск этих контактёров. — То есть людей, которые... — Вступали в контакт. Да. Которые его видели. Или живым, или мёртвым — по-разному. Ты понял, что это было? Алёшенька — это что? — Это галлюцинация или это..? — Нет, я не понял. Я не понял, но я даже не уверен, что это важно. Для меня... Я не хочу эту историю как бы осквернять сугубым материализмом. Ну то есть была же взята эта — мы её называли плащаницей — вот эта вот тряпочка, в которой нашли это тельце, она была взята на исследование. Тогда ещё были такие безумные уфологи, «Космопоиск» называлась организация. Я не помню этого чудесного человека... Чернобров! Он был мотор всего этого дела. Действительно провёл ДНК-экспертизу. И в общем, там были найдены — якобы, как бы, по этой версии — остатки человеческой ДНК. То есть, возможно, с сугубо материалистической точки зрения это был выкидыш. Поскольку к этому многое располагает в этих местах , где за 30 или 40 лет до этого случилась крупнейшая после Чернобыля по... Только до Чернобыля. ...до Чернобыля, но, в смысле по масштабу и по катастрофическим последствиям, ядерная катастрофа. Всё рвануло, что там до сих пор нельзя купаться в реках. Везде стоят эти значки «радиация». И там, в общем, с экологией, наверное, всё не суперхорошо. И, наверное, мутации такие возможны. Но с другой стороны, есть люди-... (усмехается) контактёры, которые реально вступали в контакт. В общем, не очень понятно, зачем им врать, потому что мы им даже не платили. Они рассказывают — и из этого всего складывается довольно цельная картина. Андрей, это безусловно великая журналистская работа, но вот конкретно к этому... Я так понимаю, то ли все, то ли большинство этих контактёров жёстко бухают? Ммм... По-моему, все. (оба смеются) — (Дудь) Не могло ли это каким-то образом..? — Нет, подожди, прости. Кроме, собственно... Следака? Я бы сказал, «матери Марии» в этой истории — бабушки, старушки, у которой был диагноз «шизофрения», которая, собственно, обнаружила Алёшеньку и его принесла, «усыновила» его каким-то образом и с ним довольно долгое время нянчилась. И, собственно, все эти люди, которые видели Алёшеньку, это были её родственники, их мужья, любовники, собутыльники и так далее.

Она не пила. И она — единственный человек, который проявил к Алёшеньке некий не то что интерес — она проявила заботу. Она пыталась каким-то образом за ним ухаживать. Она не пила. И она — единственный человек, который проявил к Алёшеньке некий не то что интерес — она проявила заботу. Она пыталась каким-то образом за ним ухаживать. Мне неловко это говорить, но она была больна. — Она была больна. — Признайся... Ты подыгрывал сам себе? То есть ты отключал какую-то часть рационального в мозгу для того, чтобы эта история получилась художественнее? Ну так она же такая и есть! Я же не заставлял этих людей рассказывать: «Ну чё? Мы бухали. А тут он выходит». Я говорю: «А вы с ним поговорили?» Говорит: «Да не. Чё он, ёбарь мне что ли?» «Ну и», — говорит, — «стоял тут такой». Ну получается же... Подожди. А фактчек? — Извини, что... — Что ты имеешь в виду в данной истории? (усмехается) Да, в данной истории. Они это говорят, но просто есть разные люди, и в зависимости от того, кто они и как живут, их мнению можно по-разному доверять. Абсолютно. Так у меня же есть и все остальные мнения. У меня есть прекрасная вот эта дама в стразах из местного роддома — или кто она там, — которая рассказывает, что это «абортус», абортированный материал. Есть Бендлин. Там единственный трезвый человек был, который пытался в этом разобраться на трезвую голову, — это вот тот милиционер, Бендлин, прекрасный человек, который на самом деле сохранил нам эту легенду. Если бы не... Потому что он пытался честно выполнять своё дело. Всем там было плевать. Все говорили: «Ты с ума сошёл? Ты чем занимаешься?» «Там вон собака выбежала...» Он реально рассказывал: «Я расследую это дело, «а мне говорят: “Вон там собака бегает с отрезанной ногой”. «Говорят: “Ты давай этим занимайся”». Но он реально решил разобраться: что за фигня? Что это такое вообще? Он провёл некие следственные действия: собрал свидетелей, снял это на видео. И, собственно, это видео — это единственный артефакт, который остался от Алёшеньки. Было бы конечно ужасно интересно попытаться его найти — мы же тоже это пытались сделать. То есть есть эта официальная версия... Ну, найти этого... Золотов умер. Сейчас уже не очень понятно... Это человек, который похитил эту, это... — Сектант? — ...Эту мумию. Да. За ней по-настоящему охотились японцы. Причём, я не знаю, японцы же тоже что-то в этом увидели. (смеётся) (Лошак и кто-то за кадром смеются) (Лынков) Надеюсь, не суши. (Дудь смеётся) Блядь, Серёг! Они же, в общем, не синие, да? Они не заливаю так, как в Кыштыме. (Дудь смеётся) Кстати фидбэк был такой, знаешь... Они в Кыштыме очень обиделись. Ну то есть приехал такой москвич, всех назвал алкоголиками. А это не так! Просто я не виноват, что все контактёры были такими! Но они потом написали что-то типа... «Московский карлик», по-моему, вышла статья! — А-а! — В газете «Кыштымский рабочий». Вот. Это был такой дисс. (музыкальная заставка) Слушай, всё не так грустно, как мы думали. Посмотри! Это прям Европа. (Лошак) Это и есть Европа, да. (Дудь) Нет, просто это очень важный момент — когда ты приезжаешь в город и видишь всю эту разруху, не фиксироваться только на ней. (Лошак) Да нет на самом деле, куча зданий прекрасно выглядят. И вообще город сохранился. Есть ощущение, что он как бы без хозяина, — никто его так вот прям не любит. Как-то вот... А в общем, в принципе, он жив. (Дудь) Ты объездил всю Россию. Сейчас наступает эпоха внутреннего туризма. Не знаю, как надолго, но всё равно. Назови три самых красивых места, в которые кайфово сгонять человеку. Я реально считаю, что Южный Урал и эти места, где «Твин Пикс» абсолютный, где мы снимали Кыштымского карлика, с этими озёрами, с сосновыми лесами, озёрами, перед которыми стоит значок «Опасно! Радиация!» — это реально очень крутые места. Там очень волшебно, скажем так. У меня была поездка сто лет назад, мы делали сюжет о всероссийской переписи. Был первый её этап. Она раньше началась в труднодоступные места России, потому что потом там начинается бездорожье, разливаются реки, лужи и так далее и в эти места не пройти. А перепись была осенью. И мы поехали в архангельские деревни. На другой берег Двины. Это тоже какие-то совершенно волшебные места: огромные некрашеные избы, заброшенные церквушки — там очень мощно. Довольно, наверно, банально, но я считаю, что Петербург. Я был много где, и для меня Петербург входит в тройку самых красивых городов мира однозначно. — Мира? — Да. — Вместе с кем? Не самых красивых, а самых любимых — скажем так. У меня есть три города, которые я очень люблю. Это Лондон, Порту в Португалии и Петербург. Ты говорил, что никогда не выступаешь в Ельцин-центре. Да. Да, возможно. Ну то есть я не помню, чтобы я там выступал. Но я был на твоём выступлении в Ельцин-центре. Да ладно? — В каком году? — В 2016-м. В Екатеринбурге каждый год проходит, я не помню название мероприятия, типа лекции от известных журналистов для молодёжи. У меня там было выступление на первом этаже, а ты на втором «Путешествие из Питера в Москву» показывал. Я просто помню, что презентовал в Екатеринбурге в совершенно другом месте «Путешествие». Блин, фиг его знает! Может быть, я просто не ассоциировал это с Ельцин-центром? Потому что меня звали на какие-то такие мероприятия, которые проводил непосредственно Ельцин-центр и под эгидой Ельцин-центра. — А это, может быть, было... — Территориально там, а не они? Да. Я даже не видел их экспозицию знаменитую. — Поэтому, может быть, я... — Почему? — Почему что? — Почему не нравится? Потому что у меня достаточно негативное отношение к президентству Бориса Николаевича. Мне кажется, что у нас был действительно офигенный шанс в 90-е годы сделать страну другой, и мы в том числе благодаря — не только конечно благодаря Ельцину, но и при его непосредственном участии мы этот шанс просрали. Прекрасной финальной точкой является назначение преемником Путина, которое перечеркнуло всё, что, может быть, было сделано.

Ну и конечно же Первая чеченская, когда он отправил на войну солдатиков-срочников просто на убийство. Ну и конечно же Первая чеченская, когда он отправил на войну солдатиков-срочников просто на убийство. В общем, много чего. И бедность, и нищета, и то, как людей бросили в рыночную стихию без спасательных кругов. Просто: «Давайте! Кто выплывет — молодец». С тобой же многие из либералов несогласны? Наверное. Да. У меня и среди друзей, в основном, может быть, чуть более старшего возраста, но и среди моего поколения, уже значительно меньше. Всё равно его главное достоинство — что он дал стране свободу, а всё остальное типа не так важно. То есть для них свобода, к которой он безусловно причастен, она важнее того самого Нового года в Грозном у молодых срочников и кризиса 98 года, и всего остального. Да. Даже, понимаешь... Кризис-то — ладно. Война — страшно. Я видел эти кадры, когда они режут солдатикам... Случайно ткнул в интернете вообще. Жалею об этом до сих пор. Когда они режут молодым солдатам, мальчикам, горло, чеченские солдаты... чеченские сепаратисты. Это вот реально то, что хочется развидеть. Всего этого, на самом деле, я уверен, можно было избежать абсолютно. А как? Не знаю как. Но просто не отправлять детей туда. На убийство. Это было не так обязательно. Я ничего не путаю? Чубайс увидел фильм «Бумер», который ему показала его жена Дуня Смирнова, и сказал: «О, такое было?» Ну, я об этом читал где-то у Дуни. Или в каком-то её интервью он... Нет, я понимаю, что люди оторвано живут от жизни России. И сейчас я это вижу. Но как тогда? То есть те, кто управлял страной, они..? Да. Об этом же много говорится в нашем проекте, который мы делали вместе с Петром Олеговичем Авеном, одним из активных участников всех этих экономических перемен. Мы делали этот проект... «Березовский — это кто?» ...который у Авена как книга назывался «Время Березовского», а мы сделали как «Березовский — это кто?», да. Возникает этот диалог между Авеном и Чубайсом по поводу как раз ценностей, и они говорят о том, что, собственно, они не знали страну. То есть они были такие мальчики-экономисты, которые делали большую историю по реформированию экономики в команде Гайдара, но на самом деле они реально не представляли, в какой стране они это делают. Ну, как бы, ленинградские и московские мальчики. Им казалось, что вот приватизация, вот идут какие-то экономические реформы, а на самом деле, на земле всё было совсем по другому. Я помню, когда я приезжал к своей родне в Волгоградскую область, к простым людям, деревенским, и как при слове «Чубайс» их трясло от ненависти. Я просто был тогда в шоке. И на этом до сих пор власть играет. На том, как на земле всё на самом деле было. Играет, что 90-е — страшилки? Ну да. Вот на этом страхе, что можно опять дойти до такой жизни. Не знаю. Это на самом деле очень глубокий и сложный вопрос. Непонятно, почему так произошло. Понятно, что это действительно была неолиберальная модель, типа «рынок решает всё», и в него бросили людей, совершенно неподготовленных к такой жизни, и начался вот этот чистый дарвинизм, «выживает сильнейший». Сильные и клыкастые сбились в банды. Ну а люди просто были вынуждены выживать. Мне кажется, как-то это можно было избежать. Просто как-то самортизировать. Но я, слушай, я не экономист. Я не знаю. Но в результате всё сложилось крайне неудачно для этого проекта российской демократии, потому что людей напугали, и они очень быстро и легко обменяли всё это на безопасность и колбасу. Что, конечно, печально, потому что хочется, чтобы было и то, и другое. Да, но точно ли везде безопасность? Да нет, конечно. В результате никакой безопас... И с колбасой не очень, и с безопасностью совсем плохо. Просто раньше были бандиты, а теперь это оборотни в погонах. Как ты думаешь, сейчас власть так же не в курсе, что происходит? Мне кажется, да. Судя по тому, что президенту приносят какие-то распечатки в папочках референты и через эти папочки он видит страну, а когда он куда-то приезжает, туда привозят специальных продавщиц мороженого, я не уверен, что он видит страну такой, какая она есть. Более-менее у всех бывает конкретный момент, когда он понимает, что Москва — не Россия. Когда я начал работать в «Намедни», мне было под 30 — 27-28. Я до этого ездил в основном из Шереметьево в сторону... — Запада? — ...запада от России, да. И вот одна из первых таких поездок в Россию. Это был две тыщи... первый, второй год — не помню. Первый, наверно. Ульяновская область. Там произошёл энергетический кризис. Люди не могли платить за электричество, и Чубайс начал им отключать электричество веерно: приезжали чуваки, залезали на «кошках» на столбы и обрезали просто провода. — Бля... Так? — Вот. И люди из деревень перекрыли какую-то федеральную трассу в каком-то месте. В какой-то момент их стали выдавливать. Произошёл какой-то замес, и грузовик задавил человека. Одного из вот этих вот протестующих. Житель соседней деревни. И мы подумали, что это офигенный, мощный достаточно образ. Просто такой Прометей. ...А-а! Им включили электричество обратно! — И он добыл людям огонь? — Да. Да, вот прямо такое. Мы поехали на похороны этого человека в какое-то русско-татарское село. И я увидел такую жесть...

Я правда до этого момента не знал, что люди могут так жить в принципе. То есть понятно, что нужники везде... Слово «говно» у меня прошло рефреном. Я правда до этого момента не знал, что люди могут так жить в принципе. То есть понятно, что нужники везде... Слово «говно» у меня прошло рефреном. Там где-то разлилось говно на лугах. Тут же пасутся коровы, молоко, дети купаются. Тут вот у них эти нужники со сломанными дверцами на улице. Вообще какой-то ужас. Тогда я понял, что я живу не в России, а в какой-то другой стране. (музыкальная заставка) «Россия. Полное затмение». Правильно ли я понимаю? Ты задумал многоступенчатый стёб. — Пранк. — Пранк. И он был именно сериальный. — То есть логика была в том, чтобы люди до последней серии не допёрли. — Ну, да. Расскажи, как это получилось и вообще как возможно... — Вышли все серии? — Да, вышли все серии. Ну, это просто трэш! Не знаю. Просто в какой-то момент я увлёкся жанром мокьюментари. В то время, это конец нулевых, он как-то актуализировался. А может, просто я его для себя открыл. Но был Саша Барон Коэн, который делал вот эти вот фильмы потрясающие, путешествуя как некий фейковый персонаж по Америке и снимая при этом реальные истории. Вот. Плюс... Ну там было много всяких источников вдохновения. Я и подумал: а почему бы не попробовать сделать такое на государственном телевидении? Много над чем уже хотелось реально постебаться. Потому что про телеканал НТВ уже говорили: «Посмотрел НТВ — переключи за собой». В общем, уже было много всяких шуток про мой родной канал, который из такого, знаешь, высоколобого, суперпрогрессивного канала, «новости — наша профессия», я помню, начинали вообще с ретроспективы фильмов Гринуэя... — Бля! Извините. — А я это помню — я ещё работал на этом НТВ. В общем, он превратился реально в трэш-канал. И я решил постебаться над этим. Ну и дальше уже много всего туда подтянулось: и конспирология безумная... Смотри! Сначала же вышли серии про матрасы-убийцы... — Ковры. — Ковры! Про ковры-убийцы... — ...про рублёвского олигарха... — Синяя Борода с Рублёвки. — ...Синяя Борода... И это выглядело так, что люди думали: «Всё, мясорубка НТВ взяла Лошака в оборот, «и всё, он превратился в дикий фарш». На серьёзных щах было. Но в этом и была идея. Все думали, что ты продался. Или сошёл с ума. Сошёл с ума скорее. Потому что я поменял образ. Я ходил в кожаной куртке, как корреспондент Мамонтов. Я вдруг стал такой очень... насколько я могу быть брутальным. Ну и рассказывал про «План Даллеса». Михалков мне тоже подкидывал пруфы с... Короче, мы это всё намешали. Актёр Назаров, он такой пламенный коммунист. Бедный дедушка, конечно неловко перед ним. Он, в общем, читал этот «План Даллеса» про то, как американцы тут сеют хаос и разврат, а мы ему ещё, знаешь, запустили с Бардиным проекцию на лицо из нарезки из 90-х адской такой с шахтёрами голодающими — и она прямо у него по лицу так шла. Короче, это глум конечно чудовищный. Подожди, а Назаров в курсе, что «Плана Даллеса» не существовало? Нет. Нет конечно. Поэтому он и читал это. Он не в курсе даже, что я в это не верил. (стонет) Так? В общем, мы запустили это. Единственное, конечно, — что НТВ очень, очень долго мариновало этот проект, и в результате они его запустили в конце... Они испугались и не поверили в него до конца. С одной стороны, я им ужасно благодарен, что это вообще вышло. Это очень странно — что телеканал показал пародию на самого себя. Я слышал, что после серии про ковры-убийцы люди реально на следующий день выкидывали ковры. Были все эти истории, да, про то, что... И это, кстати, до сих пор ко мне каким-то эхом приходит. То есть, там, моя подруга Света Рейтер, известная журналистка, сейчас на Би-би-си работает, мне рассказывала, что ехала в какую-то командировку. А она в какой-то момент со мной на НТВ работала в одной команде. Сказала попутчику, что работала со мной. Он говорит: «Ты работала с Лошаком! «Блин, это же последний честный журналист в России». Светка говорит: «Ну, в общем, да, согласна с вами». Он говорит: «Слушай, передай ему огромное спасибо за “Полное затмение”». «Как его ещё не убили?!» (Дудь смеётся) Вот, то есть люди реально всё приняли за чистую монету. На самом деле это говорит о том, что они не досмотрели до конца, потому что в последней серии был сеанс магии с разоблачением, то есть дальше мы реально доводили всё до полного глума. Мы рассказывали о том, что... Это была серия про телезомбирование. Потому что телезомби — это реальный факт. Процесс зомбификации в культе вуду — это когда тебе вдувают в глаза порошок растёртой рыбы фугу — вот эта известная рыба, которая может убить, но это при этом деликатес японский. Её вдувают, человека парализует, его закапывают, через несколько дней выкапывают, и он абсолютно послушный, он зомби, исполнитель твоей воли — его воля парализована. А вы сделали так, что этот центр зомби — в Останкинской башне. Да, мы рассказывали, что в Останкинском пруду выращивают фугу эту, потом её сдают, там прям показывали этот процесс, (Дудь беззвучно смеётся) и, собственно, через эфир распространяют. (Дудь хохочет) Ну и... Я уже даже не помню, чё-то мы там... Но в конце...

А-а, там ещё были такие ребята «Чистый сигнал». Это такая гражданская организация, которая типа боролась с зомбификацией. (Дудь хохочет) И, в общем, в конце там было вот такое, знаешь... А-а, там ещё были такие ребята «Чистый сигнал». Это такая гражданская организация, которая типа боролась с зомбификацией. (Дудь хохочет) И, в общем, в конце там было вот такое, знаешь... На каком-то древнем языке, шумерском, в общем, затихала... А-а! Это, кстати, просвечивала через картинку белого шума... На протяжении серии регулярно просвечивал некий силуэт. Они пытались всё время уловить, что это некий 25 кадр и он чё-то вещал. В конце концов им удавалось. Это, кстати, был силуэт Вассермана. (оба прыскают) И наконец им удавалось расшифровать. И дальше просто реально гас экран, то есть экран становился тёмным, и этот голос говорил загробным голосом: «Посмотри на меня. Что ты видишь?» Как бы человек должен был видеть себя. — И очень круто, что, собственно, это же концепция «Чёрного...» — «Чёрное зеркало»! — Да-да-да-да! — Мы придумали это раньше, только немножко по-другому. А в последней серии же ещё было, что к Картозии приходят менты и задерживают его! — Да-да-да. — К человеку, который... Да, да, но, собственно... А, ну и я же забыл главное рассказать, что в результате выяснилось, что Лошак, типа, что это какая-то криминальная афера, меня задерживали. Корреспондент Чернышёв, который по-прежнему корреспондент НТВ, возле Останкино делал стендап. И меня, да, винтили. Нет, Картозию не винтили. По-моему, только меня. А Картозия как-то отмазывался, по-моему, в конце! (смеётся) Правду ли говорят, что после первых серий руководству НТВ и даже администрации президента это очень понравилось и они восприняли это как знак того, что Лошак переходит на их сторону? Ну, мне такие поступали реально намёки. То есть звонил крайне воодушевлённый Кулистиков и говорил, что как бы... «Проект нам нравится». Потому что сначала они подумали, что это просто стёб над народом. Потом они поняли, что есть другой уровень. И потом — да, потом мне уже никто не звонил больше никогда. (смеётся) Это получилось, кстати, довольно красиво, потому что меня, собственно, выперли с НТВ, а проект выходил, когда я уже был уволен. Я так не задумывал, но это получилось таким прощанием. «Ушёл, хлопнув дверью». Получилось неплохо. Охренеть! А как..? То есть получается, что люди недо..? Я не знаю. Видимо, да. — Они не досмотрели? — Я думаю, что Коля их убедил: «Ребят, Лошак всё снимет нормально». И они не стали вдаваться в концепцию до конца. Они поняли, что это некий пранк, но к чему он ведёт и что в конце концов мы имеем в виду, наверно, они до конца не поняли. Не чувствовали ли они себя после этого немного обосранными? Не исключено. (усмехается) Есть ли работа, за которую ты брался и тебе было стыдно? — За всю карьеру — необязательно в последние годы. — Я понимаю. Ты знаешь, был полный провал, когда Парфёнов мне говорит... Его выгнали с НТВ. И была Олимпиада. — (Лошак) В 2006 году. — А-а, в Афинах! — Да, в Афинах. — В 2004-м. — Да. И я вообще ничего в спорте... В отличие от тебя, например, я крайне далёкий от спорта человек. Как, собственно, и Лёня. Но почему-то как-то так оказалось, что мы делали этот фильм. Ну в общем, он его делал, а я там просто как мебель был. Но иногда мы на двоих делали стендапы. Вот конечно фильм получился... Прямо скажем, мне кажется, это худший фильм в карьере Парфёнова. Ну и я там тоже в титрах. Ну так как-то... То есть я... Дело в том, что там произошла романтическая история. Я совершенно не жалею, что я поехал в Афины. Там я познакомился с девушкой, с которой потом мы очень долго вместе прожили. В Греции? В Афинах, да. Она спортивная журналистка была. В общем, да. И... Я вот этим был увлечён. Как-то было вообще не до Олимпиады и не до фильма. (музыкальная заставка) На таком вот прекрасном водном виде я не могу не спросить тебя о какой-то очень запоминающейся поездке в Амстердам, когда у тебя случилось некоторое такое, не недопонимание, а случилась щекотливая история с оператором. Я слышал эту историю в пересказе. И что там случилось с оператором? Когда жопы болели. «Когда жопы болели»? (Дудь беззвучно смеётся) Ну напомни! Я не исключаю, что что-то такое было. — Короче, вы прошлись экскурсиями по самым разным местам. — Так? Там покурили, там покурили, там, возможно, где-то грибцов фигнули, отключились, а проснулись — и вы с оператором в номере полностью голые, и у обоих болят жопы. Класс! Вот это апокриф! (смеётся) Но нет, такого не было. Я думаю, это какая-то смесь из моих рассказов, какие-то, может быть, частные мои истории про то, как я ездил в Амстердам погулять по кофешопам — такое могло быть, и на это наложилась история, наверное, про то, как мы с оператором ездили... Я же был шеф-редактором программы «Про это», и мне надоело в какой-то момент снимать эти ток-шоу бесконечные. Опять же, это был дефолт 98 года. Не было денег, чтобы арендовать студию, всё. Я говорю: давайте просто я и оператор; это весь бюджет этого фильма. Я делаю всё: рисёч... Ну всю работу. Мне только нужна ещё камера. И мы поехали в Амстердам. Сделали двухсерийный фильм про это в Амстердаме, такой эротический блокбастер, где было реально много всего смешного.

Это всё сейчас совершенно невозможно себе представить на федеральном телевидении, даже после полуночи. Если первая серия была про квартал красных фонарей... — (Дудь) Ну это банально. — Да, да, всякие, там, штуки. Это всё сейчас совершенно невозможно себе представить на федеральном телевидении, даже после полуночи. Если первая серия была про квартал красных фонарей... — (Дудь) Ну это банально. — Да, да, всякие, там, штуки. Плюс, например, проститутки для инвалидов. Я просто слышал историю по-другому: вы просыпаетесь полностью голые. Лошак думает: «Блядь! Жопа болит, я голый и ничего не помню». (Лошак усмехается) В этот момент оператор тоже просыпается, думает: «Блядь! Жопа болит». И вы просто незаметно одеваетесь и тихо уходите, понимая, что жизнь кончена, то есть прежнюю жизнь уже не вернуть. Вы спускаетесь и видите старый велосипед-тандем с потёртыми кожаными креслами, на которых вы, видимо, бухие... — Красивая история, блин! — Но её не было? — К сожалению, нет. Хотя... — (недовольно) Пфр-р! (Лошак смеётся) А меня уверяли! Меня уверяли. Слушай, государство оплачивало секс инвалидам с проститутками? — Оплачивает. Я думаю, вряд ли они изменили эту практику. — А расскажи, как это устроено? Там определённая регулярность есть. Не очень, надо сказать, высокая. Пару раз в месяц. Он имеет право вызвать через специальные службы девушку, которая приезжает, они занимаются сексом. Государство это оплачивает. Блин, ну это же очень круто! Девушка очень горда своей профессией была. (Дудь) Блин! Ну и парень такой, колясочник. — И он откровенно говорил про..? — Абсолютно, да. — Ну, про то... — Как он говорит: «У меня вариантов особо нет». «А тоже хочется». Вот это подход! Слушай, это какой-то 22 век. — Хотя снимал ты это в... — В 1998-м. — В 20-м, насколько я понимаю. Как, ты думаешь, у нас бы отнеслись к этому? Слушай, это надо спрашивать людей с ограниченными возможностями. Я думаю, что они бы прекрасно отнеслись, большинство из них. А остальное, мне кажется, не так важно. Один из моих любимых фильмов, который у тебя был, — это «Недорогие гости». На тот момент, когда это вышло, я впервые столкнулся с тем, что про гастарбайтеров говорят — сейчас это ужасно звучит, но просто чтобы понять контекст того времени — про гастарбайтеров говорят как про людей. К ним было максимальное пренебрежение всегда. Возможно... наверняка, оно остаётся и сейчас, но там прямо вот эта эмпатия. Она чувствовалась, поражала, и всё это было дико интересно смотреть. Во-первых, ты ничего не попутал и потом не признавал ошибку, что на куче строек, в том числе, например, здание строится для МВД... — Работают... — Для минобороны конкретно, я помню. Да, для военных. В общем, ведомственные здания государственные. — (Дудь) Там строят... — Нелегалы, которых кидают на деньги. Да. Да, там строят бесправные гастарбайтеры, которые официально не оформлены и которых кидают на лаве. Да, да. Тогда случился просто ещё кризис вот этот первый 2008-го. (Дудь) Да. Финансовый, который нас накрыл тоже. И все стройки встали. И они все оказались на улицах. Вот тогда я решил про это сделать. Они не могли уехать. То есть я всегда думал про этих людей, «оранжевых человечков», которые обслуживают нас и делают всю грязную работу, а мы их даже не замечаем. Мы просто не замечаем. Смотрим сквозь. Знаешь, такой взгляд я видел у Листермана, которого тоже когда-то снимал, — взгляд на женщин, которые ниже метра семидесяти с чем-то. Он просто их не видит. (усмехается) Вот так я просто... Я вижу, что для людей это существа некого второго сорта. Это конечно всегда очень бесило. Но тут случился конкретный кризис, и они не могли уехать, у них не было денег. Они оказались на грани голодной смерти. Мы нашли героя, которому дали денег и поехали с ним... — Плацкартом в Душанбе. — Да, да. Ну, мы снимали на стройках, как они живут в этих недостроенных неотапливаемых домах, как они делают плов из риса и картошки. Ну и потом поехали туда, в Таджикистан. Там был Джимми, герой. Парень, который исполнил индийскую песню. Его называли Джимми. Его даже Asian Dub Foundation позвали на разогрев в Питере. — Рядом с которым мы находимся. — Да. Как его жизнь сложилась потом, ты не следил? Ничего, к сожалению, не знаю про Джимми. Им заинтересовались модные питерские продюсеры. Но дальше что произошло, я, к сожалению, не в курсе. Нет, я не следил за его жизнью дальнейшей. Но надо сказать, что он был довольно заносчивый малый. (смеётся) Не знаю, он довольно... Мне показалось, что он как-то рановато почувствовал себя звездой. — Ну слушай! — Ну да. С другой стороны, понятно. Он не очень понимал, в каком мире он находится. Какие там Asian Dub Foundation? Но он реально играл у них на разогреве. (музыкальная заставка) Самое страшное, что ты видел в жизни, — это Таиланд после цунами? Наверное... да. Прости, а какие были сомнения? Что могло быть ещё? Нет, просто я видел... Я же всегда избегал всякой военной темы. Это не моя, прямо скажем, история. Но мы попадали как репортёры иногда в какие-то истории. Делали фильм про то, как в Нальчике... Боевики вошли в город? Да, боевики вошли в город, захватили какие-то силовые ведомства. Всякие отделения полиции и так далее. Я просто там видел, как на моих глазах черепушку снесли человеку.

Стоп, не на видео, а на твоих глазах? — Да. Не на видео. На видео не попало. — Прости, как это было? Ну, их отбивали... И я видел, как бежит человек, в него стреляли, а мы были со стороны... Стоп, не на видео, а на твоих глазах? — Да. Не на видео. На видео не попало. — Прости, как это было? Ну, их отбивали... И я видел, как бежит человек, в него стреляли, а мы были со стороны... — Террорист или наш? — Да, террорист. И просто в него так попали удачно. Это запоминающийся образ. То есть ты это увидел, и как ты провёл день после этого? — Это выходило у тебя из головы? — Нет, это не выходило у меня из головы. Нет, такие вещи уже никогда не выходят из головы. Вот. Тем не менее, у нас было три дня, и мы с Зиминым офигенно отработали. Я там потом... Там была плёнка про то, как парень снял... Он был пресс-секретарём местного министерства внутренних дел, и он всё снимал на видео. Ну такой смелый кавказский парень. Началась перестрелка, он с камерой выбежал и снял, как его пристрелили. Прямо вот камера работала до последнего. И чтобы получить эту плёнку, я выпил бутылку коньяка с его братом-ветераном Афгана, суровым мужиком, у которого какой-то там бизнес в Питере. Он прилетел и просто заставил... Он реально провёл такой... допрос, чтобы понимать, в чьи руки он отдаёт это. — И отдал? — Да. Мы получили такой абсолютный эксклюзив с этой историей. И она стала таким как бы рефреном, потому что большая достаточно запись. Нет, конечно это страшно, но когда ты видишь сотни мёртвых людей и трагедию, которая разворачивается прямо у тебя на глазах... Потому что мы там нашли героя, это было уже через несколько дней после цунами. Погибла девушка, а у них была какая-то безумная любовь. Год что ли встречались и вот поехали перезимовать, ребята из Питера. Перезимовать просто на Пхангане. Ой, на Пхангане... На Пхукете. Вот. И... И она поехала к своим клиентам в этом дорогом отеле, я даже помню, как называется, — «Голубая лагуна». Он сделан таким вот образом, что вода там прям втекает, и вокруг вот эти домики. Пятизвёздочный, софителевский. Просто рассказать клиентам о программе. И вот именно в эти 10 минут, что она там была, пришла эта хрень, эта волна, и она исчезла, а он её искал. И случайно на нас наткнулся. Потому что у него с английским было не очень, и ему нужна была помощь. И мы сначала... Я эту историю иногда рассказываю студентам как некий такой этический кейс. Погибло не так много русских в этой истории. Это 2004 год. Все жертвы были, естественно, известны. И за их родственниками, которые приезжали, началась настоящая охота, отвратительная. Приехали все эти корреспонденты федеральных каналов, совали им микрофоны, требовали каких-то... Типа, с вопросом: «Что вы сейчас ощущаете?» Ну а что они ещё могли спросить? Я видел, как там женщина плакала. Я прямо совсем не хотел вот это всё делать. В следующий момент появился этот Володя, который просил в каком-то центре помощи пострадавшим: не могли бы мы ему помочь что-то перевести? Я ему говорю: да, давай, хочешь — мы тебя возить будем. И мы ему стали помогать. И реально несколько дней мы ничего не снимали, а просто с ним ездили по этим страшным моргам, в которые буддистские монастыри были превращены, где просто на льду лежали тела. Ну и фотографии ещё. Страшные, раздувшиеся на жаре трупы. Мне жутко, что вода и солнце делают с человеческим телом. И, в общем, он искал. Но он врач. Он достаточно хладнокровно относился, но он сам при этом был абсолютный обрубок. То есть видно было, что он действительно потерял любовь и половины его нет. Ну а в какой-то момент я просто начал это... Я, так, не спрашивая... А-а, нет, спросил. Говорю: «Ничего, если мы снимем, как ты тут ходишь?» Он говорит: (безразлично) «Да... снимайте». Он, конечно, наверно, понимал, что есть некие правила игры: мы помогаем — теперь и ты помоги нам снять кино. В общем, мы сделали этот фильм. И получился он довольно мощным. Не знаю, есть тут моя заслуга или нет. Просто это такое, знаешь, реалити... шоу... Страшно прибавлять слово «шоу» к этому. Вот. Как бы... ...человека, который по-настоящему на твоих глазах страдает, который потерял самое дорогое, что у него есть. И всё это, мне кажется, подняло это до высот какой-то античной трагедии. Помню, что Эрнст назвал это лучшим телевизионным фильмом года. Вы общались же с ним потом? С героем. С Володей? Да. Продолжаем общаться. — До сих пор? — Ну, мы давно не виделись, но... Как сложилась его жизнь? Ну, по-моему, он сейчас достаточно успешно занимается тем, что строит больницы. — А-а! — Вот. И по-моему, в личной жизни у него тоже в конце концов всё наладилось. Но он вообще такой тонкий, интересный человек. Очень... ...тонко внутренне организованный. Как пришла от него смска, в которой я почувствовал в какой-то момент некий сарказм: «Поздравляю с фильмом». «Видел хорошие рейтинги». Я понял, что всё-таки что-то он такое чувствовал по отношению ко мне неоднозначное, но в конце концов мы с ним подружились. Он приходил, когда мы показывали в Питере «Путешествие из Петербурга в Москву», со своей девушкой новой. Ты поехал в Таиланд снимать вообще другое. — Прям совсем другое по настроению. — Секс-туризм. — Да, про секс-туризм.

Правда ли, что когда цунами случилось, тебе позвонила Татьяна Миткова со словами: «Андрей, с вами случилась большая репортёрская удача». Журналистская. Да, правда. Как ты эти слова воспринял тогда? Правда ли, что когда цунами случилось, тебе позвонила Татьяна Миткова со словами: «Андрей, с вами случилась большая репортёрская удача». Журналистская. Да, правда. Как ты эти слова воспринял тогда? Сначала я ничего не понимал, потому что мы были вообще в Паттайе. Потом когда мы всеми правдами и неправдами добрались до Пхукета... И я всё это увидел. Это была какая-то совершенно кошмарная ночёвка в отеле, который стоял на возвышении. И, соответственно, часть людей там спала... А-а, ну да! В общем, когда мы проехали туда... Ночь полная, потому что электричество везде вырубило; справа абсолютно безмятежный Индийский океан, который уже успокоился к этому моменту, с идеальной лунной дорожкой, а слева — эта первая береговая линия, можешь представить, с магазинчиками, со всей этой мишурой туристической, и всё это просто... И там пальмы вот так вот корнем вверх, какие-то джипы торчат из верхних окон просто вставленные туда, воют собаки, ночь. И мы идём на свет — мы понимаем, что там кто-то есть. Пришли. Там был отель. Какой-то дорогой достаточно отель, где перепуганные, заплаканные люди спали на полу так вот сбившись. У них у половины кто-то погиб, потому что отель сам на возвышении, но те, кто купался внизу, тем крышка. Это же было такое время, 9 утра, когда всё это произошло. Мы спали на земле, прислушиваясь... Я конечно... Ну и потом, всё это как бы... Какая это журналистская удача? Это, в общем, конечно, нужно быть совсем бесчувственным человеком, чтобы... Я не про Миткову. Она этого не видела. Чтобы мне так подумать — что это удача. Вот. Давай объясним тем, кто не понимает. Люди были в воде. Цунами моментально поднялся? То есть люди были в воде, на горизонте что-то появилось, пришло... Не совсем так. Теперь все это знают, что когда вода вдруг уходит, настолько, что ты видишь рыбу, водоросли, которые там всегда... То есть она вдруг отступает. Никто же этого не знал. Всем показалось, что это какой-то такой странный природный эффект. Дети бросились собирать какие-то ракушки. И вдруг... Это вот первый предвестник. — Дальше она обрушивается... — Через сколько? Какие-то доли секунды. — А, не минуты даже? — Нет, не минуты. Ты не успеваешь уже убежать, если ты попал вот сюда. А дальше она просто идёт таким мощным потоком, снося всё. Она была на самом деле не такая уж и высокая. Не с многоэтажный дом. Просто она очень мощная. Она такая, что заносила корабли на верхушки пальм, вот эти рыбацкие. И она на несколько километров ушла вглубь. Но у тех, кто были вблизи, шансов спастись не было. (музыкальная заставка) Я правильно понимаю, что бюджет твоих фильмов «Профессия — репортёр» был $10 000? Я ничего не знаю про бюджет своих фильмов во времена «Профессии — репортёр», потому что я просто говорил, что я хочу туда, туда, туда. — «В Перу на аяуаску». — Да, да. — И чё, всегда были деньги на то, чтобы..? — Мы могли позволить себе очень многое. Ну да, мы летели в Перу, снимали очень странный фильм про трипующих... Богачей? Да это не богачи. Это какие-то айтишники, начитавшиеся Кастанеды, которые взяли и решили жахнуться аяуаской. Это какое-то очень странное кино, оно прошло с каким-то очень низким рейтингом, но в интернете у него есть свои поклонники. То есть ты просто любую... Ты понимал: «Есть интересная тема, и даже если она в Австралии — лечу». «У канала будут бабки». Ну, про Австралию я не думаю, но 30-минутный фильм в «Профессии — репортёр»... — Надо понимать, что мы всё-таки выходили в прайм-тайм. — Да. Суббота, вечер. Но там я помню, что фильм... «Части тела». Про каннибалов? Нет, не каннибалов. Про бодимодификаторов. Про людей, которые подвешиваются, разрезают себе язык, делают дырку в голове. Вот. — Реальная дырка в голове? — Реально дырка в голове. Мы снимали... Одна английская аристократка, леди Аманда, — мы ездили к ней в поместье возле Оксфорда. Потом мы летели... — И у неё дырка в башке? — Да. Потом мы летели в Америку снимать чувака, который делает эти дырки в голове и вообще является таким главным... У него был сайт три... трипэн-ком, по-моему. Прости, а леди Аманда, она зачем это сделала? Надо понимать, что это был конец 60-х, начало 70-х, время всяких психоделических экспериментов и революций. Она съела ЛСД и сама себе просверлила башню. И сняла это на видео, кстати. — Дрелью? — Да, да. И сняла это на видео. Изумительная, интеллигентнейшая, настоящая породистая англичанка. А ты смотрел в эту дырку, или она заросла? Когда мы все к ней приехали и гуляли по её фантастическому саду, она говорит: «Вам не кажется, что в нём есть что-то чеховское?» (усмехается) «Chekhovian». (усмехается) Но она классная. Классная. Прости, а ты смотрел в дырку, или она заросла кожей или заделана чем-то? Не посмотрел, нет. Она там вот так вот заделана бинтиком? Я смотрел у других, её — не решился. Мне показывали дырки другие герои. А до мозга прям? Ну, делается трепанация. Просверливается дырка. Дальше она зарастает кожицей.

Но дырка остаётся. — И он продолжает жить? — Ну естественно! Они прекрасно продолжают жить. Это как бы лечит от депрессии — ну, они в это верят — Но дырка остаётся. — И он продолжает жить? — Ну естественно! Они прекрасно продолжают жить. Это как бы лечит от депрессии — ну, они в это верят — и повышает кровяное давление, соответственно, ты более бодр, и у тебя мозг работает лучше. С их точки зрения, это вполне какие-то научные данные, но, естественно, этого никто не делает, они для этого летают в Мексику, где доктора мексиканские с радостью... — Гринго. — ...гринго сверлят за доллары черепушки. Но это одна из историй. Их там было несколько. Потом я полетел к Самппе, Самппа фон Сайборг, в Тампере, в эти края. Он вгоняет тефлоновые какие-то импланты в черепушки, ну, тоже под кожу. А-а, это рога получаются! Да. Ну, всякие штуки такие делает. Он такой бодимодификатор. Я же это начал рассказывать потому, что ты говорил: 30 минут — а сколько передвижений! То есть мы себе реально ни в чём не отказывали. Это было какое-то золотое время НТВ. Я понимаю, что это безусловно было напрямую связано с ценами на газ и нефть. И «Газпром» был чуть ли не самой дорогой компанией в мире. Интересно, на каком месте он сейчас. Всем казалось, что этот праздник будет вечным. Ну и мы конечно это страшно эксплуатировали в своих интересах. И получались классные фильмы! Я, кстати, считаю, что «Части тела» — один из моих лучших «Профрепов». Мы с тобой это вспоминали. Девушка в «Путешествии из Петербурга в Москву». — Собственно, у Радищева в этом месте... — Да. ...бабы румянились и обслуживали путников. Там бани какие-то были. Он об этом говорит с осуждением, надо сказать, — тут его либерального запала не хватило, чтобы их как-то пожалеть. Ну и поразительным образом именно в этом месте, ну, на тот момент на трассе М10 стояли девочки. Это было рядом с Вышним Волочком. Ты их по рации искал. — Я по рации спрашивал у дальнобоев... — Где они стоят. — Да. Естественно. Потому что кто как не дальнобои знает, где они стоят. С ней, кстати, такой был... Поскольку ты говорил, что мы и про профессию будем говорить. Такой, знаешь, важный для меня был этический выбор. Мы её сняли, заплатили ей деньги. Она попросила. За её время. Вот. И она ничего мне не сказала... Она рассказала эту историю про то, что она это делает потому, что у неё дочь и мать. — (Дудь) Сын. У неё сын. — Сын. И мать. (Лошак в фильме) Есть какая-то цель, зачем вы это делаете? (женщина) Ребёнка надо поднимать. При этом она ещё работает на официальной работе, получает где-то в магазине 6 500 рублей. И она пытается поднять семью. И она мне ничего не сказала про «лицо закройте». Вообще ничего. И как бы... У меня был этот выбор. И конечно же мне дико хотелось показать её лицо и её глаза, потому что они... В них вся русская боль была? Если ты помнишь, в конце я её спрашиваю: «О чём вы мечтаете?» И она через паузу говорит: «Забыть это всё поскорее». И вот этот момент, конечно, мне... Ну то есть это было настолько сильно! Нет, это всё вошло в монтаж. — Я заблюрил ей лицо просто. — А-а. Я побоялся ей разрушить этим жизнь. Сколько раз тебя звали в телек после ухода? Ну, какое-то время ко мне проявлял интерес Эрнст. Мы с ним что-то обсуждали. Но, мне кажется, последние лет семь я оттуда вообще не слышу никакого движения. И, честно говоря, было бы странно, если бы после всего, что я про это наговорил (смеётся) и написал в своих постах в «Фейсбуке», они проявляли ко мне какой-то интерес — они же не мазохисты. Что ты думаешь об Эрнсте? Он крутой или нет? Ну слушай, странно... Я никогда не работал с Эрнстом. У меня было с ним пару встреч. Я не так много о нём думаю. Ты с Путиным тоже не работал никогда, а говоришь про него много. (Лошак смеётся) Но Путин реально, мне кажется, влияет... Хотя и Эрнст, наверно, тоже влияет на нашу жизнь. Нет, ну это человек, с которым ты можешь разговаривать на одном... — Очень влияет! — Очень влияет, да. (усмехается) Человек, с которым ты можешь разговаривать на одном языке. И этим он конечно принципиально отличается от того же Путина, с которым, мне кажется, у меня нет вообще ни одной общей темы. Человек, который как раз стремится к максимальной экспансии. И это, мне кажется, как раз тот случай, когда это сыграло немного дурную шутку с ним. То есть? К этой ли экспансии он стремился? Ну, как бы... Не знаю. Ну то есть то, во что превратилось телевидение... Но ты не считаешь его злодеем? Понимаешь, вот что важно сказать про Эрнста: я, возможно, стал тележурналистом благодаря «Матадору». — Программе, которую Константин Эрнст вёл. — Да, которую делал Эрнст. Для меня это был глоток свежего воздуха: какие-то новые миры и всё, что он там рассказывал и как он это делал, — это было для 92 или 91 года, или 93, абсолютно революционно. Может быть, 94. Ну, я был студентом. (прокашливается) Вот. И он действительно был тогда очень крут. И он сейчас, наверно, крут. Но просто то, что я вижу, — это не круто. (музыкальная заставка) Когда ты видел, как люди агитировали за поправки, ну, известные, как ты к этому относился? Ты всегда осуждаешь или нет? Хм-м. Да. Ну, за исключением, наверное, известного случая из недалёкого прошлого, когда Чулпан Хаматову реально просто... — Доверенное лицо Путина в 2012 году. — Да. Когда её заставили это делать, насколько я знаю эту историю. Вот. Реально угрожая тем, что просто сейчас лишат финансирования, перекроют кислород и всё, а за ней фонд «Нужна помощь» и дети больные раком. Ну, это отвратительно. Это абсолютно мафиозное поведение: «мы тебе дали денег — значит ты нам обязана».

Так государство не должно себя вести, особенно в отношении благотворительности. Они вообще просто должны давать деньги детям, болеющим раком, Так государство не должно себя вести, особенно в отношении благотворительности. Они вообще просто должны давать деньги детям, болеющим раком, а не помогать фондам, которые собирают деньги у людей на это. Ну и да, тогда было какое-то большое осуждение Чулпан среди демократической общественности, был какой-то такой в её адрес хейт, она, я знаю, пережила это очень тяжело. Я считаю, что это несправедливо, но когда совершенно благополучные, процветающие актёры, театральные, эстрадные, спортивные и прочие деятели топят за вот это всё, я не нахожу никаких слов в оправдание и осуждаю это безусловно. Ну то есть я не понимаю... А ты не допускаешь, что они могут так чувствовать? Что они действительно могут в это верить? Ну, про некоторых из них я даже знаю, что вроде как они так не чувствуют. — Ну, насколько я знаю. — Откуда ты знаешь? Есть личные знакомства, пересечения. Кого-то из них я сам знаю. — И они это делают потому..? — Я просто не хочу называть фамилии. Да, и зачем-то они это делают. Я уверен, что никто с пушкой у виска не стоит. Да и даже каких-то там суперблаг, я думаю, им не предлагают. Не знаю, почему люди это делают. Правда. Мне кажется, поскольку мне эта логика непонятна, зачем люди так делают, я не могу на это ответить. Но мне, кстати, всегда было интересно понять эту логику. Это то, что называется «обыденность зла», — как это всё прорастает. Мне кажется, что именно из-за таких компромиссов оно и может вот так вечно существовать. Пока люди идут на это. То есть ты считаешь, если бюджетника заставляют, то он должен рискнуть работой? Бюджетник, наверное, нет. Нет, я не могу ничего вменять человеку, у которого это реально вопрос жизни и смерти и вопрос выживания. Но мы с тобой говорим о других людях. Там ещё есть другое, ещё более трагичное продолжение. — Там в конце появляется Мохнаткин. — Там Мохнаткин. Конечно. У Мохнаткина была «теория чёрной дыры». Он говорил, что Россия, он ещё в середине 90-х сформулировал, — это чёрная дыра: она всё забирает и ничего не отдаёт. Да-да, жуткая фраза... Как ты к ней относишься? ...не лишённая, к сожалению... Скажем так, Мохнаткин, ровно за две недели до выхода этого фильма, так что я успел это вмонтировать, его сажают на 4 года строгача. Пожилого человека, который плюнул в полковника МВД, выйдя выражать, в соответствии с Конституцией, своё мнение на площадь. Его посадили, и поскольку он крайне неуживчивый человек... Он правда очень неуживчивый. Он переругался со всеми правозащитниками, со своими женщинами многочисленными. В общем, такой был, знаешь, колючий человек, такой... ершистый. И конечно же он тут же зацепился с администрацией на зоне, и он просто не вылезал из ШИЗО. Над ним там постоянно как-то издевались. А он упёртый! Упёртый. И в конце концов на него завели дополнительное дело — опять он кого-то там оскорбил. Вот. Второе уголовное дело. Его должны были по этому делу этапировать на суд, и какие-то они не принесли бумажки. А он отказывался ехать. Из СИЗО уже. И в общем, его там страшно избили. — (Дудь) И сломали позвоночник. — Вертухаи. Да, сломали позвоночник. Это действительно была очень серьёзная травма, которую они отказывались признавать. Очень долго не лечили, потом... И завели ещё одно уголовное дело. Там у него было два уголовных дела параллельно. В общем, ему ещё накинули срок. Он отсидел с этой больной спиной, вышел и уже практически не вставал. И умер вот месяц назад, даже меньше, в муках. В общем, человек реально в эту чёрную дыру заглянул, и она его сожрала, понимаешь? Но... Не знаю. Я с этим взглядом в себе стараюсь бороться, потому что это очень непродуктивный взгляд, не оставляющий никаких надежд и лишающий тебя мотивации что-либо делать. Если ты так считаешь, то ты или, как Мохнаткин, как герой, идёшь в эту чёрную дыру на заклание, жертвоприношение, или ты что-то пытаешься изменить, потому что ты веришь, что в этом есть смысл, или валишь отсюда. Я считаю, что что-то можно изменить, поэтому я в целом оптимистично смотрю на Россию, как ни странно это прозвучит. (музыкальная заставка) Финальное перед блицем. Ты счастлив сейчас? Ты знаешь, это такая категория... Я не... Я вообще не уверен: точно ли я знаю это чувство? Оно же очень короткое. У меня никогда не было такого, что я счастлив и это длится какое-то... Это какие-то приступы счастья. И к счастью, я их испытываю. Время от времени. — Даже сейчас? — А почему «даже»? (смеётся) — Пару лет назад у тебя вышло интервью с Катей Гордеевой. — Ага. Я помню свои ощущения. Я помню, что читал его в такси, на заднем сидении, на телефоне, а не ноутбуке, и я помню, что мне после него стало так грустно, потому что там от тебя веяло такой раздражительностью, разочарованием в окружающем мире и безнадёгой, что я тоже помню, как я открыл окошко подышать. Я прям очень загрустил в этот момент! Чё-то, видимо, да, не в лучший момент Катя взяла интервью. Правильно ли я понимаю, что сейчас всё лучше? Слушай, во-первых... — Я просто боялся приехать сюда... — Да? Я боялся приехать сюда и застать тебя в таком же состоянии. (Лошак смеётся) Я объясню, почему я боялся, да. Да я понимаю, что это смотреть никто не будет. Н-нет, не поэтому. Но сейчас другое состояние? Просто те два дня, что мы провели, всё по-другому.

Да, но, во-первых, у меня появился сын — это офигенный антидепрессант. — Вот... — Тогда он, по-моему, тоже был. — Только-только, наверное? — Да, да. Да, но, во-первых, у меня появился сын — это офигенный антидепрессант. — Вот... — Тогда он, по-моему, тоже был. — Только-только, наверное? — Да, да. Ты сейчас опять скажешь, что я инфантильный бумер и не знаю ничего про современную молодёжь, но мне кажется, что это поколение, которое называют «поколение Z», зумерами, мне кажется, что оно правда получилось совсем неплохим — по крайней мере, гораздо лучше, чем другие. Я это обнаружил, наверное, на съёмках «Возраста несогласия». В тот момент. Это 2017 год. Для меня это было реально открытие. И это, скажем так, сбавило градус пессимизма. И это реально вселяет надежду. Неважно, сколько это продлится и что с ним станет дальше, — сейчас я вижу, что это другие люди и они хотят другой жизни, в них есть... Знаешь, нет ничего более безнадёжного, чем молодёжь нулевых, вот та, которую стадами сгоняли перекрывать Ленинский проспект и свозили в Селигер, и они там топили за власть, ну просто не задумываясь, просто потому, что им обещали: «классно потусуетесь», «зачёт получите» или просто «потусите в Москве». Света Иванова как символ всего этого. (кашляет) — И всё-таки сейчас... — Света из Иваново. Света Курицына из Иваново, да, пардон. И всё-таки сейчас это совсем другие люди. Понятно, что не все они такие. Но они появились, и они реально другие. И с ними интересно разговаривать. Это люди, задумывающиеся не только о том, как зачётку получить или классно потусить, а они задумываются о будущем. Они правда реально, мне кажется, гораздо более осмысленные. Собственно, «Возраст несогласия» был весь построен на том, что маленькие ребята говорят совершенно здравые, разумные вещи, а взрослые их за это пытаются наказать и несут полную хуйню. Вот. То есть какой-то перевёрнутый мир. Это вот интересный такой парадокс, который, мне кажется, свойственен сейчас именно России. Потому что когда учителя тебе несут ахинею полную, позорную какую-то, враньё какое-то страшное заливают тебе в уши, а ты им... Просто там было много аудиозаписей их разговоров с учителями, которые пытались их как-то напугать, ну, потому что к ним приходили товарищи из центра и говорили, что надо провести работу: «У вас тут на митинге люди замечены». И они это всё тут же выкладывали в интернет. Всё это конечно выглядело так жалко и неубедительно. Ну и мне кажется, что в конце концов сила-то в правде. А правда — на их стороне. Они-то не врут. А вот эти взрослые товарищи, к сожалению, врут. Я никогда так не делал. Я редко делюсь впечатлениями о гостях во время записи, но я не могу это не сказать. Так вышло, что когда я учился на журфаке, ты был прям моим кумиром. Более того, есть один факт, я думаю его можно огласить: у тебя был в какое-то время недолгий роман с моей одногруппницей, и когда я знал, что «она мутит с Лошаком!», у меня было ощущение, что она мутит с Суперменом. (Лошак ухмыляется) И так вышло, что с тех пор, как я учился в универе, жизнь уже прошла долгая. И куча людей, на которых я смотрел в профессии, они с тех пор скатились в полное говно и творят совершенно чудовищные вещи. И то, что ты остаёшься человеком, которые не продал жопу, ты не представляешь, насколько для меня это радостно. — Спасибо тебе большое! — Спасибо. Спасибо, Юр. — Ну... — Но ещё будет блиц! — А-а, окей-окей. (музыкальная заставка) В какую страну поехать первой, если никогда не был за границей? Англия. Очень дорого — и получить визу, и съездить. Блин, оттуда всё, вообще всё вышло. Так уж получилось. Павел Дуров или Марк Цукерберг? Сложно, сложно. Ни к кому я не испытываю из них большой симпатии. Но, наверно, меньше антипатии испытываю к Цукербергу, как ни странно. Почему у тебя антипатия к Дурову? Ну, не антипатия... Мне просто не очень нравится тот образ, который он создаёт, — вот этого такого... Владеет умами людей... Ну то есть он вроде такой благородный борец за то, чтобы отключить их от матрицы. Но на самом деле, мне кажется, он сам тоже их подключает. Мне не нравится вот эта закрытость и ощущение... Когда я делал про «ВКонтакте» и про Дурова, я столкнулся с тем, что реально это некая секта и эти люди не разговаривают с обществом — только в виде неких стейтментов, которые Дуров иногда выдаёт в «Инстаграме» или в «Телеграме». Их всё меньше и меньше. Несмотря на то, что их очень мало и они очень крутые — очень крутые! — мне не нравится то, как они себя позиционируют, как они общаются с миром. В некой ультимативной форме. Как будто они знают лучше всех, как надо. На кого сейчас нужно учиться выпускникам 11 класса? На айтишников, на компьютерных инженеров. «Намедни» или «Профессия — репортёр»? Всё-таки «Намедни», потому что это та программа, где я состоялся как журналист и где, собственно, я благодаря Лёне очень многому научился. Потому что «Профессия — репортёр» — это уже было свободное плавание. А там мы очень многое от него получили все. Парфёнов или Картозия? Всё-таки конечно Парфёнов. НТВ до «Газпрома» или современный «Ютуб»? «Ютюб». Москва или Россия? Россия. Сколько тебе будет в 2036 году? Блядь... Шестьдесят... три. А сколько тебе было в 1999-ом? Двадцать шесть. Или 25? 26. И финальное: в чём сила? Ну, на самом деле, мы это уже проговорили. Сила в правде. Ну то есть сила, наверно, много в чём, но безусловнов в правде сила, и я верю в то, что она всё-таки восторжествует. А правда существует? Да. Мне вообще смешны все эти, знаешь... Когда мы говорили с Кристиной Потупчик, она постоянно пробрасывала что-то про «постправду». Мне это... Это как «новая искренность». Мне не очень понятно. Есть искренность, есть правда. Как это может быть постправда, доправда? Это очень удобная как раз стратегия всяких кремлёвских медиа, вот этих бесконечных фабрик — навести максимально тень на плетень, замутить воду так, чтобы вообще ничего не было видно. Типа, «нет правды, все врут». Или есть какая-то постправда. Да ни хера подобного. Есть правда. То есть я тебе или вру, или нет. (музыкальная заставка) Конкурс! Что ты готов подарить нашим зрителям? Ну, надо сказать, немногое. (смеётся) Из каких-то запылившихся призов у меня есть немного бракованный приз. На какой-то домашней пьянке его уронили. Это был приз GQ «Человек года». За 2005 год, кажется. У него отвалилась одна буква. Теперь это «Q года» — А-а! — Вот. Ну слушай, это отличный артефакт! Но только с автографом, хорошо? (Лошак смеётся) Конкурс. Можешь коротко сказать, почему ты так и не решился пойти в «Ютуб»? Не придумал? Мне кажется, просто после того, как там уже вы все и вы все очень классные и крутые, надо придумать чё-то несколько отличное, [*«что-то совершенно необычное»] something completely different*. Но пока я это не придумал. И поэтому меня ещё здесь нет. Если ты не против, мы провернём ту же штуку, которую проворачивали с одним из твоих учителей, Леонидом Парфёновым. Мы осенью 2017 года, у него не было ещё тогда Ютуб-канала, предложили ему его завести. И конкурс был: придумайте классное название для канала Леонида Парфёнова. Там в итоге выиграл один вариант, но он всё равно сделал название «Парфенон» — его предлагало много народу. Он это сделал, вряд ли читая комментарии, но всё равно. Придумайте название, как мог бы называться Ютуб-канал Андрея Лошака. Варианты надо оставлять в прикреплённом комментарии, чтобы не мешать людям обмениваться впечатлениями о выпуске, именно в прикреплённом, и не надо предлагать вариант «Кыштымский карлик». — А то, мне кажется, его предложит много народу. — «Московский карлик». Кто предложит самый прикольный вариант, тому и достанется это покоцанное напоминание о... — Былой славе? — ...той тележурналистике. Нет. О том телевидении. — Андрей, спасибо тебе большое! — Спасибо, Юр. (финальная заставка)

Ad Х
Ad Х