🏠

Без лица: мать приемного ребенка

Это текстовая версия YouTube-видео "Без лица: мать приемного ребенка".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Здравствуйте. Я сегодня пришла в эту студию, чтобы рассказать историю своего детства и историю усыновления, потому что эти вещи неразрывно связаны друг с другом. Лично я попала в детский дом, когда мне было 11 лет. До этого где-то до 7 лет мы жили обычной семьей, то есть мои родители не употребляли алкоголь. Я не знаю, что произошло с моими родителями, какие у них внутренние какие-то конфликты были. Беда, возможно, 90-е какие-то. И они начали пить, и это происходило постепенно, не сразу. В какой-то момент стало понятно, что они больше не заботятся о нас. Они могли уехать на неделю, на две из дома вообще. И я оставалась с детьми. С детьми в смысле с моими младшими братьями и сестрами. У меня были и старшие, трое, и младшие. Вот. Старшая сестра у меня была одна, у нее как раз родился ребенок. Ей было 16 лет. И так получилось, что она молодая и сама пыталась каким-то образом выжить. И естественно, мне было очень любопытно посмотреть на этого малыша, потому что братьев я практически всех воспитывала, а этот был особенный малыш, потому что это был ребенок моей сестры. Мне казалось мы ближе друг другу, это что-то такое, ну, как будто это вот вообще мое. Так как мои родители уходили, то мне приходилось думать, чем их кормить, чем поить их. Вот. И я тогда ходила собирала бутылки… Такие истории были интересные, например… В детстве я очень обижалась, что мне приходилось иногда воровать. Воровать мне приходилось, потому что ну нету дома ничего поесть. И я ходила в магазин, и брала хлеб. Я не знаю почему, например, я не брала Кока-Колу, печенья там. Я брала реально просто хлеб и молоко. И тогда ж не было вот этих вот камер, всего. Стояли женщины на кассах, и как только я заходила в магазин, эти женщины все отворачивались, все вот в магазине все отворачивались. То есть все как будто бы специально давали мне проход, чтоб я вышла. Я не знаю, возможно, они потом оплачивали эти продукты. К таким методам я прибегала совсем-совсем очень редко потому что, ну, я внутренне была неспособна, ну мне казалось, у меня не получается. Поэтому я предпочитала пойти пособирать бутылок и сдать их. И тогда у меня вот хватало там копейка... бутылка 5 копеек стоила. И я так собирала некоторые вещи и ну, мне хватало в принципе на хлеб. Тогда еще родители, они заботились в какой-то мере о нас. Все изменилось в одну из ночей, то есть… Когда родители уже уходили на недели из дома, я оставалась одна с младенцами, моим братом, которому было там месяц, может два, и моим племянником. Сестра заботилась о своем ребенке. Просто в тот момент ей хотелось тоже погулять. Кормила я просто водой с сахаром, потому что не было еды у нас. На тот момент она, моя сестра, естественно, оставляла смесь малого. И я там разбавляла, где-то делила, вот. И в тот момент, так как она ушла далеко, я не знаю почему она так не… Ну, вовремя не вернулась, то есть ее не было тоже ночами. И получалось, что у меня закончились продукты, ребенок этот орет без конца. Совершенно было мне невыносимо. Мне приходилось две недели заботиться о других детях, которые днем меня терроризировали, типа, они плакали, просили, чтоб я готовила, и еще младенцы. И я пыталась как вот могла крутиться. Когда в какой-то момент пришли вдруг мои родители, я была очень зла. Я так была… я так была… Я была уставшей и очень злой, потому что мне казалось, это так несправедливо, что мне приходится все это делать, и я просто легла спать. Ребенок в конце концов перестал плакать. В ту ночь… И на утро я понимала, что он не мог перестать плакать. Ну не… Он всегда плакал. Почему он перестал плакать? И я закрылась, я даже помню, у нас не было одеяла, я накрылась пальто с головой, потому что я не могла встать. Я понимала, что что-то произошло ужасное. Ну, а дальше там встала мать, подошла к кроватке под утро. То есть, когда она кричала, я поняла, что все уже. И я не подходила. Ни к кроватке потом. Я не видела этого младенца. Я не смогла подойти. Мой племянник, он умер. Так мы оказались все в интернате. И я скажу, что я вообще не осознавала. Сначала и мне казалось, что это какой-то... глупость какая-то, что сейчас все это закончится. Что сейчас мои родители придут и все это... все это разрешится. Но в интернате я поняла, что ничего не решается. Ничего… ничего не будет. К тому времени мои родители уже продали квартиру. Их обманули эти черные риелторы. Они там выкинули их в какую-то деревушку, и я знала, где они живут. Отца уже потом вскоре посадили за какое-то воровство. И мне казалось, что может просто он… Я все улажу. Это был мой последний рывок. Очень долго уговаривала воспитателя, чтоб меня отпустили с ночевкой. Ну, потому что я понимала, что мне надо доехать в деревню, договориться с мамой, подождать пока она будет трезвая. То есть я эту систему знала, что мне надо трезвые глаза моей матери. Я помню приехала… в какой-то магазин, где она цветы продавала. Я знала, где она продает. Она была уже, естественно, уже пьяна. Очень обрадовалась, что я приехала и мы должны были… Она говорит: «Поедешь домой?». - «Да, меня отпустили». И мы сели на электричку, и она уснула.

А я ж не знаю куда ехать, я-то жила в Минске. И мы всю ночь ездили в электричке, тоже было холодно. Мы всю ночь... я ездила кругами, и мама спала на вот этих сидениях, а я сидела ждала. А я ж не знаю куда ехать, я-то жила в Минске. И мы всю ночь ездили в электричке, тоже было холодно. Мы всю ночь... я ездила кругами, и мама спала на вот этих сидениях, а я сидела ждала. Потому что мне было важно ей сказать, что: «Мама мне плохо». Она проснулась под утро и заплакала, когда меня увидела. Она сказала: «Ну, доченька, прости меня. Прости, пошли скорей домой, я тебе покажу где мы там, как устроились и… ну, все будет хорошо, покушаем сейчас». И я помню, мы шли с ней через лес. Надо было пройти километра 3 до этой деревни. Холод такой. Я иду, и я помню, я ей так… Я ей все рассказываю, как я скучаю по братьям, что я готова опять с утра на работу идти, опять там кормить их. Ей надо только чуть-чуть поднапрячься, подать в суд и забрать. То есть я ей всю эту систему объясняю, что вот: «Надо, надо, мама, постарайся». Она все это слушает. И она шла и плакала, когда я все это говорила. А потом она… Наверное, она просто не смогла выдержать того, что я ей говорила. Она сказала: «Постой, я схожу сейчас в лесок, в туалет». Она вернулась уже пьяной. И вот в этот момент, когда она вышла пьяной, я посмотрела на нее, то есть, я до этого ей... Я не знаю, сколько говорила, полчаса и рассказывала все, я поняла, что она не сможет. Я не стала заходить в дом, и я так пошла, пошла и рыдала все это… Вот тогда я поняла, что это навсегда. Супруга я встретила в 19 лет. Он так принимал меня. Я не знаю, как у него хватало терпения со всеми моими заморочками, травмами. Он меня все это принимал и ждал пока я там… успокоюсь, приму решение, чего я хочу в этой жизни. Вот. Но в конце концов я поступила. В 20 лет мы поженились уже и в 21 у меня моя первая дочь родилась. Вот. Ну, потом рождение второго, сына. И после рождения второго, сына мы с мужем решили, что мы можем уже позволить себе взять. То есть, мне казалось у нас идеальная семья. Ну, представьте, там, мальчик, девочка и усыновленный. Вот мне казалось вот это вот все. Это идеал. Но там была еще такая... в Доме ребенка такой… щелчок у меня, когда воспитательница сказала: «Ну что, нам ставить на запрет, что вот больше никто не смотрит пускай ребенка?». Я там как-то вопрос задала, она говорит: «А, уже ж приходили ее смотреть, но женщине не понравился». И мне так стало обидно за эту девчонку, что какая-то приходила тетка, смотрела и вот ребенок не понравился. Это я тогда так воспринимала. Сейчас я понимаю, что происходило. Это была женщина, наверно, более мудрая чем я, потому что ну, узнала, например, характер и она подбирала, чтоб ей было не так тяжело, то есть она смотрела на свои ресурсы. А у меня играли детские мои обиды какие-то, потому что меня в интернате тоже никогда не выбирали. Там дети ездили в Италию и всегда там по фотографиям детей выбирали. Там симпатичных забирали в семьи, а несимпатичных оставляли в лагерях. Вот я была в тех лагерях. У меня на курсах сказали, что адап… Ну, типа, «медовый месяц» будет где-то месяц, вы будете наслаждаться, привыкать друг к другу. У нас это длилось ровно 5 дней. Потому что на 5-й день… До этого я говорила: «Пойдем в туалет», и я просто брала ее за руку, мы шли в туалет, я усаживала на горшок. То есть ей практически памперсы не нужны были, потому что, если вовремя высаживать ребенка на горшок - все будет в порядке. Тут она идет, идет, а возле туалета она вдруг говорит, мотает головой «Нет!» и все. Я говорю: «Ну, перестань ты уже». Ну, знаете, как малышей начинаешь уговаривать, а она окаменела, упала и стала кричать. Она кричала… Это невероятный крик. То есть я такого никогда крика не слышала, не видела и не знала. И в этот момент соседка пришла, она… Она практически сказала: «А что у вас так ребенок кричит?!». И она вот, она как-то очень нервно и агрессивно, а я так, я была так перепугана и так в тот момент уязвима. Я открыла дверь резко: «Мы удочерили». Я просто ей все вывалила от страха, вот от этой ситуации, что происходит у нас ней, просто ей все вывалила: «Мы удочерили ребенка, я не знаю, что делать». Она сказала: «Ты че там? Ты своих не воспитала, а уже типа другого взяла. С какого перепугу?! Я сейчас милицию вызову. Дай сюда». И она хотела меня оттолкнуть и успокоить ребенка. Я не знаю, что сработало в тот момент, самозащитная реакция что ли. Я просто поставила ногу в дверь, ну, задержала дверь, сказала: «Вон отсюда! Вы не пройдете в мой дом». Потому что она очень сильно грубила в тот момент, как-то меня унизила, мне показалось. Она говорит: «Тогда я вызову милицию». Я сказала: «Вызывай» - и закрыла дверь. Вот. И вот в тот момент, наверное, началась моя адаптация. Она мне в момент вернула это все в детство мое. Когда мы боялись милиции, когда мы на вокзале бегали от этой милиции дурацкой, когда нас приходили забрали и тут… Я, которая вот вообще… Мне казалось, что я больше никогда в жизни с этим не столкнусь. И тут в мой дом заходит милиция, в сапогах два таких милиционера: «Что у вас тут такое? Чего у вас так ребёнка кричит?». Это… Это просто перевернуло. Я помню, что я… Я все время плакала потом. Но оказалось, что у меня ребенок с истериками. Она очень травмирована была. Вот. Я… Почему-то мне казалось, что если я возьму ребенка - я спасу. Ну, вот как бы мне казалось, я себя спасаю. Вот я так хотела, чтобы, ну, не быть в интернате, и я вот заберу, и мне казалось, все как бы пойдет по маслу, главное ребенка любить. Но у меня любовь не приходила. У меня пошло такое серьезное отторжение от ребенка, что мне казалось, что это какое-то сумасшествие. То есть как бы я ни старалась, с какой бы стороны, то есть… Она не подпускала к себе, она не играла со мной, она меня не слышала. Вот я говорила: «Пойдем на улицу. Она там, говорила: «Не». То есть на улице она убегала к чужим людям, к кому угодно, только не ко мне. В какой-то момент я проснулась, я помню, что я не хотела вставать. Я знала, что кроватка рядом и она там лежит, мой ребенок, и что в соседней комнате… мои родные дети. И я помню, я проснулась с утра, я заплакала от того, что мои дети не могут спать, они не могут спокойно играть, мы не можем пойти спокойно на улицу. И где-то через… наверное, месяцев 8 после того, как мы взяли ребенка, никак у меня не получалось. И я стала вообще изучать литературу про сирот. Я читала, кучу книг перечитала про воспитание, про истерики, про…. Я смотрела кучу фильмов. И чем больше я узнавала об этой травме, тем больше я понимала, насколько травмирована сама я. Что в принципе… Вот, вот это вот то, что у меня не получается - это моя травма. Это ребенок не виноват. Вот. Ну, я тогда решила, что пора взрослеть, девочка. И мы пошли с ребенком к врачу, я рассказала все. Я понимала уже, прочитав тысячу литературы, что, будучи самой слабой, я не смогу ничем помочь ребенку. И все, и я тогда стала трудиться. Учительница говорила: «У вас ребенок с характером. Вот у нее характер». Но если я скажу, что это приемный ребенок, это будет клеймо просто на ней. Недавно я встретила очень хорошую знакомую, кот… Это очень хороший человек… Она сказала: «Наш дом – с горечью сказала, - считается неблагополучным, потому что в нашем доме живет приемная семья и там дети, типа, дают жару. Приезжает милиция, и поэтому наш дом теперь неблагополучный". То есть они посчитали, виной всему вот эти дети. То есть нету вот этого понимания. Про моего ребенка никто не скажет сейчас. Мы с мужем переехали в другую квартиру, в другой район. Там никто ничего не знает. И я никому ничего не скажу. Именно потому, что я не хочу, чтоб у меня было в прошлой квартире с соседями. Сейчас все думают, что у меня просто ребенок очень яркий, с характером, очень сильный и стойкий. Меня это устраивает. Мы по совету с психологом сразу стали обсуждать с ребенком вообще, вот сказали: «Как только пришел ребенок в сознание рассказывать… даже не когда пришел в сознание, сказки про усыновление». То есть, мы придумали, у нас была такая история с ней, что она должна была родиться у меня, но она такая торопыга, такая вся шустренькая ж у меня, и она так летела, летела, промахнулась и в какую-то чужую тетку врезалась. Вот. И потом пришлось… вот она там родилась, и мне пришлось ее долго искать, и я потом ее нашла и забрала. Вот. Потом я была… поняла, что это ошибка, потому что… это не тетка, это ее мама. И мы сейчас работаем на то, что она еще пока не готова воспринимать это вот что как нам, как мама, там совсем. Но я ей говорю, что ее родная биологическая мать ее очень любила и это правда, потому что она боролась за нее. Она… первый раз ее лишали родительских прав, она вернула ее, а второй раз уже просто не смогла. Вот. Поэтому она боролась как могла, но зависимость победила. Такое бывает, люди просто слабые. Это не значит, что она ее не любила. Я пытаюсь ее воспитывать так, чтобы она ценила эти моменты, которые есть у нее сейчас. Я знаю, что она…. Ну, вот склонна видеть только вот плохое. Ну, такая, любит попечалиться, драматизировать все. Но мне кажется, это просто обычное качество любых детей. Есть более оптимистичные, есть пессимистичные, разные люди есть люди. Вот. У нее такой характер, я пытаюсь научить ее видеть прекрасное. И благодарить за то, что есть. Потому что она на самом деле большой везунчик в своей жизни. Потому что мама ее обожала, боролась за нее, ну не получилось. Она не пробыла долго в Доме ребенка. Появился человек, который ее любит. Мы все ее любим безумно в нашей семье. Мы ее любим. Вот. Но я знаю, что у моей дочери есть… глубокая взрослость, которая есть у всех сирот. Она понимает, что с ней произошло и это очень больно. И периодически, когда ей надо подпитка, она заползает ко мне в кровать и говорит: «Мам, как жаль, как жаль, что я не у тебя родилась». И это повторяется периодически. Она зада…. Ну, часто про это говорит и я ей тоже говорю «Как жаль».

Ad Х
Ad Х