🏠

Марков – как живет русская провинция / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Марков – как живет русская…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Всем привет! Герой выпуска, который вы сейчас увидите — один из главных фотографов России. Дмитрий Марков — вы можете его знать по вот этому обалденному Инстаграму, а полтора года назад он появлялся у наших коллег из «Редакции» — уже много лет исследует Россию за пределами больших городов. Делает он это максимально глубоко, интегрируясь в сообщество, которое редко попадает на радары большинства из нас. При этом, уже став звездой своего ремесла и проводя выставки в Нью-Йорке, Париже и Риме, он продолжает жить в Пскове, очень древнем, но очень скромном русском городе. Планируя этот выпуск, мы договорились с Марковым о следующем: он знакомит нас с некоторыми своими друзьями не из Москвы и не из Петербурга. Мы приезжаем к ним в гости, общаемся, узнаем новое и этими знаниями делимся с вами. Этот выпуск — не попытка объять все проблемы, все особенности и всю боль нашей страны. Этот выпуск — наше путешествие по двум регионам, не самым цветущим, но и не самым запущенным, и попытка понять на их примере, как живет Россия сегодня. (быстро выдыхает) Вперед! (хлопок) (музыкальная заставка) — Ты же злишься, когда про тебя говорят: «Дмитрий Марков фотографирует непарадную Россию». — Ну это просто уже немножко… …подзаебало, ну назовем своими словами. Да слушай, я не знаю. Я считаю, что я фотографирую простых людей, которых большинство… …у нас в стране. Да, иногда есть какие-то сюжеты непростые, но это отчасти связано с тем, что в принципе у нас все непросто. Отчасти это связано с тем, что это часть социальной работы, в которой я занимаюсь. Но по большому счету, если так посмотреть, я все-таки снимаю то, что называется «средняя температура по больнице». Просто обычных жителей и обычные ситуации. Обычные места, которые возникают… Автовокзал какой-нибудь в каком-нибудь райцентре — это обычное место, которым пользуются вообще все. Ну а если там кто-то больше привык видеть торговые центры там или… — …или Шереметьево B. — Да, да. Не факт, что… …что там находится средний уровень. (усмехается) Средний уровень — вот он, на автовокзале. В спальных районах. — Ну я считаю, что Дима делает величайшее дело. Вынести на, скажем так, гламурную московскую тусовку провинциальную Россию — это великое дело. Потому что это как раз работает на сокращение этого разрыва между столицей, между жизнью столицы, мира столицы и жизнью России, потому что этот разрыв как ни крути есть. — Да слушай, какая гламурная тусовка? Все, блин, родом из этих панельных пятиэтажек. — У всех в анамнезе это есть, так что… — Во-первых, не все, Дима. Некоторые там родились все-таки, есть и такие люди. Некоторые уехали туда настолько давно, что просто забыли, как это есть. Ты находишь… …ходы в такие места, куда даже не всем местным путь-то открыт. То есть какие-то сообщества, какой-то узкий спектр, вот такой вот взгляд с такой стороны, когда просто проходишь мимо и не замечаешь — Дима замечает. — А эта дистанция между Москвой и Росиией — она большая? — На мой взгляд, да. Она большая в том плане, что… …Москва на освещение тратит больше, чем Псковская область на здравоохранение, например. Ну просто когда ты начинаешь вот такого рода вещи сравнивать, да? Стоимость там положенной плитки и стоимость содержания всех детских садов всего региона. Когда это сопоставимо или когда плитка оказывается на несколько порядков дороже, например, ты понимаешь, что вообще-то другие проблемы, правда. То есть, ну, расскажите москвичу, что есть зарплата 3400 в месяц. 3400 в месяц. — А чья это зарплата? — Это сельские почтальоны так получают. Им минимальную ставку делят на три или четыре части, потому что у них неполный день занятости или что-то такое, и платят им 3400 в месяц. — Россия. Она какая? — Ну, разная. Ты знаешь, мне сложно это сказать словами, вот как-то сформулировать. Слова все неизвестно… Ну, вечно… …уходят куда-то не туда, все приходим вот к этим вопросам «Кто виноват?», «Что делать?» — Ну это важные вопросы. — Важные вопросы, но у меня нет на них ответов просто. А с картинками все же немножко по-другому. Ты там можешь сформулировать какие-то такие сложные, тонкие вещи, исходя из своего опыта, из опыта людей, которые на это смотрят, и… «Какая Россия?» Ну вот если посмотреть мои фотографии в большом объеме — ну вот я там пытаюсь это сформулировать, но это не то, что можно сказать словами. Это скорее такое, на уровне ощущения. (Дудь) — Прекрасная Камчатка! С недавних пор для нас особенный регион, и к новостям оттуда мы относимся с особенным интересом. Один из последних удивительных инфоповодов — на Камчатке решили создать Министерство счастья. Официально оно будет называться Министерство благополучия и семейной политики, ну а в сокращенной версии, которую используют сами чиновники — Министерство счастья. Когда об этом стало известно, все сразу же вспомнили великую антиутопию Джорджа Оруэлла «1984». Там тоже было Министерство счастья, или, в другом переводе, Министерство любви. Я читал ее еще в студенчестве, и она меня, как любого молодого человека, впечатлила. И вообще, это важная книга для факультета журналистики.

Но вот другую известную книгу Джорджа Оруэлла, «Скотный двор», до недавнего времени я не читал. К счастью, есть Storytel, с помощью которого можно решить эту проблему. Но вот другую известную книгу Джорджа Оруэлла, «Скотный двор», до недавнего времени я не читал. К счастью, есть Storytel, с помощью которого можно решить эту проблему. «Скотный двор» — это сатира на революцию 17 года, на тоталитаризм, на диктатуру, только там не люди в героях, а животные со скотного двора. Не знаю, в курсе вы или нет, но Джордж Оруэлл привнес в язык человечества очень много понятий и терминов, которыми мы пользуемся ежедневно. Это и «Большой Брат», «холодная война», «новояз». Еще есть одна фраза, которую вы наверняка слышали. «И тут Вениамин впервые изменил своим правилам и прочел Кашке, что написано на стене. Одна-единственная заповедь. Она гласила: Все животные равны. Но некоторые животные более равны, чем другие». Кстати, для фанатов Оруэлла. В Storytel-е впервые на русском языке «Дневники» Оруэлла. Двадцать шесть часов записи. Ну и если приложения Storytel у вас до сих пор нет, вот несколько причин, почему его нужно немедленно скачать себе на телефон. Огромное количество контента на русском и английском языке. Если не знаете, что послушать, в Телеграме есть специальный Storytel-бот, который поможет подобрать что-то органичное и интересное. Куча удобных технологичных примочек: разные скорости воспроизведения, режим сна, возможность загружать книги на телефон и слушать в офлайне. Ну а если вы не только слушаете, но и пишете, то для вас будет полезен раздел Storytel Hub, куда любой желающий может загружать свой контент в аудио-формате. Интересный контент теперь есть не только в приложении — Storytel запустил свое онлайн-медиа «Жизнь в историях» — познавательный блог про литературу и все, что ее окружает. Оформить подписку на Storytel можно по ссылке в описании. А если вы решите сделать это на год, то сейчас это можно сделать особенно выгодно — со скидкой в 42%. Ныряем туда, оформляем подписку на Storytel и помним: даже таких, как я, он делает чуточку умнее и образованнее. Вперед! (Дудь) — Так… Все, нет больше дороги, да? — Да, кончились вот они… (Дудь) — Мы реально с асфальта сворачиваем на песок, потому что песок лучше? — Ну он помягче. — Это, блядь, как, на хуй? (машина сигналит) (машина сигналит) — А-ха! А-ха! А-ха! — Ехали мы, ехали… Но малышечка моя чуть-чуть сползла. Вроде как нормальная обочина была, а оказывается, песочная немножко. (Дудь) — Не скрою, когда мы задумывали выпуск про тебя, мы не думали, что найдем тебя в этом месте. Как ты здесь оказался? (Марков) — Ну знаешь, я тоже не думал, что я здесь окажусь. Как бы когда… Таких планов-то не строишь. Вообще как бы я здесь уже второй раз. Ну да как бы — у меня есть проблемы с употреблением. Иногда они просто принимают такую форму, что уже не в состоянии сам справиться. Приезжаем сюда. Я пять раз был в больнице, там снимали ломку. Потом снова выходил — употреблял. Ну здесь просто находишься в таком, терапевтическом сообществе, в изоляции, тебе помогают, и это как-то помогает в себя прийти немножко. — Ты заторчал, да? — Да. — Что это? — Вообще как бы у нас здесь не принято называть… произносить названия веществ, знать суммы денег и говорить о нераскрытых преступлениях, чтоб не сделать присутствующих соучастниками. Ну… героин, метадон. В общем, расписание, как мы живем. Понедельник–пятница, суббота–воскресенье. — ПХД? — Парко-хозяйственный день, это глобальная уборка, которую мы делаем раз в неделю — вообще как бы мы убираемся каждый день, с утра — влажная уборка, вечером — сухая. Но ПХД — это когда мы двигаем кровати, все там тщательно убираем, намываем с мылом, и так далее. — Ты говорил, что в воскресенье у тебя по расписанию мытье туалетов? — Тут как бы есть дежурства, которые каждый день они ставятся, да. И в воскресенье какое-то я на туалетах стоял. — А-а. — На самоизоляции сейчас очень много людей вообще слетело, потому что… Ну как бы когда ты в процессе в рабочем, как-то все это… …помогает, ну… …сохранять чистоту, а когда… …все обрубили, никуда не уехать, и ты сидишь дома два месяца… И, в общем, да, я немножко засвистел. (Дудь) — Когда эта проблема тебя коснулась? — Вообще впервые? — Да. — Пф-ф-ф… Лет в 18 наверное. — Где ты тогда жил, в Подмосковье? — Да, я тогда ушел из дома и жил как-то с друзьями. Ну знаешь, это такая тоже, типичная история вот этих всех подмосковных районов. В моей компании все употребляли, и это как бы было вполне таким естественным для многих времяпрепровождением. — Ты рассказывал, что у Ярославского вокзала все малолетки лежали… э-э-э… …унюханные клеем? — Ну да, я помню вот эти 90-е годы, когда мы ездили в Москву, это было прям… Посмотри фильм «Дети "Ленинградского"» — я вот не могу до конца досмотреть, ужасный фильм. Там иностранцы приехали, из Нидерландов, по-моему, и снимали всех вот этих вот «обдышек». Там дети 11-12 лет. Ну, то есть, постоянно… Ты не помнишь этой ситуации? — Когда ты идешь на Комсомольскую по этому переходу большому… — Ага. — И они прям по бокам там сидели все. С пакетами. — Я вот здесь вот живу. — Высоким пацанам тесновато.

— Ну ничего, справляются. — Реабилитация не должна быть комфортной. — Слушай, вы не спите здесь, да? — Нет, это я не сплю, просто это связано с… …веществами, которые я употреблял. Представляешь, как… Сейчас же рано еще светает, — Ну ничего, справляются. — Реабилитация не должна быть комфортной. — Слушай, вы не спите здесь, да? — Нет, это я не сплю, просто это связано с… …веществами, которые я употреблял. Представляешь, как… Сейчас же рано еще светает, и вот ты лежишь, не можешь уснуть, Я считал на этих подвесных потолках черточки больше одного сантиметра. Ну, то есть, потому что как бы да… Во время отбоя ты не можешь выйти, ты должен… — Вместо овец, да? — Ну да. — И сколько их там? — Ну вот надо мной самая насыщенная, там порядка трехсот черточек. Трехсот пятидесяти. — Это же просто жесть. — Это жесть, да, и ты не можешь… Когда уже… Когда уже, ну… …сигнал на подъем, и ты уже… Восемь часов лежать в потолок смореть. — А что тело при этом чувствует? — Как из ваты сделано? — Это ужасно. — У тебя сливается один день, другой — День сурка как будто наступает. При этом, ну, тебя… — Ну представляешь — не спать. Это кукушка уже начинает ехать. — Да. — Терапевтично, это называется «перелом на сухую». Потому что когда ты под препаратами это все проходишь, ну, не ощущается ценности вообще как бы вот… …м-м, как бы это сказать-то… — Под препаратами тебя влегкую выводят. — Ну да, влегкую выводят, и тебе просто там потом легче сорваться, потому что ты не понимаешь, до чего ты дошел, да? В каком состоянии твой организм. — А когда так не поспишь пару дней, то… — Пару недель. — Пару… недель? — Недель, вот я две недели не спал. Ну то есть я вырубался в сутки… В двое суток, может, 15 минут — я сознание терял. Ну… А потом все, встаешь — и дежурить. — Мое удивление, которое в общем рассеялось после выпуска про ВИЧ, но… все эти истории — героин и метадон — они до сих пор доступны? — Они до сих пор в ходу? — Конечно, конечно. — Мне казалось, что это из прошлого, что эта история из 90-х. — Ну как бы да, сейчас конечно популярны другие наркотики, и даже вот здесь, у нас в центре, половина наверное ребят молодых… …уже заехали с… …проблемами… …вот этих современных китайских наркотиков. — Спайсы и соли? — Спайсы и соли, да. — Вообще там ужас просто что происходит. Очень много сейчас, ну вот… …ребят выздоравливающих, у которых большой срок чистоты, и… Напрямую сказать, героинщики, когда вот они выздоравливают, набирают большой срок чистоты, они как-то очень неплохо социализируются и встраиваются в жизнь, а с этими солями, там прям… Ну, я реально видел ребят, которые за полгода употребления получали психиатрический диагноз типа шизофрении. И это уже была точка невозврата, уже как бы невозможно… — Просто потому что он долбил? — Ну потому что да, ехала крыша просто, натурально. — Ну вот здесь у нас кухня. Здесь склад ШК. — ШК — это шеф кухни, там находятся продукты питания и все остальное. — Ага. — Кухня… — Обрати внимание. — Самый большой замок здесь именно где склад продуктов. — Ну да. Тут на самом деле есть еще правила дома. Своевольный заход на кухню — 50 гербов. — Герб — это… — Местная валюта? — Нет, это такой абзац текста, очень большой, который необходимо написать от руки в случае, если ты проштрафился. — А «100 своеволий»? — А, ну это изречение, что «Своеволие — это путь к употреблению», то есть тоже надо 100 раз написать, если ты залетел. — Учитывая, сколько муки мне достает любое заполнение от руки документов, я понимаю, что это — серьезное наказание. — Ну да. — Кухня. — Ну здесь мы готовим еду. Готовят еду сами резиденты, у нас нет повара просто, мы меняемся как бы по дежурствам. Вот сейчас тут идет у нас приготовление. — Ты готовишь сам? — Я в прошлый раз когда был, на прошлой реабилитации, да, я готовил что-то, но это не мой конек. Так что… (усмехается) Я лучше обратно на туалеты. — Кино типа «Реквиема по мечте» здесь легко могут показать. — Ну конечно. Ну, «Реквием по мечте» здесь как бы каждый смотрел, ну, дома. Все понимают, о чем он. Ну и в принципе события «Реквиема по мечте» у многих были в реальной жизни, поэтому фильм смотреть особо как бы смысла нет. — «Реквием по мечте» ты когда посмотрел? — Когда он только вышел, когда это там, 2000 год, что ли, 2001. — А ты к тому моменту уже употреблял? — Ну да. — Слушай, а я когда посмотрел, у меня было полное ощущение, что если такое кино показывать в школе, то это будет очень полезно. Ну в том смысле, что количество людей, которые захотят так же дать себе по вене, оно резко сократится. — Это слишком романтический взгляд? — Видишь ли в чем дело… Вот смотри, как у меня было там. Не знаю, 17-16 лет. Мы там курим анашу, да? И себя не считаем наркоманами, потому что есть какие-то ребята, которые жрут таблетки, а мы этого не делаем. Ну то есть мы хорошие. Проходит полгода. Мы едим таблетки. И думаем: «Ну ладно, есть которые колются, а мы-то как бы нормальные». Проходит еще полгода, мы колемся. И рассуждаем: «Ну ладно, мы-то не воруем, не тащим из дома…» Ну и так далее. И понимаешь, каждый раз ты себе намазываешь на то, что как бы ты не плохой, тебя это обойдет, и так же, как в «Реквиеме по мечте», ну что там… Такие вот яркие картинки на самом деле как бы, ну… Никто же не хочет становиться наркоманом с ампутированной рукой вот на старте, да? Все думают, что как бы, у… У тебя будет какой-то особый путь, тебя эта ситуация как бы не затронет, и ты… Понимаешь? А потом — бац! Тут знаешь, очень хорошо на группе один парень сказал… Он говорит: «Вот опять как бы ты где-то там… …в спальном районе, ты там бегаешь, рыскаешь, тебе надо вот это все получить, тебя уже как бы подкумаривает, и ты вот ходишь, ночь, и думаешь: «Сейчас какие-то хулиганы выскочат тебе череп проломят».

И потом — бац! Ты понимаешь, что единственный как бы вот, ну, маргинальный элемент сейчас — это ты сам». И вот когда это осознание приходит, оно, знаешь, всегда обескураживает. И потом — бац! Ты понимаешь, что единственный как бы вот, ну, маргинальный элемент сейчас — это ты сам». И вот когда это осознание приходит, оно, знаешь, всегда обескураживает. — Ты фотограф-звезда. Ты один из главных русских фотографов прямо сейчас. Но при этом ты продолжаешь жить вот этой жизнью, которая у тебя была с детства. Ты не можешь вырваться из этой среды, про которую ты обалденно рассказываешь, но частью которой ты тоже стал, как я понимаю. Почему? У тебя же вроде бы есть все для того, чтобы хотя бы в рехабы не заваливаться. — Слушай, ну смотри. Я вырос в семье, у меня отец-алкоголик. Ну ты представляешь себе — с детства наблюдать… вообще как бы с пеленок, да, отца в употреблении постоянно. Ну как ты думаешь это повлияло на мою картину мира? Ты сейчас как сказал? Что я «стал частью»? Да я ни фига не стал — я был этой частью. Просто удивительно, что откуда-то возникла фотография, поскольку отец у меня слесарь. Мать работала швеей на фабрике, и… Фотография эта, в общем-то, непонятно вообще она откуда взялась. — Ты сейчас выходишь. Мы хотим провести с тобой некоторое количество дней. Насколько ты в себе уверен относительно того, что ты… что наши встречи не будут срываться? — Э-э, ну… — Слушай, я много где как бы облажался по жизни, но вот в профессиональной моей деятельности вроде пока косяков особых не было. Так что я думаю все нормально. — То есть наши договоренности будут тебя мотивировать и сдерживать. — Сдерживать. — Меня вообще как бы фотография… Если бы я не фотографировал, мне кажется, я бы… …разделил печальную участь всех моих соупотребителей с детства. Как ты понимаешь, они мертвы все уже. Ну или в тюрьме. Все-таки фотография, она меня мобилизирует и держит, и… Хотя как бы консультанты здесь говорят, что это то же самое употребление, просто в более такой, щадящей и неразрушительной форме. — Мы в Порхове. Это небольшой городок в Псковской области. В 80-и километрах от Пскова. — Ты здесь жил, да? — Да, я тут провел лет пять наверное. — Не во Пскове? — Да, именно вот здесь вот. (Марков) — Это… Короче в 2007 году я приехал волонтером в детский дом, в лагере работал, и в общем после этого как-то так я прикипел к местной жизни очень, что остался. И работал вот несколько лет в организации, которая занимается ребятами из детского дома для умственно отсталых детей, вот мы сегодня заедем в мастерские, где выпускники трудятся. (Дудь) — Это была школа когда-то? (Кудрявцев) — Да. — Что с ней потом произошло? — Школу закрыли, как это бывает в деревнях, в глубинках. — Потому что некому ходить в нее? — Да, под конец, последний год когда она действовала, в нее ходило порядка десяти человек. Потом ее закрыли, выставили на аукцион. И наша организация ее смогла выкупить. — Так, и что здесь сейчас? — Здесь находятся интеграционные мастерские, которые принадлежал благотворительной организации ПРОБО «Росток». На сегодняшний день здесь столярная мастерская, свечная и бумажная. Это места для занятости ребят, наших подопечных, у которых есть диагнозы умственной отсталости. — Для того, чтобы они интегрировались в какое-то ремесло, в жизнь, есть вот такие мастерские. — Да. Для того, чтобы они обучались, и у нас среди подопечных есть сложные ребята, которые необучаемы. Но в то же самое время они приходят и что-то делают. Вот сейчас лето — они подгребают траву за бригадой, которую скосили. Они там сидят, что-то разукрашивают. И… …с многими ребятами у нас заключены трудовые договора. Мы же их в конечном итоге обучаем полноценной самостоятельной жизни, социализируем в общество. Несколько лет назад было принято решение им платить за это денежку, чтобы они понимали, что их труд тоже стоит денег. Это поделки вот Андрея. Андрей — это один из первых наших подопечных, у которого есть проблемы со зрением, он очень плохо видит. Но в то же самое время вот он делает вот такие штуки, будучи почти слепым. Но это к тому, что в принципе все, при своем желании, у нас все заняты. — Андрей, а почему такие штуки? Почему автоматы? Нравится военная тема? — Ну это просто образцы, потому что у меня отец сам военный был. Но он мне не объяснил. — Ты сам дошел? — Да. — А-а. — Ну постоянно смотрел… всяческие боевики смотрел постоянно, вот и оттуда копии. — Ага. — И там уже понеслось у меня в голове. — А зрение у тебя какое? — Ну сейчас очень плоховато… — Ну он тебя не видит. — Ты меня не видишь? — Только образ. — Нет, вижу конечно. Но очень слабовато. — А, и ты несмотря на это вот такие вещи делаешь? — Ну да. — Ну ты красавец. А рисунки твои? — Да. Я могу ощущать руками предмет, даже в темноте. — А вот это кто? — Ну я когда-то смотрел фильм «Гладиатор». — А-а. С Расселом Кроу который, да? — Ну да. (Дудь) — Ты же тоже детдомовский? (Кудрявцев) — Да. — Со скольки лет ты там? — С восьми. — Почему ты там оказался? — Мать с отцом разошлись. Поехали… Жили в Локнянском районе Псковской области. Поехали с матерью в Новосибирск.

И она меня оставила в Москве на «трех вокзалах». — Как оставила? — Не знаю. Просто оставила на «трех вокзалах». И она меня оставила в Москве на «трех вокзалах». — Как оставила? — Не знаю. Просто оставила на «трех вокзалах». В какой-то момент я понял, что я один. И все. — Сколько ты там провел один? — Я не знаю. — Ну это неделя, две, месяц? — Я думаю около месяца. — Ага. — Потому что сотрудники тогда еще милиции пытались бежать. Помимо меня еще был парнишка. Мы убегали. Я с бездомными людьми… Я помню на… Среди этих бездомных был музыкант. Вот он там… что-то они пели, играли. — В переходе. — Да. — А мы танцевали. — А, и какую-то лавеху за это получали. — Да. — Ну как бы там… Живя на вокзале, я никогда не испытывал чувства голода. Постоянно был сытый. — Там есть что перехватить? — Ну да, постоянно. — А в детдоме? — Испытывал ли чувство голода? — Да. — Испытывал. — И у тебя никого не было кроме матери, которая бросила? — Ну и отец. — А-а. — Который остался в Псковской области. — Ага. — Потом, спустя наверное год, мне сказали, что он погиб. — Про маму ты слышал? — Про маму… …первый раз услышал, учась в 9 классе. Что она нашлась в Новосибирске. Я не помню, сколько времени… …назад, ну лет наверное 10, первый раз нас законтактировал Дмитрий. Он ездил туда в командировку. — Дима Марков? — Да. — У меня был адрес в личном деле. И Дима ездил туда к ней. И, ну, как-то тоже не сложилось общение. Я пытался наладить. Мне уже было на тот момент лет наверное… — Больше двадцати. — 19-20. Спустя… пару лет назад, когда я уже занимался своей сиротской недвижимостью, в архивах… …вылезло такое, что я не первый ребенок, меня… Номер телефона был, я позвонил узнать. На что получил ответ: «Не твое дело». И номер телефона по ходу сменился. — А «не твое дело» от мамы. — Да. — Ну вот, как бы ни пытался… — Она не хочет. — Ну да. Контакт не пошел. — Ты понимаешь почему? — Нет. Ну человек такой. Ну, мне кажется, просто нет… …у нее никакой ответственности, что ли. Не знаю. — Это Сережа. — Серега, привет. — Здравствуйте. — Наш художник. — Как дела? — Нормально. — Это Маша из «Маши и медведя»? — Да, мультик такой был. — Есть. — Мне нравится. А вам нравится? — Мне не очень. Мне больше «Фиксики» нравятся. — Видел «Фиксиков»? — Я понял какие. — Это где всегда какие-то технические проблемы. — Ну это Шайба, Болтики, я тоже смотрел. — Да. — Я просто много нового узнаю, у меня очень плохо с физикой. — Тоже могу нарисовать… — Да? — …этих физиков. — Фиксиков. — Фиксиков. И это будет просто разделочной доской, да? — Да-да-да. — А потом что, лаком будут покрывать ее? — Потом лаком покрываем. — А ты будешь это делать? — Я буду делать, я тоже лаком покрываю. — Ну то есть покроется и все, она высохнет, и можно потом будет на этом хоть салат резать, хоть колбасу. — Да-да. И можно, ну, куда хочешь их. Такой подарок сделать хороший. (Дудь) — А где они живут? — Живут в наших квартирах сопровождаемого проживания. У организации есть… …четыре квартиры сопровождаемого проживания, в том числе есть квартира пробного проживания, где… Вот в этих квартирах четырех ребята живут под круглосуточным наблюдением с воспитателем. — Ага. И когда мы понимаем, что он может жить самостоятельно, мы ему даем возможность, шанс попробовать пожить самостоятельно в нашей квартире. Там за ним присматривают, разумеется. Но уже не круглосуточно, а просто раз в неделю приходит социальный педагог. У нас есть своя социальная служба, в которой работают социальные педагоги, и в принципе всех наших подопечных, даже тех, которые живут самостоятельно, которые от государства получили квартиры, все равно наши социальные педагоги их сопровождают, потому что наши ребята полностью самостоятельно жить не могут. — Почему ты вернулся? — Ну наверное захотелось взять какой-то перерыв в физической работе, в водительской. — Это твое основное место работы? — Да. — Ты живешь в Порхове? — Да. — И работаешь в деревнях, которые рядом? — Ну в которых находятся объекты организации. — Да. Очень странный тупой вопрос, но все равно. У людей, которые будут смотреть, он возникнет. И круто, если ты сможешь сформулировать. Зачем ты этим занимаешься? — А кто? Ну… кто? Кто будет этим заниматься? Потому что этим надо заниматься. Я очень долго работал за деньги, и сейчас у меня… …очень хороший возраст, в котором можно уделить наверное… …несколько лет жизни… …чтоб вот работать для души, для себя, для ребят, для других. — Это не про деньги история? — Нет. — У тебя есть зарплата? — Да. — Ты можешь ее назвать? — 20 тысяч. — Тебе хватает, чтобы жить? — Да, и очень сложно перестраивался. Ну были, есть какие-то заработанные ранее деньги. Очень сложно было перестроиться, когда ты получаешь зарплату 20 тысяч, а по банковской выписке смотришь, что расходы 40 тысяч. Как бы понимаешь, что так нельзя, так не надо, надо как-то это… Но все равно можно! Если это выстроить — рацион питания выстроить, какие-то свои необходимости. Ну я не озвучиваю зарплату, которую я ранее получал. Ну потому что эта разница в пять раз, она… …конечно… …у людей там… Близкие друзья, которые знают, что работал за эту сумму, а переехал на эту, все конечно немножко в недоумении. — Последние годы работы в Москве у тебя зарплата была сотка? — Ну около. Плюс-минус, плюс подработки, плюс какие-то вещи — да, сотка выходила.

— И твоя стратегия: поработать так пару лет, а потом? — Уехать либо уже здесь так и остаться. Ну приезжал я вообще изначально на два месяца. — И твоя стратегия: поработать так пару лет, а потом? — Уехать либо уже здесь так и остаться. Ну приезжал я вообще изначально на два месяца. — На месяц? — На два месяца. — А остался? — Потом случился карантин… — Ты понял, для чего он переехал? Человек был помощником галериста. Модного концептуального московского художника. А тут он вернулся в районный центр. — Ну вот мы насколько говорили… Более в этом какой-то поиск себя, ну… …своего там истинного места. Какой-то момент с тем, чтобы оглянуться назад, посмотреть. Не знаю, в свое время переезд в деревню на меня тоже очень благотворно повлиял. В отличие от жизни в Москве. Ну опять же, знаешь, может быть действительно есть… Я думаю так, что есть этот опыт, позитивный опыт жизни в провинции. Вот именно в этом спокойном каком-то режиме. Меня вот он прямо не отпускает. Я после этого не смог уже в Москву обратно перестроиться. Хотя казалось бы, я родился… ну, мне более привычный большой город, чем… …чем Псков, да? И чем уж деревня тем более. Да, я не понимаю, почему многие люди, особенно сейчас, когда… …на удаленке — почему они продолжают оставаться в Москве, а не переезжают в какой-нибудь… …в какой-нибудь город… Ну я не знабю там, города Золотого кольца, или же наоборот куда-нибудь ближе к югу, или же еще что-то. Я, блин, за то, чтобы города развивались. Потому что не может это до бесконечности продолжаться. Потому что не может один город — ну три города, два притягивать к себе вообще все, а в остальных как бы… …нехватка денег, врачей тех же, ресурсов. Всего, да. — А корабль твой? — А, да. — Ну слушай… — Это я сам рисовал. — Ну корабль просто ништяковый. Как тебе эта терапия помогает? — Ну, конечно, напряженно. Потому что голова работает как компьютер. — И тяжело, да? — Да, вообще-то да. Особо в воображении. — Ты сам как интерпретируешь все эти «калаши» и винтовки? — Ну истерика, из телевизора. В принципе, это наверное не только про наших ребят, но и вообще — здесь смотрят только русское кино и слушают русскую музыку. А что другое? Из наших русских фильмов… Когда по телевизору показывают только русские сериалы, которые связаны с войной, ментами и прочим. И вот… Мне кажется, это вот… …прямой перенос информации в свои поделки. (Дудь) — Что самое проблемное в русской провинции? — Отсутствие работы. — Ее нет? — Да. Либо она очень низкооплачиваемая, и… …да. Наверное не отсутствие работы, а очень низкооплачиваемый и тяжелый физически труд. — Есть понимание, почему так? — Ну, так просто заведено. Это… ну, тут средний уровень такой. — Заведено в России или заведено в мире? — В России, я думаю. — Ну просто в других странах за подобные вещи те же фермеры… Они получают на уровень больше и живут чуть по-другому. — А что с ней потом происходит? Это подарок будет или?.. — Ну это я… …буду продавать, не знаю. — А-а-а. — Я тоже работаю. Чтобы деньги… ну… — Чтобы деньги были? — Да. — А сколько тебе лет? — Ну мне сейчас 36 пока что. — Я еще был в интернате, еще вот там вот, в интернате, ну… Был в интернате еще. Потом сюда приехал. Там плохо потому что было. Сюда приехал. — А там плохо было? — Да, плохо было. — А что именно? — Ну там… не то. Не хочу говорить, но… — Обижали? — Да, плохо было, там было… Ну здесь лучше как-то, тут нормально. — А может мы купим у тебя, нет? — А, ну как хотите. Какую вам это… можете выбрать. — Слушай, мне нравится очень вот эта. — Прям… — С рыбкой. — С рыбкой, да? За сколько продашь нам? — Ну я не знаю. Я-то первый раз потому что здесь работаю. — Так. — Тут… — Тут продают, одну доску продают. — Дим, мы можем купить, нет? — Можете. — Можем? За сколько? — Двести. — Двести рублей. — Да. — Все. — Могут ли они когда-нибудь самостоятельную жизнь начать? — Нет. — Так не бывает. — Бывает, и… Но все равно какая-то… все равно поддержка нужна. Наши ребята… …очень, очень верят людям, и как-то не ждут каких-то вещей… У нас были случаи, когда цыгане обманным путем изымали порядка ста тысяч рублей из накопительных средств. Такие тоже истории есть. И как бы они втираются в доверие и могут что-то вынести, украсть, забрать. И этого, ну… Это просто вот… — А забирать есть что, потому что за время в детдоме копятся какие-то деньги. — Да. — Ну вот сейчас те ребята, которые у нас работают, даже ребята, которые работают в бригадах по благоустройству, которые считаются в принципе самостоятельными — у них есть у всех социальный педагог, который многим ребятам распределяет их… Ну вот у них есть пенсия, есть зарплата. Распределяет эти деньги: дает там N-ную сумму на питание, к ним приходит раз в неделю, дает деньги на питание. Несмотря на то, что они живут самостоятельно. Там походы в поликлинику, походы по каким-то своим бытовым делам, что-то оплатить — они тоже делают в сопровождении социального педагога. — Ты как-то говорил, что худшее место, в котором ты оказывался, это Манхэттен. (смеется) — Ну оно не то чтобы худшее, оно… — Место, в котором тебе было неудобно, — Да. — …непривычно — это Манхэттен. — Ну вообще да, и в Париже мне тоже было не по себе. На каком-то мероприятии нас знакомили с местными… фотографами-журналистами, утром, мы сидели, там бранч был, или завтрак, или что-то такое. Меня попросили… Мне что-то сказали и показали на салат. Я подумал, ну знаешь, как бабушка: «Че ты сидишь? Ешь давай».

Я взял его и начал есть послушно, а меня просили передать его. Это было… очень неловко. Ну я не понимаю, как себя там вести. А в Мурманске или я не знаю, где, Я взял его и начал есть послушно, а меня просили передать его. Это было… очень неловко. Ну я не понимаю, как себя там вести. А в Мурманске или я не знаю, где, в Сызрани, мне все понятней. — Был ли момент, когда ты понял, что все не зря? — То, чем я занимаюсь, нравится тем, что я вижу результаты этой работы. Ну, каждый раз. Я вижу, зачем это надо. Я когда иду, точнее, еду на своей машине по городу и я вижу, что наши ребята идут по своим делам, несут пакеты с едой купленной, я понимаю, что это круто. Я понимаю, что то, что они инвалиды — от этого никому не плохо. И они должны жить в обществе. Это видно, это результат. Это результат всей организации. Я в организации, значит это и часть моего труда. (музыкальная заставка) — Ты помнишь спрашивал еще на «ребе», будет ли что-то за нашу поездку, что тебя удивит? Вот я думаю, что эта встреча тебя точно не оставит равнодушным. (Дудь) — Слушай, а ничего, что я мороженое «Радуга» ел сегодня? — Вообще по фигу. — Не пропаганда? — Вообще по фигу. (смеется) — Тогда супер. А куда звук кстати будем цеплять Денису? Вот это вопрос. — Звук, слушай, сейчас придумаем. — Звук… Знаешь, я один раз видел украинское ток-шоу, и там парень решил сэпатировать и вышел, ну, по торсу, — Ну-ну-ну. — …без футболки. — И ему на сосок прицепили звук. — Блядь, сексуально. — Да. (смеется) — Меня зовут Дэн, представляю экстремальное силовое шоу «На пределе». Люблю хардкорные тренировки с экстремальной начинкой. — Начинкой? — Начинкой. — Ты отсюда. — Псковская область, город Порхов — родом да, из города Порхова. — Ты здесь родился и вырос? — Родился и вырос, абсолютно правильно. — На кого ты учился? — Да десять классов образования. — Да? — Да. — А че делал после них? — Работал. — В армию ходил. — Конечно. — Где ты служил? — Север. Север, Мурманская область. — Когда ты увлекся вот этой историей? — У-у-у, все это было достаточно… — Дай угадаю. Ты посмотрел фильм с Александром Невским. (смеются) — Разгадал, да? — Конечно же нет. Как все это было. Было все это плавно, то есть с детства спортом занимался. У меня всегда было влечение к спорту — была легкая атлетика, карате. Потом все это перетекало в… работу с тяжестями, железом, потому что был дрищом вообще, хотелось немножко поправить себя, изменить, меня это вообще напрягало. Все это шло, шло, шло, влюбился в какой-то хардкорный тяжелый спорт мужской, да? Все это двигалось. Задумался, посмотрел подобные экстремальные шоу. «Блин, — думаю, — прикольно ребята делают». Мне не хватало экстрима еще большего то есть. И все это шло, ехало, шло… На следующий день утром проснулся, пошел за гвоздями, начал гнуть гвозди, начало получаться, вязять. Потом работу с трюками на шею начал делать, и разнообразная работа пошла с камнями, андеграунд всякий, неудобные предметы. — Че молодежь здесь делает? — Возраст какой? — Ну вот твой возраст, 25 лет. — 25… — Вкалывает на «серой» работе, есть время — бухает, отдыхает. Ну отдых этот такой вот… На природе пивка попить, полежать. — Ютубчик посмотреть. — Ну да. Тебя глянуть, че там выпустил нового? — Что твой заработок сейчас? — О таком заработке говорить даже стыдно и страшно. Может прихватить сердце. Ну это 20, в пределах 25 тысяч рублей. — А что ты делаешь? — Это универсальная работа в строительном магазине. — Мастер на все руки. — Разнорабочий. — Абсолютно верно. — Ты на свадьбе выступал пару дней назад. — Ну да. — Да-да, тяжелое было выступление. — Сколько тебя стоит выписать туда? — В зависимости от заказчика. Различные выступления, заказчики, условия, то есть ну… 4-5 тысяч. — Если Даню будем женить, ты приедешь выступать? — Приеду, да, только не за 5 тыщ рублей. — Давай. (Дудь) — Тормози, все, мы поняли. Ты сильный, ты сильный. — Вот это след от лопаты, да? — Наверное да. — Нет, два-то наверное, от лопаты. — Я бы так погнул ее, интересно? — Конечно, это легко, она пластмассовая. (звуки усилия) — Помнишь, ты шоколадку пытался открыть? — Почти, да. — У тебя просто зверь — хозяин, а ты Барсик, да? А ты Барсик. (Дудь) — О чем ты мечтаешь? — Мечтаю… У меня сейчас на данный момент цель — создать самое клевое шоу. То есть вообще самое клевое в России, возможно и вообще, в принципе… Чтобы в нем было, грубо говоря, динамические подъемы, то есть поднятие тяжестей, нестандартов, неудобных тяжестей. Есть такая тема — я ее называю «суициальный атлетизм». То есть это экстремальные трюки с большим риском и опасностью для здоровья. Те изометрические хулиганства, деформация стали, ломание предметов. И еще есть… Это эти все дырочки надо закрыть, в которых я еще не достиг результатов. И еще хочу добавить акробатики в свое шоу, то есть это сальто с гирями, ходьба на руках, в зубах — гиря. То етсь разные моменты. Постоянное развитие, развитие, развитие. И еще ставить шоу именно как шоу — то есть добавить какого-то фаера, может быть девчонок голых, в принципе по фигу. Ну клево должно быть. Красивое шоу, оно должно быть клевым. Брутальным, клевым, драйвовым.

— Чего тебе не хватает для этого сейчас? (выдыхает) — Наверное пока еще приходится работать на обычной работе. То есть надо сейчас избавиться от работы… — Ага. — Маленько деньжат, и дергать. Развиваться и дергать. — Чего тебе не хватает для этого сейчас? (выдыхает) — Наверное пока еще приходится работать на обычной работе. То есть надо сейчас избавиться от работы… — Ага. — Маленько деньжат, и дергать. Развиваться и дергать. — Я так понимаю, тебе нужен человек, который помог бы все это организовать. — Было б круто, да, конечно да. — Некий продюсер, который бы… — Да-да, это было бы вообще фантастически, это как сказка была бы, да, это было бы сказкой. Вообще идей много как бы, я горю огнем, но… Сложновато пока, но я все равно все сделаю. Досигну любой ценой, в любом случае. — Псковский Иван Поддубный… Он же тоже мечтает вальнуть? — Слушай, я так понимаю, у него больше мечта в цирк, и неважно, где этот цирк. — Если этот цирк будет… — …в Костроме? — Если он будет… А сейчас кстати много таких вот цирков, которые ездят из одного города в другой. Я думаю вполне он в такой бы вписался бы. (Дудь) — Мы сейчас едем по русской провинции и показываем, как она живет. Как она живет? (Дэн, со смехом) — Серо. Живет серо, серо. — А почему серо? — Ну потому что безработица. — Так вроде ж с колен поднялись? — Думаешь? Стоят, мне кажется, все еще. — В чем проблема, как думаешь? Почему так? Почему страна с ресурсами, богатая… — Проблема, я считаю, во власти и в самих людях. Сами люди ждут от власти какие-то шаги, то есть человек должен сам что-то предпринимать в первую очередь. Ну и от власти тоже. Ну с властью… закроем эту тему, да? — Почему закроем эту тему? — Нет, ну можем продолжить… — Так, а почему закроем? — Ну, это не будет проблемой? (смеется) — Что ты про власть хотел сказать? (шумно выдыхает) — Все-таки шоу надо ставить? — Да, конечно. — Один вопрос только про власть. Почему даже такие чуваки абсолютно бесстрашные, как ты, когда речь заходит о том, чтобы поговорить про тех, кто управляет государством, они начинают робеть? — Ну, «робеть»… Потому что все закончится вот это. Весь драйв, кураж тогда сразу. — М-м. — Такая вот штука — чик. И там не будет шоу! Там будут черно-белые дни. С дерьмовой едой в окошке, и все. — Мне кажется, что редко люди задумываются о классовом разделении, как ты говоришь. Ну вот как бы есть где-то Москва, такой город — там много денег, все — а есть вот мы здесь… И никаких параллелей… …не проводят по поводу каких-то протестов или негодований даже. Сформулированных, каких-то минимальных их нету, потому что люди, ну… ну нечасто они вот эти вот причинно-следственные связи как бы отстреливают. Понимаешь? И многие, они себе представляют, что Москва — это далеко, это другой мир, другая жизнь. То, что это одна страна и то, что Москва как бы высасывает отовсюду все соки — ну, об этом редко думают. — Как думаешь, почему? Мне казалось, что это очень простые логические связи. — Я не знаю, мне кажется, что просто, ну, по большей части люди так озабочены собственным положением в моменте, да, вот здесь и сейчас, что не очень как бы у них есть вообще и ресурсы как бы вот анализировать происходящее. Да и какое… что от анализа как бы изменится? Слушай, анализ неизменно приведет к тому, что надо будет выходить и протестовать. Понимаешь? А люди не хотят этого. — Почему? Страшно? — Страшно, да. Все себя чувствуют, ну… Вот эти все присказки, которые уже, не знаю там… …всем надоели, что «А что изменится?», «А другие придут — тоже будут воровать», вот себя люди намазывают этой… …историей как бы, и она дает… …ну, освобождает от отвественности наверное. — Я же правильно вижу, как выглядит Россия сейчас? Ну вот в очень поверхностном взгляде, но так. Москва — королева, богатая, сытая, с людьми, которые не могут себе представить зарплату в 10-15 тысяч, поскольку на эту зарплату вообще не выжить в городе. И вся Россия, где зарплата в пятнашку даже не так плохо. — Да так и есть, да, ну и судя по всему большинство все устраивает. — Угу. — Я вот… Мне иногда тоже пишут, что вот, ну… Я вроде бы показываю вещи-то не… Ну у меня есть какие-то картинки… Вещи, ну или какие-то сюжеты у меня там опубликованные, ну, не критичные, без крайностей, без вот этой «социалочки», как говорят. И люди пишут: «О, где вы нашли это? Этого уже давно нет». И я в какой-то момент в статистику зашел, и у меня 50% всех людей в Инстаграме — это москвичи. Недавно я заметил, что…(ухмыляется) …чаще всего люди подходят с какими-то вот… …словами респекта по поводу моей фотографии, ну вот там последние пару раз было в вагоне-ресторане «Сапсана». — А в какой-то библиотеке там полуразрушенной… — …провинциальной. — Провинциальной, да, говорят: «Видим, как вы эти ваши гранты отрабатываете». — Гранты? — Да-да-да. — А, типа с ненавистью к России. — Да, что это вот меня там иностранцы наняли. Ну… Да, видишь, ну я это объясняю тем, что люди, которые находятся в более…м-м-м… у которых вот этот базовый вопрос с деньгами, с собственной реализацией, с работой решен — они уже начинают как бы смотреть шире, ну, смотреть дальше своего огорода на свой город, на свою область, на свою страну. А люди, которые сидят в этой библиотеке как бы, они, вот правда, не видят дальше этой штукатурки рухнувшей. (музыкальная заставка) — Расскажи как ты зарабатываешь.

— С некоторого времени у меня появился агент в Париже, хотя последние месяцы он мне не отвечает, и это меня уже немножко начинает тревожить, который занимается продажами. — Вот такой Инстаграм и агент в Париже — это звучит очень забавно. — С некоторого времени у меня появился агент в Париже, хотя последние месяцы он мне не отвечает, и это меня уже немножко начинает тревожить, который занимается продажами. — Вот такой Инстаграм и агент в Париже — это звучит очень забавно. — Нет, слушай, ну у меня есть красивые картинки как бы про русскую жизнь. И вообще, надо сказать, что я когда в Париже первый раз был там на выставке, мне столько раз там говорили про Толстого и Достоевского, что мне стало стыдно — я приехал и начал читать это все. Я понял, что у меня у самого огромный пробел с этим, с русской классикой. Нет, много очень людей, которые в начале прошлого века эмигрировали — ну не люди, а их там бабушки и дедушки, да? Но при этом они интересуются русской историей, культурой. Есть договоренности с некоторыми галереями, которые продают фотографии. Это какие-то приносит деньги. — Продают в смысле в большом формате? — Распечатанные, да. — Сколько это стоит? — Фотография стоит 600 евро, но из них порядка 70% уходит агенту, галерее и на налоги, и вот только процентов 30 я получаю как авторские. — Много в месяц продается? — Слушай, ну там как бы не то чтобы это продается регулярно. Есть продажи, когда есть какие-то выставки где-то там в Париже или в Италии, и вот на этих выставках есть какие-то продажи, но так это все потом аккумулируется, и я где-то там порядка там 35-40 тысяч в месяц… приносит. — Рублей? — Да. — Ну еще учитывай, что я давно перестал платить за поездки, как-то это, ну, или меня куда-то приглашают, или удается что-то с чем-то сочетать, ну, мне в принципе достаточно. — Сколько ты в месяц тратишь на жизнь? — Ну вот сорок. Ну пятьдесят тысяч в крайнем… — Ты живешь во Пскове? — Да, я живу в Пскове. — У тебя своя квартира? — Да, у меня несколько очень таких успешных выставок в Париже, я купил квартиру в Пскове. Ну ты понимаешь, что купить квартиру в Пскове… — Примерно 1,5 млн рублей. — Это не то, что купить квартиру в Москве, да, полтора. — Ну а съем квартиры там порядка 15 тысяч стоит. Прям хорошая квартира в центре. (Дудь) — Светлана. — Вы главная селебрити Пскова в последнее время, как я понимаю. — К сожалению. — И вы подруга Димы. — Ну да, друг. — Не, он говорил: «Светка, подруга». — Ну хорошо, я не то чтобы отказываюсь от этой почетной роли. — Нам хотелось с вами поговорить про провинциальную журналистику. Поскольку Светлану Прокопьеву вся страна узнала после того, как машина системы решила перемолоть ее за текст, где усмотрели экстремизм. — Экстремизм… пропаганда терроризма, берите выше. — А, пардон. (Светлана смеётся) До шести лет лишения свободы. Шесть лет лишения свободы просил прокурор. — Просил прокурор, да. — 500 000 рублей штраф… в итоге ограничилось этим. Когда шло дело Светы Прокопьевой, ты допускал, что она реально может присесть на шесть лет? Был момент, когда ты прям испугался? — Ну под конец уже, конечно, это было всё очень страшно. — Как со стороны выглядит дело Светланы Прокопьевой? Как то, за что можно привлечь любого журналиста в России. Любого. — Абсолютно верно. Абсолютно верно, и… для меня это дело развивалось как: «Ну нет, ну точно здесь уже всё сейчас остановится». То есть я думала: «Проверка началась?!» А нет, сначала были предупреждения Роскомнадзора. «Ладно, хорошо, их оштрафуют, но это же Роскомнадзор, оспорим. Что, проверка начнется? Да ну, не начнется. Проверка началась? Да ну дело не возбудят. Возбудили?! Ну уж нет, ну закроют за отсутствие состава в процессе следствия, что, не закрыли? В прокуратуру пошёл? Прокуратура закроет». Прокуратура вернула на доследования, вот-вот, говорю, вернула на доследование, доследовали — в суд. И вот это шло до самого конца. То есть когда прокурор заявила о том, что исправление возможно только в условиях изоляции от общества, и попросила шесть лет, я поняла, что логичный следующий шаг — это дать эти шесть лет… потому что все шло вот так вот, по нарастающей, потому что на каждом этапе это было абсурдно, нелепо и ненужно, вообще-то. И как бы тупо преследовать человека, который ни в чем не виноват, нифига не преступник так-то, я настаиваю на этом. — И вот люди будут смотреть… и думать: «Ну вот вы что-то говорите там про медиа свободные, все остальное… Но это же какая-то настолько всторостепенная проблема, когда у кого-то зарплата 3400. Насколько эти люди правы? — Первостепенно, для кого… для них? — Да вообще, для устройства жизни людей в России. — Ну понимаешь, если говорить о свободных медиа… И почему там они должны быть свободными, ну чтобы хотя бы иметь возможность об этом сказать, да. — Потому что… — О чём? — Ну о том, что есть люди, у которых зарплата 3400. Ну представь ситуацию, что есть такие люди, но у них даже нет возможности о себе заявить и мы не знаем о том, что такая ситуация есть; мы видим как бы как всё неплохо из телевизора… из окна московской квартиры, например, о том, что происходит на посте Псковской области… — То есть, по-твоему, между количеством холодных туалетов в России и свободными медиа… ну есть прям прямая связь? — Конечно, потому что без свободных медиа… Я еще раз говорю, ты не будешь иметь критического представления о ситуации в своей стране. Понятно, что государственные медиа не будут говорить про… рассказывать про ситуацию с туалетами, да, это «Новая газета» там будет три месяца собирать эту информацию, эти фотограции… Я, кстати, тоже запрос там получал от них.

— Ты фоткал? — Я не фоткал, я до этого участвовал, про печное отопление у них была точно такая же история, то что сейчас даже очень многие люди; я, кстати, вот уже не обвиняю их я думаю, что — Ты фоткал? — Я не фоткал, я до этого участвовал, про печное отопление у них была точно такая же история, то что сейчас даже очень многие люди; я, кстати, вот уже не обвиняю их я думаю, что действительно возможно, если ты живешь в Москве, если ты выезжаешь ну там в Европу, да? Или даже там в Сочи, и видишь мой инстаграм, ты действительно думаешь: «Кажется, что-то это фигня какая-то, ну то есть нет, такого же нету». И возможно, что эти люди не то, что они вот прям такие: «Ах, он сука, блядь, показал наши эти…». Возможно, они действительно думают, что такого нет. Возможно, они действительно думают, что это я ну на конспиративных квартирах снимаю, и судя по тому, что у меня много людей из моих подписчиков удивляются наличию автовокзалов в нашей стране — это говорит наверное о том, что у нас проблемы с объективным освещением жизни в России. «Псковская губерния» — это издание, кзоторое публиковало исторический материал. Материал, который про похороны… — Да. — Анонимные похороны псковских десантников, которые по сути стало доказательством того, что Россия участвует в войне на Донбассе. — Да. — Это было сделано под вашим руководством? — Да, как раз вот на те месяцы пришлось время моего главредства в этой газете. — Что происходило тогда в издании? Это же реально то, за что могут спрашивать и псковские десантники, и государство, поскольку это крайне важная тема. — Да, это было, конечно, тревожное время, на самом деле удивительно, что именно наш Алексей Семенов решил просто взять и проверить сообщение из ВКонтакте, которое тогда разошлось по всем соцсетям, но потом было опровергнуто, если помните, да, как началось; что Оксана Кичаткина, вот эта жена погибшего, разместила объявление, что вот в 11 прощание, похороны, приходите проститься. Все такие: «А! Вот оно доказательство», и потом тут же за место Оксаны выложили какую-то запись, что «Нет, вот мой муж жив, это был фейк, вот это все не то». Какой-то пьяный мужчина говорил, что он вот этот вот Леонид Кичаткин, никуда он не погиб. И все как бы выдохнули, а мы поехали проверить, Алексей Семенов, наш журналист, поехал проверить. Вот тогда, собственно говоря, это и началось. Тогда я помню были такие, знаете, тяжелые реально раздумья. Мы сейчас Третью мировую не подтолкнем, таким сообщением?… Ну правда, — Ох… — Потому что когда о войне не говоришь, ее как бы и нет, а мы сейчас скажем, что она есть. И вот это, что называется, до первой публикации. Как только мы это опубликовали, пошла просто работа и… к нам понаехали коллеги, к нам понаехали журналисты федеральных СМИ, которые тоже стали копать, тоже стали ковырять, искать эти же фотографии этих же могил, и стало гораздо полегче. — Ты как-то участвовал в этом? — Я присоединился в какой-то один момент, когда был инцидент с журналистами Дождя, которых там что-то гоняли по полям. — Говорили про то, что под Псковом много болот. — Много болот, да, я с Reuters ездил… Ну там был пишущий автор, и я фотографировал, снимали на… работали на кладбищах в Выбутах. — Когда федеральные журналисты уехали, они уехали, а вы остались жить в городе десантников. — Я тебе рассказывал о том, что одно дело, когда мы шли работать, на кладбище там дежурили ребята, по всей видимости, десантники, которые открытым тексом сказали: «Не дай бог ты пройдешь, тебе пиздец». Я с пишущим был, я понимал, что этот человек как бы завтра уедет домой, а я останусь, и мне точно наверное будет пиздец. — Ты прошел? — Да. — Но тебе не было пиздец. — Ну… это было так как бы «щекотливо», зато Лев Маркович потом как получил… — Издатель «Псковской губернии», политик Лев Шлосберг, на которого нападение потом было совершено. Сотрясение мозга, краткосрочная потеря памяти. — Его стукнули по голове, он лишился сознания, увезли на скорой в больничку. — А зачем вы это делаете? — Профессия такая. (смеется) Ну правда, вот этот вопрос был самым больным и самым острым как раз в то время: вот делать или не делать? И потом просто ответ пришел, что называется из учебника — ну конечно, делать, у тебя такая профессия. Ты журналист, ты распространяешь информацию, ищешь и распространяешь, все, дальше наша ответственность, извините, не идет, за последствия мы не отвечаем. Ну это как с дворника спрашивать: подмел улицу, что стало плохо или хорошо? Вот стали трещины видны на асфальте, негодяй… а под песком было не видно, например. Ну его работа — подметать улицу, наша работа — распространять информацию, все. — У тебя есть любимый русский фотограф? — Я сейчас как-то дошел то такого понимания, что все-таки фотографии — это средство, это не есть какая-то самоцель, это средство для того, чтобы сделать что-то. Интересны люди, которые для себя вот это что-то, главную цель как-то сформулировали. Вот я могу привести пример Леши Васильева, который мне близок и который однажды в интервью объяснил свою фотографию тем, что он хочет оставить картину своего региона — он якутский фотограф и снимает Якутию — он хочет оставить ее в истории. Мне кажется, это достойная цель.

Достойная того, чтоб посвятить этому какое-то время своей творческой жизни, а возможно и всю ее, достойная задача, и интересно за этим наблюдать. Достойная того, чтоб посвятить этому какое-то время своей творческой жизни, а возможно и всю ее, достойная задача, и интересно за этим наблюдать. Ну я и сам отчасти занимаюсь тем же самым, блин мечтаю, конечно, о том, времени, когда у других регионов России появятся какие-то, как это сказать… — Такие рассказчики. — …бытописатели, да? Потому что в каждом, блин, регионе есть столько всего интересного и самобытного. Меня иногда спрашивают: «А как вам вот южные регионы, а как вам северные?» А мне даже неловко, потому что я везде настолько все по верхушкам хватаю, как бы я не могу ничего сказать. А Леха, вот он как бы с Якутии, ну то есть он знает все там про культуру, про историю, занимается, вот сейчас делает съемку по якутский кинематограф, это вообще ну что-то настолько интересное и самообытное, да? И я вот думаю, что там пройдет 10, 20, 30 лет… У него реально будет багаж картинок, который войдет в историю, который будет в истории прям Якутии. Наши потомки по этому будут складывать свое впечатление вообще, вспоминать, смотреть как это было, круто же. (музыкальная заставка) Когда последний раз я ездил в Забайкалье, там толпа пацанов из коррекционного интерната просто разнесли там камнями и арматурой отделение полиции, забирали своего кореша, которого там в отделение посадили, разнесли отделение. — Пацаны из детского дома? — Да, и там все ломали головы над тем, что делать, потому что их не привлечь, они, ну, несовершеннолетние… ну и спускать тоже как бы такое. — И вы с ними общались? — Да, мы с журналистом там проникли вечером, когда уже вся администрация ушла, мы как-то через футбольное поле как-то пролезли, позвали старших и поговорили даже немножко. — Старшие в смысле вот из этих подростков? — Старшие, да, ну это 15, 16, 17 лет. — Это уже блатной разговор был? — Ну такой, да, слегонца, да, немножко. Нет, на самом деле у меня, что запомнилось, я думал они начнут пальцы загибать, дурачиться, но они достаточно так спокойно держались, вежливо я бы даже сказал, объяснили, что вот мол они перед этим пытались как-то бесконфликтно договориться, чтобы им отдали их кореша; и потом уже в качестве крайней меры там схватились за камни, дубины. Вот… минут 15, наверное, разговаривали о будущем, вообще о их жизни. И опять же это, еще раз скажу, наверное все-таки связано с регионом. Нигде кроме как либо там в армии, либо в преступности они себя не видят. — Это два главных социальных лифта? — Да, я думаю там… на Дальнем Востоке… короче, за Уралом — это действительно две возможности. — В армию их при этом могут не взять? Да, поскольку они из коррекционного интерната, там разные диагнозы у них у всех есть, могут не взять. Во многих случаях диагнозы можно снять, и мы нашим ребятам каким-то из коррекционки снимали; если нету взрослого, который возьмется, там волонтера или наставника, который потратит время, возьмет там личное дело, изучит все это. Если нету такого взрослого, то им самим сделать это практически невозможно, а социальные педагоги, люди, которые там приставлены это делать, получают за это зарплату — они как правило ничего не делают. Вот у тех, кто пролетают по… пролетают по армейке — остается криминал, ну или тихое бухание на пособие. Некоторые, знаешь там у кого жилье есть, собираются стаями по 5, по 6 человек. Все живут у одного, а остальное жилье сдают или продают. На эти деньги как-то существуют. — Забайкалье — это машина времени? — Ну да, там места есть, есть места, мне кажется, где 90-е не заканчивались. Я как-то ехал из Читы в Улан-Удэ и останавливался в небольших городах по железной дороге. Там есть такое место… Я в новости когда зашел, посмотрел, там каждый год убивают смотрящего какими-то изощренными способами. А последний раз его застрелили, потому что они напали на… вагон с военными ехал, военные, короче, ехали. И они что-то там напали по пьяной лавке а те, у них инструкция, они их застрелили всех. И ты читаешь вот это в новостях, и… там это норма. — И правду говорят, что вместо участковых и полицейских там смотрящий. — Ну да, да, ну наверно, если там про смотрящего столько новостей идет как бы, очевидно, что это функция, которая там достаточно важна. — Ты про таксистов еще рассказывал, что-то… — Нас вез пьяный таксист, в дымину пьяный. Этот эпизод даже наш пищущий журналист включил в репортаж, он дополнял описание места, куда мы направлялись. — И как, нормально себя чувствовал? — Знаешь, просто в такие моменты ты отпускаешь как бы, а что делать, пешком идти? Пешком выйти на улицу — не меньше шансов на какую-то трагедию. (смеется) Так хоть это быстро все пройдет. (музыкальная заставка) — Дима сказал, что вы друзья, друзья с детдома. — Все верно — Ну даже не из детдома скорее… — Ну после того, как мы вышли из детского дома, поступили в колледжи. — Сколько лет вы были в детдоме? — Я года три… три года был. — Со скольки до скольки? — С седьмого класса, 7, 8, 9-ый класс, и после чего вышел. — Я с пяти лет до… …до шестнадцати, до выпуска соответственно. — Ну это два Лехи. Они у нас появились лет восемь, наверно, назад — у нас имеется в виду, волонтерское объединение, которое в Пскове есть, лет что ли с 14-ти, наверное, они там были под нашим патронажем и наблюдением.

— Что такое русский детский дом? — Раньше было хуже как в принципе и в армии, как и в детском доме, была дедовщина, было и по условиям намного хуже. — Что такое русский детский дом? — Раньше было хуже как в принципе и в армии, как и в детском доме, была дедовщина, было и по условиям намного хуже. Сейчас там относительно кайфово; то есть я вообще последние года и особенно после того, как выпустился, смотрел на тех товарищей своих, которые там остались доучиваться, я после 9-го ушел, они остались до 11-го класса. Им там купили ноутбуки, поддержка спонсоров и так далее из Москвы, то есть, ну в принципе там очень кайфово, — …в прямом смысле. — Не сказал бы. Вообще когда я туда пришел — там ребят за плохое поведение или за плохие оценки отправляли в дурку. — В настоящую дурку? — Да, псковское «Богданово», реально, ребята плохо учились, плохо себя вели, и их отправляли ну в дурку. — А плохо вели — просто подростковый образ? — Да-да, просто беспризорники. — Я не согласен с этим, то есть я такие ситуации тоже знаю, мы же из одного интерната, но там ребят отправляли реально отбитых, то есть они постоянно сбегали… — Ну это все равно не дело, детей за то, что они плохо себя ведут… — Их и не в супердурку-то кладут, то есть там в «Богданово» их там конечно на препаратиках держат, усмиряют их пыл, но тем не менее это не какой-то там лютый пиздец происходил. — Да пацаны — препараты просто чуваку, у которого брызжут гормоны и которому четырнадцать лет… — Ну в общем и целом, как бы я был… — Не знаю, ну явно не в гормонах дело. — Соответственно, у меня там еще была набожная воспитательница, которая наказывала, если ты не идешь с ней в храм. Ну там реально тебя удерживают, тебя просто выращивают, как инкубатор. Такое себе, очень… …неприятное место, так сказать. Я снял квартиру, которая в принципе не рассчитана на гостей, на друзей, просто мне здесь комфортно, я здесь сплю там я сижу все свободное время провожу, либо на работе, как бы я прихожу сюда спать по большей части, в остальное время — я работаю. — Так, а это чьи фотографии? — Это мои фотографии, мама с папой и да, димина книжка. — Димина книжка! — Да, там даже я есть в ней, на двух фотографиях. — Ты ездил на AFP? А в каком году? —Да, в шестнадцатом. — О, я тоже был в шестнадцатом году. — Да я знаю, что там много кто был, но… — На сете Pendulum был? — Ночной в последний день. — Я не помню уже, если честно, там так все было расплывчато, что… Там все было круто, я был на всех сценах и мне везде все нравилось. Мне даже было на самом деле не очень важно, как кто там исполняет, мне нравилось на бэсс стейдже, GTR и VIVEK очень понравились. — А это папа и мама? — Да, это вот фотографии, я маму вообще не помню, я ее последний раз видел в пять лет и не помню, она меня очень много била, пила, и вот все, что я помню — по фотографии. Отца — чуть больше, он меня частично воспитывал. Он меня забрал от матери и уехали в Гдов, ну к его матери, к бабушке. Жили там, ну я учился в деревенской школе. Такая школа была, чтобы не ездить каждый день, со всех деревень там было типа интерната. Я с детства был по сути в детском доме, но вот этот интернат, с которого приезжали все дети с деревень, ну все домашние, просто они там жили, чтобы не ездить каждый день, там были мальчики и девочки, ну две разные комнаты. И там было, конечно, даже я помню, что намного жестче чем в детском доме, потому что там была серьезная дедовщина, там тебя старшие ребята обидят, если ты пойдешь пожалуешься — ночью была условно «темная», но это «темная» как — скидывалось одеяло, и все ребята, которые находились в этой комнате тебя били. Все обязаны были бить, и вот так там воспитывали. — Ребятки, вы пара? — Так точно. — Давно? — Да. — Шесть с половиной лет. — Ты из детдома, Даша — не из детдома? — Да, я из семьи обычной, полноценной. — Как ты отреагировала, когда узнала, что он из детдома? — Честно говоря, я уже не помню, но я думаю, хорошо, спокойно. — То есть никакого предубеждения или чего-то еще? — Нет, я очень лояльный человек ко всем. Я еще не знала подводные камни тогда. — А какие подводные камни? — А какие? — Например, забота о себе и мысли только о себе. Я так полагаю, что дети из интерната, они привыкают заботиться о себе и больше ни о ком другом. — Эгоизм, немного. — Эгоизм, да… — Присуще, да-да-да. — Ты признаешь это? А как это проявляется? То есть типа сначала я, потом — все остальные? — Ну типа того. — Да, сначала я, потом — все остальные; а иногда и не все остальные, а только я. — Ну да, есть такое. — Как-то высоко подняв нос, ты еще говоришь. — Нет, я к тому, что я понимаю в глубине души, что это плохо и как-то не по-человечески, может быть, но с другой стороны это есть, и возможно да, пока я находился в интернате — это как-то помогало, потому что: прибежал самый первый, взял себе самую большую ватрушку, больше всех сока себе налил. Вот наверное из этого всего вот так как-то и сложилось. — А как у тебя родители отнеслись? — Нормально, тоже нормально. Сначала моей маме было жалко, то есть она послушала эту историю грустную про интернат, ей стало тоже грустно, она стала распрашивать — а что, а как так получилось. Потом запереживала немножко, но потом привыкла. — А отец когда у тебя умер? — А он, короче, когда умерла мама, он начал выпивать, ну как бы горе все равно. Он ее любил, хотя он уехал от нее, потому что она пила. Ну и она умерла из-за того, что много пила, и он начал выпивать. А потом спустя какое-то время умерла бабушка, ну его мама, и он начал еще сильнее пить. И в какой-то момент я помню, что отцу плохо, я вызываю скорую, его увозят в больницу, и… типа я остаюсь фактически один. Я в пятом классе — пятиклассник, и я остаюсь в большом деревенском доме один.

Ни мамы, ни папы, вообще никого. На следующий день приезжает брат старший, и в итоге отец заболел — у него крыша поехала. Ни мамы, ни папы, вообще никого. На следующий день приезжает брат старший, и в итоге отец заболел — у него крыша поехала. Ну реально, он… Потом брат уехал, и меня отправили в приют, поскольку брат не может за мной следить, у него нет никаких полномочий, меня отправили в приют, я в приюте жил. А отца выписали из больницы, и он жил один дома. Разжигал костры в квртире… ну в доме прям, и вообще меня не узнавал. Ну то есть я как-то к нему приехал из приюта на велосипеде — приезжаю, а он лежит просто вот с такими пустыми глазами большими, смотрит в потолок, я приезжаю типа: «Пап, привет». А он такой: «А, привет». И все, это последнее, что я помню, ну и собственно, он… Его не принимали никуда — ни в «Богданово», ни в какие спецучреждения, потому что он не сильно ебнутый, что ли, не знаю, короче. Меня отпрвили в лагерь, и когда я был в лагере, тайком мне парень сказал, мой друг сказал, что он умер, но «тебе просили не говорить». И я условно приезжаю с… из лагеря в приют, откуда меня отправляли, приезжаю — и все молчат, ну как ни в чем не бывало со мной говорят. И у меня случается истерика, я говорю: «Бля, почему вы мне не говорите, что отец умер?» Ну и они такие: мы не могли, мы хотели, чтоб родственники сказали, условные родственники были и… В итоге я там пока недели две учился в седьмом классе, и потом в детский дом просто отправили. — Чем ты занимаешься? — Работаю. — Че делаешь? — Бариста, кофе варю. — Ооо! — Шесть с половиной лет вы вместе. — Да. — Че, какие планы? — Очень сложный вопрос, учитывая, что из этих шести с половиной лет бывали такие моменты, когда мы расставались, очень жестоко ссорились и расходились на какое-то время ненадолго, но расходились, то есть мог быть месяц там полтора, потом снова сходились. То есть все было не супер идеально, местами вообще не идеально, но тем не менее… Не, у меня в планах нет такого, чтобы еще через неделю на месяцок свалить. В последний раз, когда мы с Дашей сошлись и снова стали жить вместе, особенно после того, как она дождалась меня из армии, это было ну не так давно. Это на меня повлияло в плане мыслей на перспективу об отношениях, поэтому я допускаю, что свадьба возможна. Когда? Не знаю, и во многом еще, кстати, все от Даши зависит, потому что она в это очень не верит. — Во что? — Ну в свадьбу, в меня. — В институт семьи? — Нет, она в это как раз-таки верит, но я знаю, что во мне она не на 100% уверена. Я бы тоже не был уверен в себе на 100%, поэтому я ее понимаю, не виню. — Как легко ты говоришь о своих минусах. — Ну если часто их слышать… (смеются) — Ты это просто воспроизводишь, как диктофон, который включает то, что записал. — Да, ну наверное это хорошо, когда ты можешь про свои минусы хорошо рассказать. — О чем ты мечтаешь? — О семье, дети… девочку хочу, хочу дочку, собственно все наверное, это наверное главная и единственная моя мечта. — У тебя нет девушки сейчас? — Нет, нету, ну и по факту как таковой не было еще, ну таких нормальных отношений не было. — Как думаешь, почему? Просто не везло или… что-то не скадывается? — Что-то не складывается, видимо я не тот образ жизни веду, не с теми людьми общаюсь, наверное, это все-таки больше моя вина, нежели какого-то случая. — Ну представь себе, это в принципе ненормальная ситуация, что ребенок, ребенку нужны родители, а он воспитывается в системе, где родителей этих нету, где воспитатели меняются, где все меняется, нету даже каких-то взрослых, с которых брать пример. У многих ребят наших есть проблемы с выстраиванием отношений каких-то долгосрочных, потому что когда ты постоянно наблюдаешь: ну воспитательница пришла, ушла, пришла на работу, уволилась, когда ты постоянно наблюдаешь, что вот такой вот поток людей… Волонтеры тоже — приехали, уехали. И когда у тебя нет опыта с детства у тебя нет опыта отношений долгосрочных, — Даже термин какой-то есть, да? — Ну это нарушение привязанности, да, — Поэтому это редкая история, когда парень после детдома так долго с девочкой, как Леха с Дашей? — Да, да, в этом смысле… я такого второго случая даже не вспомню сейчас на скидку. — Я много раз слышал, что ребятам из детских домов тяжело, потому что они привыкли, что за них все делают, и вот, сейчас с тобой общаясь, у меня есть такое немножко ощущение, что тебя тяжело расшевилить. — Угу. — Потому что ты привык, что откуда-то помощь и содействие прилетит. Я заблуждаюсь и наглею? — Нет, отчасти это так. Почему я не стал учиться, потому что меня никто не будил, элементарно — то есть пара с утра, ты такой типа — нет. И все, и спишь, и так во всем. То есть сейчас я понимаю объективно, если я не буду работать — у меня не будет денег, если у меня не будет денег, то как я вообще жить буду? Тут уже вынужденные меры, я иду работаю, и тут уже не надо меня пинать, в этом плане, а вот когда учеба была, я понимал, ну не учусь, мне нет 18-ти лет, меня точно не отчислят! Я понимал, что защищен со всех сторон, я просто на них не ходил, потому что мне впадлу просыпаться условно говоря, поэтому в этом плане тяжело. — Леха сам говорит, что он очень эгоистичный тип, это как-то связано с тем, что он всю свою жизнь провел в детдоме? — Ну я еще раз говорю, видишь, в этом учреждении в принципе нету места хоть, у них то он я в разговоре слышал, он говорил то что семья, ну у них не группа называется, а семья, ну понятно, что какая это семья. Это одно название, просто красивое слово, которое применяют в группе, где воспитательница приходит, уходит, в зависимости от внешних обстоятельств могут поменять состав детей и так далее. Семья — это одно название, просто этого опыта сохранять отношения, чтобы как-то там идти на компромиссы, понимаешь, нету такого опыта в жизни. Идти на компромиссы с близким человеком, то есть где-то свое эго придушить, понимаешь то, что в семье закладывается, в нормальной семье, но все равно многие ребята пытаются как-то интуитивно к этому идти, стремиться путем проб и ошибок, но все равно. — Еще плохо, из интерната когда ты выходишь, у тебя не заложено… Я не знаю, как правильно это называется, ну в общем, отношения с деньгами, их траты и вообще в принципе понимания — бюджет твой и так далее. Потому что зачастую из интерната когда выходишь, у тебя есть такая небольшая котлета.

В 18 лет ты ее получаешь, сберегательная книжка, которая там заводится когда-то, алименты, пособия… — Сколько примерно? У меня была маленькая котлетка в 97 000, у кого-то бывали они больше, у кого-то 1 000 000, В 18 лет ты ее получаешь, сберегательная книжка, которая там заводится когда-то, алименты, пособия… — Сколько примерно? У меня была маленькая котлетка в 97 000, у кого-то бывали они больше, у кого-то 1 000 000, то есть он в 18 лет, он просто псковский миллионер, условный, и вот он такой пошел себе девятку купил, бабу завел, по клубешникам каждый день, и все, этого миллиона у него нет. Если бы в интернате был такой момент, где тебе рассказывают, что с деньгами не нужно вот так вот распоряжаться, что они сложно приходят, все-таки тебе приходится какие-то усилия прилагать, то тогда бы этот чувак с миллионом, он такой типа: ну я вложу его элементарно в какое-то дело, лавочку открою, кофейню, и так далее — они так не думают. И не будут думать, и это очень херово. Вот у меня с этим есть… — Потому что не умеют? — Да, потому что они не понимают. — И у тебя такая же история? — У меня — абсолютно. Я получал стипендию 11 тысяч. И я такой понимаю сразу: «Так, баба накормит, на этаже ниже, что надо? Шмотки и все. Шмотки и немножко, ну… …побухать, ну там, на тусовочки». И все, день — и у меня нет сразу денег. — У тебя до сих пор так. — Ну бывает, да. — А сколько в месяц вы зарабатываете примерно? — Я вот считал сегодня. Специально. Я работаю на двух работах, поэтому одна такая подработка — там 15 выходит, а другая тоже выходит где-то 15, но с чаевыми выходит раза в 2,5 больше. — 45 примерно. — Короче, 45-50 примерно в месяц. — Даш, а у тебя? — Ну у меня 25 примерно. — Несмотря на все проблемы, которые были, такая вещь как любовь у тебя сохранилась к родителям? Судя по… — К отцу — да. А к матери несильно, но я на нее не обижен, ничего. Так у человека сложилась судьба, я не вправе ее винить. — Они пили. А что у тебя с алкашкой? — Ну как у всех, периодически выпиваю. Сейчас понимаю, что я по тем же стопам двигаюсь, но очень медленно. — А-а. То есть ты иногда понимаешь, что у тебя прямо проблема? — Нет, ну просто я как бы, ну, понимаю, что каждый день по бутылочке пива пить — мне кажется, что можно прийти к сорока годам к тому же, что и произошло с моими родителями. — Почему не стопоришь? — Ну, стопорю, стараюсь. Ну я просто не вижу, что это сильная такая проблема. Ну вот сейчас, на данной стадии. Но как бы… — Ну возможно да. Он сейчас просто вахтой работает, мы не так часто видимся. Хотя вот, ну не знаю, когда в Пскове мы постоянно были в контакте, я бы не сказал, что он… может, он немножко драматизирует. Нет, так-то он работает, все это, но так если говорить, может быть и есть. А с другой стороны мы созваниваемся так… …периодически, и мне кажется, в принципе таким образом не только Леха, так полстраны живет. Ну что там? Они работают на непростой физической работе. С мужиками у них там бригады. Они с утра до вечера отработали, вечером идут на съемную хату, где у них бригада живет — понятно, что пивка там рубанули. Посмотрели там, поговорили, легли спать — и потом опять все это заново… ну как бы… — А какие у вас планы территориальные? То есть вы хотите жить во Пскове или… — Не, не хотим. — Очень хотелось бы свалить, честно, уже давно. Но что-то, когда-то, какие-то обстоятельства всегда мешают. По большому счету вот, просто если так, ни о чем не думать, любой человек скажет: «А че? Сел и уехал. Снял квартиру. Устроился на работу и все то же самое, только здесь». Ничего сложного. — Только в другом городе. — Да, но то работу не хочется бросать, то там еще что-то, то переживания. Я думаю, что… Как там у нас с Дашей получится? Вот сейчас приедем и расстанемся в Питере. На фиг это ей надо? И мне тем более. Я не знаю, что Даша по этому поводу думает, есть, есть… — Что Даша думает? Ну я не уверена в Леше. Я понимаю, что одна я не могу уехать. Ну возможно, будь я свободной, я бы уже уехала конечно из Пскова. Здесь тяжело. Здесь мало места, мало возможностей. Но я понимаю, что я не могу уехать одна. Но и с Лешей пока не могу уехать, потому что не до конца уверена, что все будет хорошо, что все будет гладко, поэтому… …сидим, ждем… — …чего-то, перемен. — Да, сидим, ждем. — Нет ощущения, что перемен-то нет как раз потому, что вы сидите и ждете? — Возможно. — Так наверное оно и есть. — О чем вы мечтаете? — Ну давай, Даш. — Ну я мечтаю у моря жить. У моря жить и наверное о семье какой-то крепкой. Мне неважно, будут ли у меня дети и сколько их будет. Вот, просто хочется жить со своим человеком и на море. Обожаю море просто безумно. — Я особо ни о чем не мечтаю. Из последнего, о чем я задумался — надо бы работу нормальную себе найти и получить хоть какую-то специальность. Я подумал, может быть барбером стать. Есть курсы. Можно пройти, и довольно-таки прикольная работа: общаешься с людьми, делаешь что-то востребованное, современное — ну вот в таком ключе. — Но-о-о?.. — Но ничего, то есть… Ничто на самом деле не мешает, просто нужно отложить денег, уехать куда-то в Питер, ну, потому что во Пскове есть курсы, но я думаю, они не очень крутые. Куда-то в Питер там, в Москву — ну просто нужно дойти до этого. — А сколько денег нужно, чтобы учиться на барбера? — Во Пскове стоят, по-моему, в районе двадцатки. [А в Питер если?] — Ну я думаю, раза в два-три точно больше. — Ну вот если представить, что у тебя появились бы там эти 60 косарей на учиться, ты бы поехал? — Да, да. — Вот прямо ты уверен, что поехал? — Ну почему бы и нет? Ну здесь бы я, естественно, ничего не бросал бы, да? [Да.] — Это же курсы, я же не жить туда уезжаю, работать.

Взял бы выходные на работе, уехал бы, отучился, вернулся. Здесь много барбершопов. Относительно для Пскова — их штук пять. А Псков маленький. Поэтому работа есть в этом плане. Взял бы выходные на работе, уехал бы, отучился, вернулся. Здесь много барбершопов. Относительно для Пскова — их штук пять. А Псков маленький. Поэтому работа есть в этом плане. [А давай на спор?] Ты узнаешь, сколько стоят курсы барбера в Питере. Мы как-нибудь придумаем, как тебе это сделать. И проверим, уедешь ты или нет. — Давай. [Я думаю, что ты не уедешь.] — А я думаю, что уеду. — Давай. — Отучиться… [Только вот так вот спорим.] — Договорились. (музыкальная заставка) — Я вот недавно снимал врача в районной больнице. И он говорит, что 80% случаев, когда там сломанные, с переломанными руками, ногами, обожженные в больницу заезжают — 80% случаев это все на «синей кобыле». Ну, пьяные. И только 20% это какие-то действительно несчастные случаи. Я снимал вообще врача, у меня… …просто, когда перевязку делали мужику, тоже там мрачная история — мужик по пьяни и от отчаяния, видимо, взял облил себя бензином и поджег. — Бля… Зачем? Это белая горячка или?.. — Мне кажется… Ну не знаю… (усмехается) Они там как-то перекинулись словами, ну типа вроде от безысходности. Ну и потом врач тоже говорил, что это в принципе там… …не первый, скажем так, у него случай. Что люди от безысходности идут на какие-то такие крайние шаги. — Люди так сильно бухают из-за бедности? Или из-за отсутствия смысла? — Да мне кажется, все одно с другим связано. Нету чего-то одного, знаешь, определяющего. Все вот одно на другое накладывается. Ребята там, в Пскове, правда, они домашние… И я вот помню, что такие, непростые там у них с малых лет приводы были, там на учете состояли… И вот они пытаются работать сейчас. Но поскольку нету образования, нету… …каких-то возможностей, и вот мы иногда разговариваем, и он говорит: «Я не хочу обратно в тюрьму, не хочу воровать, но просто делать уже нечего». Ну как бы… На работе там, как правило, это какая-то работа такая, непрофессиональная, со стройкой связанная, их там через нал кидают. — А, не платят? [Ну не платят, да.] Я с одной стороны вижу, да, что есть желание жизнь свою нормализовать, ну серьезно, у них есть это желание, с другой стороны просто возможностей все меньше и меньше. И не все выдерживают это вот. Что вот ну один раз его кинули, второй раз помыкался, не получилось. [Ну и все это как снежный ком…] …собирается — и опять они на улице. — А кто и как это может решить? [В целом, со стороны это выглядит, ну, безнадежно.] — Безнадежно. Блин, я иногда и сам думаю, что это безнадежно. — Ну а если представить себе вот… вот… …чтобы как-то расколдовать это, то как расколдовывать? — Это опять же движение должно быть, знаешь, по всем… …по всем фронтам. Ну, например, у нас, насколько я знаю, практически нет организаций, которые занимаются… Вот у меня сейчас один из воспитанников выходит из тюрьмы. И мы созваниваемся, я мониторю его состояние, он вроде бы настроен по-боевому. Но я при этом понимаю, что он когда выйдет сейчас, работы нету, клеймо уголовника. Еще эта пандемия, да? — А за что он сидит? — Кража, что-то такое. [Угу.] — Кража и разбой. И я понимаю, что вот это все как раз на него навалится, еще там он… …подбухнет, и опять на исходную. А вот организаций, которые занимаются поддержкой таких ребят, которые выходят из тюрьмы — вообще их нету. Одна или две, по-моему, есть, ну и какие-то православные сообщества там этим занимаются. — А куда мы едем, Дим? — В Кострому. Там один из проектов, который я уже давно поддерживаю. Ночлежка для бездомных. Если ты знаешь, в Петербурге есть такая организация. [Да.] — Вот. Но петербуржцы, они… …им очень много людей помогает, и они так вообще известны. Костромские ребята, они не так известны, и… …хочется как-то поправить это дело. Ну контингент там самый разный, в общем. У них от выпускников детских домов, которые оказываются без жилья, кончая там какими-то стариками, которых тоже там обманули на жилье. Ну естественно есть тоже люди, которые там злоупотребляют алкоголем, ну… (Дудь) [Ты десантник?] — Да. — Ты служил в элитных войсках. И сейчас ты занимаешься бездомными. Это очень резкий поворот. — Угу. — Почему так? — Просто я когда служил, отец с Александром Яковлевичем начинали уже, вот этой зимой было 10 лет «Ночлежке». Как бы я пока служил, я видел, что отец работал тут, я бы помогал по «Ночлежке» что-то там. Вот, и когда я ушел из армии, как бы ну надо семью кормить, грубо говоря. Я поработал тут, поработал там. И мне отец сказал: «Давай сюда, в «Ночлежку», на полставки, грубо говоря — у «Газелей» колеса крутить или чего». И у меня все так удачно началось складываться. Мне всегда отец говорил: «Мой авторитет и твоя сила — тебя «Ночлежка» приняла». Потому что тут до этого тоже были помощники и управляющие, они просто не справлялись. Потому что тяжело работать, когда 30 человек, кто-то там из себя гнет авторитета, а кто-то… Тут надо еще психологом, понимаешь? Тут к каждому человеку свой подход, абсолютно к каждому. Тут к двум людям по-одинаковому не подойдешь. Вот, и у меня опыт общения с людьми большой, потому что столько лет я в армии отслужил в мужском коллективе. И сюда я просто вошел как к себе домой.

Тут таких правил нет. Я всем говорю: «Ты сидел тридцатку, я служил. Тут нет правил, тут одно правило — уважай соседей». Как вот тут человек говорит, мой помощник: «Не сворачивай никому кровь». Тут таких правил нет. Я всем говорю: «Ты сидел тридцатку, я служил. Тут нет правил, тут одно правило — уважай соседей». Как вот тут человек говорит, мой помощник: «Не сворачивай никому кровь». [Кровь?] — Да, «не сворачивай никому кровь». Живи спокойно, никому не мешай. — Поговорка из тюрьмы? — Я не знаю, наверное да, у него 20 лет за спиной. — Разошелся с супругой, оставил ей квартиру в Ярославле. Приехал сюда работать. Жить было негде, обратился к ребятам. Меня взяли. — Сейчас вы работаете? — Сейчас я здесь работаю как волонтер. — А, как волонтер… — Я помогаю Роману, да. Одному тут тяжело справляться со всей ситуацией. — Как может так получиться, что жена может выгнать человека из квартиры? — Она меня не выгнала, я сам ей все оставил. Мы расстались. Можно сказать, что нервно. Все. Жилплощадь я оставил ей и уехал. — Роман сказал, что 80% из тех, кто здесь живет, у них есть тюремный опыт. — Да, много. — Есть ли он у вас? — Есть. — Большой? — Да. Двадцать лет. Девятнадцать с половиной, если точнее быть. — Это один срок? — Нет. За шесть раз. Лихие девяностые. — Это кражи и грабежи? — Вымогательства и грабежи, да. — Вы в «бригаде» были в 90-е? — Да, в Москве. — В каком районе? — В Октябрьском. Ленинский проспект. В 93-м году я освободился, у меня все судимости погашены уже. — А, в 93-м… То есть с 93-го года… — В 2003 году я освободился… — А, в 2003. — …последний раз, и у меня больше судимостей не было. [Какие у вас планы?] — У меня? [Да, вот смотрите, вам за пятьдесят, вы здесь.] — Да. [Для многих это прямо приговор-приговор.] — Для меня это не приговор, для меня это скорее выход жизненный. Вот, очень много в жизни греха было наделано. И вот сейчас тем, чем я занимаюсь, я доволен. Я искупаю то, что натворил раньше. (Дудь) [Здесь сколько, 27 мест?] (Роман) [Да.] (Дудь) [И сюда может попасть любой человек,] [который оказался в сложной ситуации.] (Роман) [Ну да.] Ну как бы есть свои ограничения. Допустим вот Леха, он сюда вообще не должен был попасть в силу возраста. Но у него физиологические особенности — я его принял. Как бы понимаешь, у меня был опыт поначалу… …тут были люди 30 лет, 45 лет — я сюда пришел, мне было 25 лет, и меня не ставили ни во что. Потому что как? «Я отсидел десятку, пятнашку, мне столько лет, а ты щенок» — грубо говоря, да? И меня никто не ставил ни во что. И я принял для себя такие правила, что меньше 50 лет если человеку, ну просто так, без особой истории, я не беру. Потому что эти начинают пальцы загибать или что, молодые. И моя политика такая: если, допустим, ты пришел ко мне, тебе 40 лет, ты здоровый мужик, у тебя не инвалидность, руки-ноги — иди работай. Зарабатывай. Зачем мне тут охламонов держать? А те, кто без ноги, без руки, у кого инвалидность, кто физически не может заработать — вот такие в приоритете люди, которым действительно нужна помощь. Или кто-то отсидел, а пока он сидел, его родственнички выписали отовсюду. И он пришел просто в пустоту. — Это у нас, скажем так, мини-кухня, то есть здесь мы принимаем пищу, готовим, мини-умывальник — так как воды нет, то нам приходится воду на колонке брать. Это у нас койко-места, скажем так. Ну а это мой рай. Здесь я живу, здесь я работаю и здесь я творю. Короче, я женился неудачно. Жена бросила, запил и оказался здесь. — Почему жена бросила? — Ну скажем так: молодая, любит свободу, то есть не готова была к семейной жизни. — Так а семейная жизнь разве не свобода? — Ну слушай, ей нравилось гулять, тусоваться, она даже дома ничего не делала, то есть чисто скажем так, я приходил с работы, а она уже бухая была, гуляла с подругами у нас, в «Коллаже» там и прочих местах, изменяла — мне это все конечно не нравилось, я терпел. Но в один прекрасный момент пришел с работы, а она просто оставила записку и свалила. — А кем ты работал? — Я работал на «Почте России». Сортировщиком писем. — Ты получаешь пенсию от государства. — Да-да-да. — Большую? — 13 800. — И вкидываешь ее?.. — Нет, я отдаю 4000 именно за проживание, а там нужно рассчитывать куда чего. А остальные деньги остаются у меня, я трачу на себя. У меня ДЦП, детский церебральный паралич. — При этом, как я понимаю, ты вполне обычной жизнью живешь здесь? — Ну да, я и спортом раньше занимался. Ядро, диск, копье — легкая атлетика. — Я правильно понимаю, что на бездомных жертвуют гораздо хуже? То есть в благотворительности эта история в конце списка? — Возможно есть такое, да. Даже элементарно — у нас в Костроме есть фонд… или не фонд… Ну, животным бездомным помогают. Вот стоят две корзинки в магазине. Для животных и для бездомных. И у животных постоянно фонд с горой. — А-а. — А, как я уже говорил, к бездомным относятся так, что… «Ну, сам виноват». «Сам все пробухал», «сам виноват». И вот это мнение — оно распространяется на всех, кто… …у кого вот этот социальный статус низкий. А у кого-то ситуация может и не быть такая — может, его подставили.

Может он, ну… Общее мнение такое — «сам виноват», «сам спился». Вот, а не у всех людей такая ситуация. — Я записываюсь на студии у знакомого. Может он, ну… Общее мнение такое — «сам виноват», «сам спился». Вот, а не у всех людей такая ситуация. — Я записываюсь на студии у знакомого. Песни своего сочинения, музыку я беру с пабликов с левых, но потом на авторство закидываю все, дистрибуцию делаю. — Еще раз, как ты берешь музыку? — Ну смотри. Беру просто с паблика, ну free, короче, вот эти биты, бесплатные. — Да. — Записываю трек на этот бит. И просто потом уже делаю дистрибуцию и авторские права на них делаю. — Все, пацаны, вдохнули. (электронная музыка) — Так, вот это ты подрезал у Элджея. — Я не знаю, я просто взял бит. — Так. (голос с автотюном) [Летние дожди смоют твои слезы,] [Сердце изнутри прокричит от боли,] [Но ты не пришла, ты не позвонила,] [Кончилась любовь, ты меня забыла.] — Слушай, ну в целом это как две трети русского поп-рэпа, то есть… — Ну давай по правде. — Так же плохо, но и людям это не мешает выступать и собирать стадионы. — Ну я согласен. (Дудь) [Сколько лет ты служил?] — Восемь. — Два срочно и шесть по контракту? — Полтора срочно, я первый полторашник, и контракт. Ну у меня без двух месяцев восемь. — Ты служил в горячих точках? — Да. — Где? — Я не скажу. — Не скажешь? (Дудь) [Кем вы работали до волонтерства?] [То есть, у вас есть профессия?] — Кем я только ни работал! И на стройке работал, и на войну съездить успел. На Украину. Три с половиной года там воевал. За наших, конечно. За Донбасс. Вот так вот. [По контракту?] — Да, я был в армии ДНР по контракту. (Дудь) [Вы никогда не думали, находясь на Донбассе, что…] […Какого хрена Россия в это вмешивается,] [когда есть столько регионов] [со своими проблемами?] [Где люди умирают в таком же большом количестве, но] [просто не от выстрелов, а от бедности?] От болезней? От того, что качество медицины на доисторическом уровне находится?] (Юрий) [Ну, этот вопрос всегда в России стоял, он не пропадал, этот вопрос.] — Он не появился с началом войны на Донбассе, он здесь был изначально. Он и при Леониде Ильиче Брежневе был. Еще может быть даже острее, чем сейчас. Он был, этот вопрос, всегда. Страна огромная, с ней надо справляться. Надо уметь с такой огромной страной справляться. И нужны люди, которые будут уметь это делать. И у нас я пока не вижу сдвигов никаких, ни в лучшую, ни в какую сторону. Я делаю то, что я могу делать по мере сил своих, все. Судить кого-то о том, что получается, что не получается, трудно. Но бросать этих людей, которые сейчас там — я считаю, последнее дело. Последнее дело. — Так, у тебя тут клип «Воины света — ополчение ДНР и ЛНР». — Ну да, есть такое. — М-м. (Дудь) [А почему?] — Честно скажу, знаешь, в то время, три года назад, когда это все начиналось… Ну я не знаю — я за Донбасс, за Россию, за русских, мне нравится это. — У меня… мой дядя, он в Москве живет. (Дудь) [Так.] — У него есть дом в Воронеже. Частный. Ну не в Воронеже, а в Воронежской области. Там все удобства внутри уже, все. «Хочешь, — говорит, — едь туда, живи». Но я просто от скуки и один… Для меня это… Здесь люди, здесь общение. Одному или там вдвоем с кем-то жить… …ну скучно, грустно. — А здесь тусовка? — Ну типа того. — А что вы обсуждаете? О чем болтаете? — Да о разном. — А о чем? О спорте? О политике? — И о политике… Ну о политике так, это… В основном о жизни. Ну кто говорит — плохо. Я думаю, что не так уж и плохо. Главное, чтоб на Россию… …никто так не открывает пасти — ну не смогут открыть. [А в этом главное?] — И в этом тоже. [А в чем еще?] — Ну кто-то говорит, что денег мало платят. Это просто работать не хотят. А если захотеть, то деньги будут всегда. — Очень много людей угорает по теме войны на Донбассе. — Я не знаю, я для себя эту сторону жизни открыл в нашем с тобой приезде. [До этого не сталкивался.] — Это так пропаганда работает или это мы просто чего-то не понимаем? — С одной стороны, наверное да, пропаганда, потому что вообще это, ну, ты заметил же, сколько там людей… А вот с этим уже я сталкивался гораздо чаще, что очень много людей топят за… …за Путина, за действующую власть. Хотя казалось бы, да? Они как… …как никто другой должны видеть несовершенства действующей власти. А ситуация прямо противоположная. — А чем ты это объясняешь? — Не знаю, возможно действительно люди, как бы, ну… …застали времена, которые еще хуже. И им кажется, что лучше уж так, чем вообще рисковать даже вот этим. Ну отчасти это действительно пропаганда, потому что… …если постоянно вдалбливать о том, что сосед плохой, что в случае смены власти все будет только плохо, что сейчас лучше чем, блин, раньше, ну и так далее, вот это все… Наверное если только один источник информации иметь, то… будет такая картина мира. (Дудь) [Ну в целом здесь все поддерживают государственный строй текущий.] [По крайней мере, с кем мы общались.] — А можно представить, что вот придет какой-нибудь человек, который там с плакатом Навального, например. Он будет жестко против Путина, но попросит приют. Вы возьмете такого? — Да. Ну с учетом того, что он не будет тут задвигать свои правила. Мы принимаем всех. Но если он будет тут с плакатом бегать и говорить, что вот этот человек хороший, а тот плохой, то я его попрошу.

Потому что у нас тут мир и покой — спокойствие в «Ночлежке» важнее всего. [Ты помнишь наш последний разговор?] — Угу. — Он там сказал фразу про то, что: «Ну зато…» Потому что у нас тут мир и покой — спокойствие в «Ночлежке» важнее всего. [Ты помнишь наш последний разговор?] — Угу. — Он там сказал фразу про то, что: «Ну зато…» — «Зато мы выглядим со стороны как красавчики». [Это вообще для меня совершенно непостижимо.] Я еще помню это со времен детства, знаешь, когда важно, как выглядеть, как мы выглядим со стороны. У меня в классе был… …один пацан, у него дома достаточно непросто все было. Я помню, как он в крови пришел на урок прямо из дома. И учительница такая: «Иди, приведи себя в порядок». Вот как бы и… она не хотела знать, что там было дома. Она хотела, чтоб выглядело все нормально. Вот он умыт и сидит. А че там дома — ей вот прям… И мне кажется, это примерно та же логика. Почему важно, чтобы все выглядело… Потому что если выглядит и всем кажется, что нет проблем, то значит в этом можно и самому поверить. — А что важно на самом деле? — Ну важно проблемы эти решать. И как бы ни было болезненно с ними сталкиваться и признавать их наличие, без этого не начать их решение. Если пытаться от них отмахиваться, или преуменьшать, или фокусировать взгляд на другом, да? [«Вот, посмотрите, как там»,] «Ладно здесь так, а вы вот посмотрите туда» — ну то есть пока не будет вот этого признания… Ну, признание проблемы — это, в общем, первый шаг к ее решению, это нам еще на реабилитации говорили. (Дудь) — Ты воевал, занимался не самыми человечными вещами, а сейчас у тебя работа, связанная с милосердием… — Нет, я все воспринимаю так, как оно есть, может, для кого-то это и странно. Я каждому этапу жизни… Один этап жизни, с 18 до 25 лет, я себя видел чисто воякой. Я хотел быть военным до пенсии. Потом я уже понял, что не хочу этого, я ушел и приладился здесь. Я понимаю, что я хочу быть здесь и помогать людям. Даже не ради кармы или как это там говорится, а просто. Потому что людям надо помогать. — Просто за годы волонтерства и сотрудничества в… …ну, с разными социальными организациями, я видел столько людей, и самых разных. И, знаешь, всех разные события в жизни приводят, и разные люди бывают, и ты в какой-то момент уже перестаешь судить и пытаться объяснить… Есть, например, вот в том лагере, в котором я был, в Пскове, в 2007 году куда я переехал, половина ребят были из Оксфорда. Местные деревенские все не понимали, какой вообще, ну, какая может причина побудить человека из богатой сытой страны, ну как они себе представляют Великобританию, приехать в деревню псковскую, жить в деревенском доме, мыться на речке и работать еще с больными детьми? — Слушай, а есть примеры того, когда люди уходили и у них жизнь налаживалась? — Да, таких примеров как бы много. — Дима рассказывал про Наполеона. Это кто такой? — Да, это у нас жил Алексей. Мы его прозвали Наполеоном, потому что он много лет в психушке пробыл. Ну он как бы не дурак… не до такого, что… Все привыкли считать, что психушка — это конченый человек. Нет, Леха нормальный парень. Он у нас жил. Я когда именно устроился сюда работать, он уже жил — жил в кочегарке и топил печку. Примерно в это же время он свою знакомую сюда привел, потому что знакомую тоже то ли выписали из квартиры тоже «черные риэлторы», и она тоже попала сюда. И вот, и где-то примерно года полтора они жили в «Ночлежке», и потом со временем у них завязались отношения, и Леха мне сказал: «Я, короче, уезжаю». Он устроился на три работы. Самое что интересное — у него была вторая группа инвалидности, нерабочая. И он, чтобы социализироваться обратно во все, он снял с себя вторую группу, сделал себе третью. То есть он убавил себе доход. — А-а. — Чтобы устроиться на две работы грузчиком или чем. Он начал снимать квартиру. Потом я узнаю, что Натаха у него родила. Честно, я был рад за него. Потому что Лехе на данный момент где-то 45-46 лет. А Натахе где-то 33-35. — А она тоже была без крыши над головой? — Да. (Дудь) [Они сейчас живут в Нерехте?] (Роман) — Да. (Дудь) [Это там, где мы с Димой встретились.] [А они купили там квартиру или?..] — Да, потом еще узнается факт, что Натаха беременна вторым. И когда она родила, у них материнский капитал появился. И Леха сказал: «Надо покупать жилье». Потому что на двух работах не получается столько… …такого дохода, чтобы и семью кормить, и квартиру снимать. — А-а. — Вот, но материнский капитал они искали много где. И дом, и туда-сюда мы им помогали. В поисках ездили в разные районы костромские. Вот, и в итоге он определился с Нерехтой. Там трехкомнатная квартира с автономным отоплением в кирпичном доме. — И… — Сколько она может стоить? — Ну там полмиллиона что ли, 500 тысяч. Ну там не сама Нерехта, а рядом с Нерехтой. И вот мы ему собрали вещи все и перевезли его туда. — И он нормально живет? — Да. — Не бухает? — Нет. Вот чего-чего, Леха не бухает. — И дети ходят в садик, и?.. — Нет, у него малой-то где-то два месяца, а сыну три года. И вот там все в садик, как положено. — То есть люди, которые были бездомными, — …они обрели дом… — Да. — …и ну, что называется, вырвались. — Да. — Просто есть такие люди, которым нужно здесь побыть, чтобы выйти из отчаяния и снова вернуться. Потому что когда ты живешь спокойно, у тебя все хорошо, у тебя жена, дети, у тебя стабильный заработок — и случается в жизни, что ты сорвался и все потерял.

Ты просто впадаешь в отчаяние. И ты не знаешь, что делать. Именно в этот момент большинству людей надо помочь, дать шанс все это переждать, перетерпеть, чтоб все успокоилось, и обратно вернуться. Если не дать шанса, человек может просто уйти вниз. Ты просто впадаешь в отчаяние. И ты не знаешь, что делать. Именно в этот момент большинству людей надо помочь, дать шанс все это переждать, перетерпеть, чтоб все успокоилось, и обратно вернуться. Если не дать шанса, человек может просто уйти вниз. [Я даже в Москве видел, как «черные риэлторы» вьются вокруг] …выпускников детдома. Схема же такая: им дают квартиру в 18 лет. [Но пять лет ее нельзя продавать.] — Да. — И вот когда эти пять лет уже близки к исходу, вокруг них вьются риелторы, которые объясняют, убеждают: «Да давай, продашь, там будут деньги на то, на се, на пятое-десятое». И куча народу продает. Потом, разумеется, этими деньгами распоряжается как-то неудачно. И остается на улице. — Это выглядит как вполне рабочая схема. Причем я тебе более того скажу — там не надо даже особо виться. Достаточно держать в поле зрения, поскольку многие ребята выходят без элементарных бытовых навыков, то понятно, что устроить вот каким-то образом жизнь свою им непросто. [Если, находясь в момент какого-то кризиса,] появится этот чувак и предложит мутануть что-то с хатой, да, вполне. Примерно такая история не только с выпускниками, но и вообще со многими социально слабыми гражданами происходит. И это одна из причин, по которым в тех же ночлежках оказываются люди. Наш психиатр в областной больнице в Пскове, он как-то назвал Псковскую область «питерским отстойником». Потому что люди… Вот эти бабушки или люди социально слабые, у которых по дешевке скупают эти квартиры, они же не могут их выписать в никуда. Они в какой-нибудь умирающей деревне где-нибудь под Печорами или где-нибудь в Гдовском районе покупают дом — за 150 тысяч дом там можно купить. Ну представь себе — квартиру продать в центре Петербурга и там за 100-150 тысяч купить дом, прописать — и все. Потом как бы они оказываются, забухивают — и все неизменно оказываются в областной психбольнице. Потому что на фоне пьянки начинается белая горячка, приезжает бригада, и все они оказываются неизменно вот у нас там на шестом отделении, вот. Знаешь, я иногда тоже думаю, вот… Тогда я общался с врачом, который в травме, [или же вот я с главврачом…] …психбольницы общались — вот ты представляешь себе? Они живут и видят нашу жизнь, которую мы с тобой вот видим. Ты так видишь, я вижу так. [Они видят ее вот с той стороны.] Вот сколько таких историй они видели, вот этот поток этих несчастных стариков. Как люди видят мир из «Ночлежки» из той же, да? Которые тоже видят этот поток брошенных стариков, алкашей или же, ну, сидельцев. [Представляешь себе, как в этой картине мира сохранить какие-то установки вообще?] Или ту же силу помогать или там что-то делать? Вот с тем врачом, вот который… Ты представляешь? На пять человек, которые в травму попадают, четыре по пьянке себе пальцы, ноги ломают. Это же спустя годы уже просто… Ты одного починил, второго, третьего — ты же понимаешь, что это все… Не то что зря, но… Ну то есть это как бы… — Это вечный двигатель. [Это вечно, да.] — И как не теряют? — Не знаю, для меня самого… …большой вопрос. Ну вот многие люди, которые занимаются вот в той же «Ночлежке» или же в… …которые помогают неизлечимым больным — ну это как правило люди… среди них много… …людей религиозных. [Обычные представления о добре и зле, справедливости, они не работают в этом.] То есть знаешь, как говорят, что справедливость — это область дьявола… …а область бога — это милосердие, прощение? Вот наверное там, я думаю, люди работают на этих установках, потому что на других установках там просто не выжить. — Ты верующий? — Да. — Воцерковленный? [Ты ходишь в храм?] — Ну-у, редко. Редко. [У меня там свое представление.] [Я считаю это очень такой] …важной частью нашего… …нашей культуры — можно как угодно относиться к православию, и понятно, что там оно… РПЦ — это не самая… (усмехается) …не самое совершенное сообщество, но вот знаешь, я как-то ехал на… или как говорят, шел на теплоходе по Золотому кольцу, и вот там в районе городов золотого кольца ты в любой момент можешь выйти на палубу, обернуться, и где-нибудь будет торчать маковка. Вот в любое время дня и ночи. И вот ты это видишь и понимаешь, что столько поколений людей они с этим жили, они в это верили — это нравится, не нравится — это все равно огромная часть нашей истории и нашей культуры. Я просто отношусь к этому с уважением. Хотя конечно к РПЦ есть масса вопросов. [Какие?] — Очень много того, что мы видим, явно не являяется примером того, к чему они призывают паству. Все эти «мерседесы», все эти… — Как верующий верующему ответь на вопрос. Как на твою веру влияет репутация патриарха? Человека, который призывает довольствоваться малым, но при этом не выглядит как человек, который так делает? — Одна из причин, почему я редко в церковь хожу. (музыкальная заставка) [Леха, у него же язык подвешен.] [Он живой, харизматичный, яркий тип.] Но он производит впечатление человека, который довольствуется очень малым. То есть он не активничает. Не шустрит для того, чтобы что-то найти. Он нигде не смог доучиться, как я понимаю.

Мы зарубились с ним по поводу обучения барберу. Если получится это организовать, он проучится? — Я думаю, перспектива обосраться перед всем интернетом будет его стимулировать хорошо. Мы зарубились с ним по поводу обучения барберу. Если получится это организовать, он проучится? — Я думаю, перспектива обосраться перед всем интернетом будет его стимулировать хорошо. — Серег, а ты видел? Вот там. Вот такая крыша для того, чтобы барберу было удобно, то есть посетители, я так понял логику, только вот в таком правильном положении ты видишь девчонок. И поэтому выгибаешься. (Леша) [Длина волос сзади и сверху.] Соответственно, нестандартная ситуация. Ну во всяком случае небанальная, что мы обычно стрижем. Соответственно, стригу я как удлиненку и делаю все как Сайд Парт, отделяя от макушки. — Ну смотри. Все очень просто. — Приступай. — Сверху твоя задача — снять все в равномерную длину. — Угу. (Дудь) — Лех, сколько ты уже учишься? (Леша) [Два месяца.] — Как ты обжился, расскажи. — Ну как у меня режим был проживания в Питере и какой график. Три дня в неделю я учился. А потом я работал. — Так, куда пошел работать? — Ну, что у меня до этого момента получалось очень хорошо — это общепит. — Официантом? — Конечно. Поначалу очень растерялся. Я когда приехал на тачке сюда, это был BlaBlaCar. Я вышел на «Коменде», и что-то у меня какой-то ступор даже случился. Ну типа очень много людей. Хотя я и в Москве до этого бывал, а там еще больше людей. Но все равно как-то супер непривычно было это. — Так, как Даша? — Как Даша? В порядке. — Приезжала к тебе? — Конечно, и я приезжал в Псков. У меня же выходные были все-таки. — Как воспринимает, что ты тут тусишь? — Я думаю, скучает точно. Возможно иногда и переживает. Вот. Но в целом все хорошо. Вот. Поеду скоро опять, так как у меня обучение закончилось, остался пока только рестик, пока я новое место не нашел, я съезжу на недельку в Псков. — М-м. Че вообще про профессию думаешь? Насколько она тебе… разочаровала или наоборот понравилась? — Отношение у меня к этому положительное, но сейчас я как бы хочу еще чуть-чуть дальше поразвиваться в этом. Возможно еще какое-то обучение. Ну это уже самостоятельно. Какие-то мастер-классы, курсы, и так далее. Просто хочется быть чуть более уверенным в себе, вот например сейчас я не чувствую этого. — А-а. — Ну в любом случае этого мало короче. Это же просто обучение, оно закончилось. И все. То есть какую-то базу ты получил в любом случае, но я считаю, что маловато. По себе чувствую. Грубо говоря, идти работать сейчас — это в плане денег не очень перспективно. Сейчас хочется все-таки как бы… В любом случае, как я уже сказал, я собираюсь оставаться в Питере. В Псков я не собираюсь переезжать. То есть… Н у а чего? — Не, ну логично. — Мне надоело жить там. И я понял, что здесь мне намного комфортней. Соответственно, буду оставаться здесь. Переезд той же Даши сюда будет возможен только в том случае, если я буду иметь какую-то стабильную работу, зарабатывать, оплачивать жилье, и так далее. Потому что Дашу я в хостел пригласить не могу. — Ты живешь в хостеле, да, сейчас? — Сейчас да. — Сколько там еще человек в комнате? — У меня шесть. — То есть это дорм такой, да? — Это просто комната, как в общаге. — И там три двухэтажных кровати? — Три двухэтажные кровати, все верно. — Сейчас невыгодно идти, потому что будет маленькая зарплата? — Будет маленькая зарплата, то есть на начальном этапе — да и я сейчас не могу предложить салону любому, что я буду на потоке работать, стричь 10 клиентов в день, успевать при этом — сейчас мои стрижки занимают намного дольше по времени, чем должно быть. От этого и заработок твой уменьшается. — Лех, ты попросил Вову тебе помочь. — Да. — Вова твой препод. — Да. — Почему? Что не так? — Я испытал некие трудности. — А че? — Ну непривычно, просто у тебя прическа… …она, ну, супернестандартная. Все стригут… вот, блин, как у меня прическа, как у Вовы прическа, то есть у тебя именно момент с тем, что волосы сзади не выбриваются, на затылке, условно говоря, мне вообще непривычно; то есть, грубо говоря, мы идем по верхней части, по прямой — все ок, начинаем спускаться вниз — и когда я встречаюсь с объемом, мне непривычно… То есть я привык типа… — Так а попробовать? Че ты не попробовал просто? Вкривь, вкось, ну сделал бы как-нибудь, это же никто не заметил все равно. — Ну и что? — А я бы потом перестригся. Зато ты попробовал. — Ну я пробовал. И… — И сломался чуть-чуть. — Я пробовал. Нет. Ну да. Поэтому лучше Вова, а я посмотрю. И запомню. (Дудь) [Че скажешь про Леху?] — У Лехи явно получается. И я, например, делю учеников на два типа: те, у которых есть талант, именно изначально у них все получается… — Ну искра, да. — …и те, у кого есть желание. Это два разных типа. Вот. И, например Леха, как по мне, больше относится к типажу именно талантливых людей, то есть у него в руках заложено, скажем так, стричь. Но ему об этом лучше пока сейчас не знать, а то иначе корона будет на голове. — Ты сказал это человеку, в метре от него находясь. — Да я игнорирую это. — Да он-то уже все знает. — Надо как в Men in Black просто, стиратель. — Да-да-да. — Сразу же. (имитирует звук кнопки) — Лех, ты красава. (звук кнопки) — Ты красава. — И на самом деле, если он не забросит это дело, то у него все получится. (Дудь) — Так, сколько мы должны за стрижку? (Вова) [Нисколько.] (Леша) [Зеро, ты ж модель.] (Дудь) [А, я модель.] [Блин, Лех.] — Половина стрижки здесь твоя. — Даже больше. — Даже больше, две трети. Две трети стрижки твои — ну класс. — Две трети с половиной. — Представляешь себя парикмахером полноценным через год, через два? — Через год представляю, но вот реально через год. То есть не через месяц, не через два. Может, кто-то скажет типа: «Чувак, ты че, гонишь? Я вот месяц отучился, все стригу, и я, блядь, красава». — Ну просто ты видел же, да? Что чувак, который — …стриг здесь пацана, он месяц учился. — Месяц учился, да. — Я тоже, правда, не очень понимаю, как это возможно. — Ну то есть, возможно у него талант или… — Нет, нет. Почему нет, это возможно, но я как бы немножко другого хочу. Ну типа я хочу чуть больше, чем просто вот работать в барбершопе, стричь бороды и стрижки делать. То есть я хочу настолько прокачаться в этом, с уклоном там, не знаю, в какой-нибудь дизайн и все это, фэшн-фигэшн. — Ага. — Ну короче вот в эту всю тему. — Ну еще и девочек хочешь стричь и красить, чтобы денег было больше. — Да-да-да. — Все по-честному. — Все по-честному, конечно. (музыкальная заставка) [О чем ты мечтаешь?] — Ну… Ты знаешь, у любого человека есть творческий период, когда… …когда, что называется, прет, когда появляются самые яркие его произведения. Но он, как правило, не вечен. Ну у многих, да? Ну я вот мечтаю о том, чтоб он у меня как-то продлился. И вообще, я еще вижу иногда авторов, ну вот как тот же наш фотограф Пинхасов — он, прямо скажем, немолодой уже дядька, который еще снимал Тарковского. — О-о. — И у него на площадке там работал. А сейчас живет в Париже, он один из членов «Магнума», единственный русский в «Магнуме», и до сих пор он… Он с такой легкостью вообще перешел на телефон и ведет Инстаграм. Хотя обычно люди, которые в возрасте, они достаточно… …им сложно переключаться на что-то… Я в себе даже замечаю, что я уже музыку, например, не так открыто воспринимаю, как раньше. Раньше я впитывал все отовсюду, сейчас мне уже сложнее. — Не подпеваешь Элджею. — Да, да. (усмехается) И сохранять вот эту остроту и живучесть мышления, чтобы прям переключиться, имея в прошлом такие события, как членство в «Магнуме», съемка с Тарковским — переключиться и начать вести Инстаграм на телефон, он снимает там на телефон — круто, блин, вот наверное то, о чем я мечтаю. (Дудь) [Во время переездов ты рассказывал,] [что полюбить Россию за маковки церквей и Волгу — это легко.] [А вот нелегко кое-что другое сделать.] (Марков) [Ну видишь, у тебя тоже как бы, да?] [Мы когда начали в «Ночлежке»,] [когда ты столкнулся с какими-то вещами,] [понятно, что люди разные.] [Но очень часто сталкивался, что прям ну какие-то такие истории…] [И естественно очень легко любить…] вот Россию такую абстрактную, да? И гораздо сложнее её полюбить конкретную, в виде конкретных ее жителей и представителей. — «Абстрактную» ты имеешь в виду?.. — …видно Кострому с моста? — Вот «Россия». «Ты любишь Россию?» — «Люблю». «А конкретно будешь работать волонтером в «Ночлежке»?» «Нет, не буду, там люди не такие». Ну то есть это, понимаешь, сложнее гораздо. Ну и социальная работа и вообще вот это все добровольническое — это же идет от какого-то сочувствия и… …ну, и сострадания. Как и многие люди, я убежден, что человек достоин второго шанса. Тоже я сам, как бы, человек не святой, и то, что мне там люди помогали и помогают, несмотря ни на что… я думаю, что… …так же эту эстафету должен передать. [тихо играет музыка из заставки]

Ad Х
Ad Х