🏠

Андрей Колесников — летописец Путина / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Андрей Колесников — летописец Путина…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Почему ваш ответ — это не пропаганда? — Ну как вам сказать… — Ну я не знаю, ну… — Вы заставляете меня вот… — Э-э-э… Вот сейчас вы имеете в виду, да? — Ну я не знаю сколько раз точно. — Ну-у-у… нет. (музыкальная заставка) — Андрей, хотелось бы поговорить с вами на две большие темы. Во-первых, понятно, про Владимира Путина, который теперь видимо до самой смерти будет править Россией. Во-вторых, про журналистику. И начать я хотел бы не с Владимира Путина, а именно с журналистики. Не так давно я прочитал великий текст — …авторства Андрея Колесникова, который называется… — Уже хорошо. — …«Восстание грибов в Воронежской области». На моей памяти вот такого уровня ислледований русского безумия есть два. Это фильм Андрея Лошака «Кыштымский карлик» и текст «Восстание грибов в Воронежской области». Расскажите, как этот текст случился. — Да я вообще не считаю его великим. Я тогда писал, как говорил тогда главный редактор газеты «Коммерсантъ» Андрей Васильев, такие путевые очерки размеров в полосу в «Коммерсанте», в полторы полосы в «Коммерсанте». Я придумал, что вот надо исследовать русский характер. И я его исследовал с помощью этих вот путевых очерков. И в том числе под горячую руку попали эти грибы в Воронежской области. А вернее, грибники. Они упрямо знали, что грибы ядовитые насквозь. Они ходили, если их, потом травились. Потом их спасали — далеко конечно не всех — потом они возвращались, открывали холодильник… …где… куда успевали положить до того, как теряли сознание, остатки грибов — и доедали их. — И вот… — И умирали. — Ну и теперь уж конечно умирали. И я вот про это, собственно говоря, действительно подробнейшим образом все написал. Но если уж говорить про русский характер, соседнее исследование… Там, через две недели, про то, почему русский человек идет за корюшкой по льду на своем Ленд Ровере. Зная, что вот утром, когда он идет, ранним утром, лед его еще выдержит, а вот когда он пойдет обратно, он обязательно провалится и останется вместе со своим Ленд Ровером на дне Финского залива — вот это мне кажется вообще, ну… Недооцененная, получается, гораздо более мощная заметка. Возвращаясь к грибам, женщина-миколог… — Миколог — это спец по грибам. — Я знаю, да. — Для зрителей. Я просто не знал до этого текста. Которая, во-первых, в разгар эпидемии кормила вас пиццей с грибами. А во-вторых, рассказывала, как она поганки любит облизывать, ну и видимо притарчивать от этого. Это не вымысел? Вы видели эту женщину, вы действительно ходили с ней в лес? — Все документальные вещи… Я понимал, что мне могут не поверить, поэтому я на всякий случай все, что видел, старался еще и сфотографировать. — За двадцать лет в России что-то изменилось? Безумия стало меньше? — Ну в этом смысле, слава богу, ничего не изменилось. Я и сейчас могу написать такую заметку. Почему наш человек, весь, до конца, насквозь русский человек он приходит на пляж, причем он не особо выпил. Ну так, выпил конечно. Но не особо. А потом идет и тонет там. Это тоже черта русского характера. В этом смысле безумия — нет, не стало меньше конечно. И не должно быть его меньше. — Много ли безумия в русской политике? — В русской политике… Так же, как в любом русском человеке. Мы имеем дело в политике с носителями этой политики. Конечно. Конечно безумцев полным-полно. — С носителями характера? — С носителями русских характеров, да. Хаоса очень много… …в российской политике. Безумия достаточно. — Давайте про безумие поговорим. Я открываю сегодня заметку в «Коммерсанте», вашу, про переговоры в Сочи Путина и Лукашенко. Переговоры, важной частью которых становится хоккейный матч. Что вы чувствуете, когда смотрите за хоккейными матчами Владимира Путина? Ну во-первых, это конечно безумно интересно. Я и в Фейсбуке выложил, по мотивам вот этой вот истории вчерашней, фрагмент разминки, где Владимир Путин последовательно, значит, забрасывает десять шайб, еще до начала игры, в качестве разминки, и написал: «На это, как на огонь, можно смотреть бесконечно». Ну действительно можно — он заворожил этим. Вот, ну… Эти матчи — сложная история, конечно. И про них очень много всего понятно. Владимиру Владимировичу Путину нравится играть в хоккей — он и играет, собственно говоря. Кому-то нравится подыгрывать — вот они и подыгрывают. Собственно говоря, вся история вот в этом и состоит. — Нет, смотрите, мне многое непонятно. Я попрошу вас на молекулы разложить. Для начала: почему Путину нравится вот эта игра в поддавки? Неужели он не понимает, что это карикатура? — Ему нравится не… Ну, мне трудно… …говорить, и я не буду — на всякий случай предупреждаю вас — говорить от его имени, да? Я могу говорить только о своих представлениях обо всем этом. Мне кажется, что ему нравится не игра в поддавки, а ему нравится хоккей, вот именно хоккей. Там понимаете… При всем том, что я уже сказал по этому поводу, там… …есть еще… …такое, понимаете… Кто бы, как говорится, что ни говорил, у него есть чувство гола. С этим, как говорится, ничего нельзя поделать. Вот он на пятачке стоит, как правило, стоит все-таки, да? И ждет паса. А дальше — он забивает, если внимательно посмотреть, очень непростые голы. Вот я серьезно говорю. Вы должны посмотреть.

И они такие, четкие. В одну «девяточку», в другую, вот на разминке у него получается… Под штангу скользнула. Я думаю, что ему это не может не нравиться И они такие, четкие. В одну «девяточку», в другую, вот на разминке у него получается… Под штангу скользнула. Я думаю, что ему это не может не нравиться и не может это… Любого нормального человека будет воодушевлять такое. — Вы хотите сказать, что у него получается? — Да-да, безусловно. — Окей, тогда давайте посмотрим вот это видео. — Вот оно. — Ну вот, это гол или нет? — Сейчас повтор будет. — Как вы можете игру защитника Бориса Ротенберга прокомментировать здесь? — Не-не, ну мы ж сказали все про игры защитников… — Просто, нет, это типичный гол Владимира Путина. Видите? Смотрите, он едет, защитник едет вообще в другую сторону, а шайба с невероятным трудом идет в то место, которое легко закрыть. Здесь нет «девятки», здесь нет верхнего угла. — Нет, ну вы видите бросок. Разве плох бросок? — Бросок чудовищен, он прямо в щиток вратаря. И вратарь легким движением в последний момент успевает его поднять, чтобы он проскочил. — Ну-ка давайте еще раз. — Давайте еще раз. — И покрупнее. — Вот смотрите, смотрите, вот. — Да. — Вот. — Он не может шайбу оторвать ото льда даже, видите вот? Он хотел это сделать, но она в итоге… — Вы выбрали неудачный бросок. А на один неудачный, может быть, есть один удачный бросок. Еще раз вам повторяю: я не тот человек, который будет защищать весь этот хоккей. — Да. — И все мы видим, что Владимира Путина аккуратно объезжают, но, кстати, чтобы не травмировать. Не дай бог. А то травмированный на хоккее президент — это всей стране плохо. Это вот на предпоследнем матче перед Новым годом была такая история, когда Шойгу близко к сердцу принял, что очень жестко играют против Владимира Путина. Между прочим, да, вот, все эти люди, и главная претензия была, если я не ошибаюсь, как раз к Ротенбергу. Там было замешательство на скамейке запасных, потому что… Он пришел со своей скамейки запасных к той и сказал, что сейчас будет кровавая разборка — она действительно была кровавой, там… Ну, условно «кровавой». Жесткой очень. Он предъявил серьезные очень претензии — это значит, что вот та скамейка, она очень сильно сопротивлялась. Местами, можно сказать, даже отчаянно. — А Ротенберг или Шойгу предъявил? — Предъявил претензии Шойгу, который играл в одной команде с Путиным. — Он предъявил команде Ротенберга за то, что слишком жестко? — В том числе команде Ротенберга, да. Ну там и лично Ротенбергу, и… Они ждали, пока подойдет их капитан. И там капитан вступился в конце концов. Единственный человек, который мог противостоять, видимо, в своей весовой категории, господину Шойгу, вот он и противостоял. — Вещь, которую я не могу понять вообще никаким образом. Вот есть сегодняшняя власть. Вся такая маскулинная, они все на ЗОЖе, спортсмены, пловцы, борцы, кто только не. И есть вот этот карикатурный хоккей, где начальство играет, а подчиненные в абсолютно холопском режиме начальству поддаются. И начальство от этого кайфует. Вот как одно с другим сочетается? — Что с чем? Здесь спортсмены, борцы, сильные брутальные мужчины, которые поднимают Россию с колен. А вот здесь — «поддавки». Как одно с другим сочетается? Мне казалось, что такая игра «в поддавки» с настоящей маскулинностью, она ни в коем случае не будет вместе. — У меня нет, между прочим, вот однозначного ответа. Но это, по крайней мере, можно было бы не показывать по телевизору. Вот например, «Матч ТВ» одно время, да и не один раз, да и даже в постоянном режиме транслировал эти игры. Ну вот это мне кажется точно лишним. Почему в этом участвует Владимир Путин? И главное — я говорю, почему он участвует. Ну я вам уже сказал — потому что ему это нравится. Ну вот ничего с этим поделать нельзя. Вот так оно есть. Ему нравится стоять на пятачке. Для неважно, может быть, почему его вот только что объехал, а не отобрал шайбу, Борис Ротенберг. Для него важно, вот как мне кажется, получить шайбу, ударить по ней клюшкой и увидеть, как она затрепыхалась в воротах. Вот этот момент победы, да? Может быть, над собой, потому что человек недавно встал на коньки. Вот это наверное для него важно. А все остальное, очевидно, отходит на второй план. Да я сам… …не особо в восторге от такой постановки вот этого вопроса. — Какого? — Ну что вот надо так делать. Надо играть в хоккей, и что именно такой хоккей нам нужен. Нет, ну скорее всего не нужен, но Владимиру Путину такой хоккей нужен. — Кофе и мой друг тоже. Это мой ежедневный допинг, без которого я совсем не могу. При этом, как и многие дети каменных джунглей, я понятия не имею, как он производится. Для меня это просто красивые коричневые зерна, которые очень вкусно пахнут. Чтобы наконец узнать, откуда эти зерна появляются, мы с пацанами приехали в один из главных мировых центров по выращиванию кофе. В Колумбию! Где целый день проведем на ферме и погрузимся в процесс производства изнутри. С первого до последнего шага. (громким шепотом) Вперед! Впере-е-ед! — Это кофейный цветок. Позже цветки превращаются в маленькие ростки, потом — в маленькие бобы. Они становятся больше, зеленеют, а вот эти бобы уже готовы для сбора. Вот это.

— Этот созрел, а этот еще нет? — А этот не дозрел, да. Внутри одного боба два зернышка. Это кофейные зерна, которые мы потом и обжарим. — Этот созрел, а этот еще нет? — А этот не дозрел, да. Внутри одного боба два зернышка. Это кофейные зерна, которые мы потом и обжарим. — С помощью этой машины мы сортируем бобы по цвету и выбираем те, которые нам нужны. Вот это вот хороший цвет, а это плохой. — Как на такой огромной скорости она фотографирует и сортирует зерна? — Она обрабатывает каждую фотографию за миллисекунду и определяет, какие зерна годятся для нашего кофе. — А в прошлом это нужно было делать вручную, да? — Да, именно. Вручную сортировали каждое зернышко. — Это уже готовый кофе. И в упаковках на экспорт лежит именно такой кофе, да? — Да, точно такой же. — Идеальный цвет. То что нужно. Все зерна прожарены хорошо. — Все идеально. — Свежайший! — Возвращаемся из Колумбии в Москву! В наш офис. Точнее, в нашу каморку. Правильные зерна у нас теперь есть. За то, чтоб из этих правильных зерен получался правильный кофе, теперь будет отвечать вот этот агрегат. Мои кореша из «Эльорадо» подогнали нам новую кофемашину Philips. На ней можно готовить кофе трех видов: капучино, эспрессо и классический черный кофе. Отдельный бонус для всех, кто любит кофе с молоком. Капучинатор Lattego. Он дает нежную молочную пенку и очень легко моется. Крайне важная штука для кофемашины. Еще одна удобная опция — 12 степеней помола. От сверхмелкого, для более насыщенного вкуса, до крупного, для тех, кто любит помягче. Go! Кайф! Выпили — и на турничок. Отрабатывать. Все подробности про эту кофемашину Philips можно узнать по ссылке в описании. А купить ее по самой выгодной цене можно в «Эльдорадо». До второго марта по промокоду БУДЬВТЕМЕ8000 цена будет еще приятней. 27 990 рублей вместо 35 990. Кофе, ссылка, переходим, заказываем, наслаждаемся. Колумбия, Москва — вперед. Вперед! Вперед! — Сколько раз ваши тексты вызывали в Кремле шухер? — Была, например, история в самом начале. Когда я чуть ли не в первый раз поехал в командировку в составе кремлевского пула. Мы доехали до Казани. Там был большой праздник, Сабантуй. Ну и там был момент, когда Владимир Владимирович Путин нырнул в такую, в такой тазик с кефиром. Это национальная забава татарская. Надо было оттуда достать монетку. И пока ты эту монетку не достанешь, нельзя вынырнуть. И надо достать ее зубами. И вот он туда нырнул на моих глазах… …и его, как говорится, очень долго не было. В связи с этим появились опасения. В том числе и у меня, «да что ж такое-то». А все это время он эту монетку-то искал. И я потом даже написал в связи с этим, что «пошел на принципы, и пока не нашел бы эту монетку и не ухватил бы ее зубами, он бы ни за что не вынырнул». И последняя фраза там в заметке была — «а мог бы и утонуть». Мне один доброжелатель уже буквально на следующий день позвонил из Кремля и… …как говорится, с плохо скрываемым удовольствием сообщил, что два других доброжелателя уже с утра зашли к Владимиру Владимировичу Путину с идеей, что так нельзя писать про президента. Я поехал после этого в следующую командировку, в Тулу, в Тулу уже. Видимо, все-таки выяснилось, что можно. А в Туле там была другая уже история. Владимир Владимирович Путин долго ездил по тульским заводам, а ветераны в здании областной администрации ждали его. Ждали-ждали… Там был накрыт стол, но они, по понятным причинам, не притронулись. Они ждали. — Типа без президента нельзя? — Ну да. Ну я думаю, что они и волновались, и не до того им было. Вот, а он приехал со всех этих заводов — было видно — такой, дико голодный, и начал просто вот… все, что видел вокруг себя… — Наворачивать? — Да. — И сначала ушли бутерброды с колбасой, потом с сыром, ну и в конце концов дошло дело и до тульского пряника, который там вообще в стороне где-то стоял. Я об этом, конечно, обо всем тоже написал. И опять была такая же история, «получается, что у нас президент объедает ветеранов». Вот такой был месседж, который, я так понимаю, ему отправили. Но, как говорится, ответного сигнала не было, и спокойно я себе дальше работал. — Васильев сказал, что ваша зарплата в «Коммерсанте» тогда была $12 000 в месяц. — Ну он напутал маленько конечно. — Сейчас она меньше? — Сейчас да, меньше конечно. Тем более тогда вот эти $12 000, которые на самом деле были не $12 000, — А скольки? — …а поменьше. — Тогда это было все-таки $8 000. Давайте называть вещи своими именами. Но это были масштабные $8 000 в то время. Это не те $8 000, что и сейчас. — Угу. — Вот. — А сейчас меньше восьми? — Ну конечно. Должны же вы были спросить про… Сейчас трудно сказать… Это меньше тех восьми, но больше нынешних восьми, вот я бы так сказал. — Сейчас больше нынешних восьми? — Ну конечно. — Ага. — Ну а как вы думаете? Ну я ж просто работаю не только спецкором издательского дома, я еще работаю замдиректором издательского дома «Коммерсант». То есть я получаю две зарплаты, ну отрабатываю я их, да. — Вы как-то сказали: «Я уверен, что любая журналистика предназначена для того, чтобы критиковать власть. Ни для чего другого она не нужна».

Давайте прямо сейчас ее покритикуем. Что вам не нравится в сегодняшней российской власти? — Да мне очень много чего не нравится. — Давайте прямо перечислим. — Я об этом пишу в каждой заметке. Давайте прямо сейчас ее покритикуем. Что вам не нравится в сегодняшней российской власти? — Да мне очень много чего не нравится. — Давайте прямо перечислим. — Я об этом пишу в каждой заметке. Из глобальных вещей, например, мне не нравится, что вот за 20 лет в России так толком и не появилось полноценного среднего класса, например, да? О котором было сказано, что «вот чего-чего, а это у нас будет». А где он? — Так. — Ну мы с вами вот. — В среднем, разве что мы с вами, ну и еще несколько человек тысяч. Но нет класса как такового конечно. Этого точно нет, а это важнейшее, я бы даже сказал, фундаментальная вещь для той России, которая мне самому нужна, например. Еще есть одна даже более глобальная вещь, которая меня совершенно не устраивает. И что мне кажется прямо необходимо поставить в вину в том числе и Владимиру Владимировичу Путину, что у нас до сих пор совершенно точно не создана по-настоящему, да просто независимая судебная система. Ну вот ее нет. И когда она появится, все будет по-другому. Я считаю, что у господина Путина есть еще четыре года, чтобы попытаться хотя бы уйти в этом смысле с гордо поднятой головой. — Двадцати было недостаточно? — Оказалось, недостаточно вообще. — Нет среднего класса, суды… …плохие, что еще? — Ну на самом деле даже этого вполне достаточно. — Несменяемость власти. — Ну, несменяемость власти — это такая, более условная вещь, потому что… Во-первых, ну, ну вот Ангела Меркель — это тоже про несменяемость власти, например. — Хорошо. Выборы. Свободные выборы. Ангела Меркель становится канцлером благодаря свободным выборам? Конкурентным? — Ну, да. — Есть ли конкурентные выборы в России? — Ну они вполне конкурентные, да. На сейчас ясно, что проголосуют за Владимира Путина, так же, как десять лет назад. Или сколько там… — Не-не-не, смотрите: выборы — это не только выборы президента. Выборы — это же не только выборы президента. Вы хотите сказать, что в России конкурентные выборы. — В том числе в Госдуму. — Ну выборы губернаторов конечно, они существуют, …и это реальные выборы. — Выборы в Госдуму. — Ну да, страна голосует вот за всех этих людей. — Нет, конкурентные… — И это реальные выборы, да — С выборами у нас получше дело обстоит конечно. — Получше? — Конечно, конечно, чем с той же судебной системой. Ну вы видели, что и на последних выборах были кризисные ситуации, когда власть не понимала, что ей с этими выборами делать? — Когда не допускают на выборы людей, у которых есть значительная доля поддержки, будь то Навальный, будь то независимые кандидаты, которые в Мосгордуму хотели идти. Это называется конкурентные выборы? — Нет, ну там… Это более сложная… история. Это история про независимую судебную власть. Если бы была независимая судебная власть, я думаю, что кандидаты, которых не зарегистрировали, могли бы добиться своего. — Вот, но это же имеет отношение к конкурентным выборам, которых нет? — Что касается вот непосредственно выборов в Мосгордуму, да, я думаю, что это были… не… — Неконкурентные? — Неконкурентные. — Хорошо, а теперь выборы в Госдуму. Что такое конкурентные выборы на взгляд мой, неофита? Это когда есть, допустим, партия или партии власти, и есть те, у которых другое мнение. Назовите мне, пожалуйста, партии, у которых другое мнение, не как у партии власти. Вот выборы в Госдуму, когда мы можем выбирать из «Единой России», КПРФ, ЛДПР, ну и кучи микропартий. Кто там не… за политику партии отвечает? Кто оппозиционного мнения? — Ну, я, если честно, не до конца понял смысл вопроса. — Но есть же… — Я пытаюсь понять, почему вы говорите, что у нас конкурентные выборы? Это же не так! — Ну потому что у нас в этом смысле, как вам сказать, неконкурентная страна. Стране не нужны люди, которых вы считаете конкурентными, да? Они без конца эти выборы проигрывают. Страна не считает вот этих людей конкурентными. Вот и все, это тысячу раз… — …на этих самых выборах без конца… — Простой пример: выборы мэра Москвы. При всем… При всех сложностях, которые есть у фигуры Навального, при всех сложностях, этот человек занимает твердое второе место на выборах мэра Москвы. Почему вы сейчас тогда говорите, что этот человек неконкурентен совершенно? — Нет, ну в том смысле… — Я не из его фан-клуба. — Я просто констатирую, что когда его допустили на выборы, на выборах мэра Москвы он набрал — …больше 20%. — Ну и продолжал бы, он бы продолжал бы …участвовать в выборах. Почему он не продолжал? Я не знаю почему. — В этом смысле… Однажды была история, тут я с вами соглашусь, когда, ну, вполне, да, можно было выборы признать и конкурентными тоже, да. — Окей, хорошо, несменяемость власти вас не смущает. Цензура. Такую претензию вы не ставите власти? — Ну, как вам сказать, я бы тоже не стал так прям увлекаться этой идеей. Цензура есть безусловно в государственных СМИ. Есть очень большое количество СМИ, в которых нет никакой цензуры. — И они тоже функционируют… — Это какие? — …на пространстве. — Ну вы их сами можете все перечислить. — Ну Андрей, я хочу, чтобы вы их перечислили.

— Ну давайте перечислим. Я просто хочу понять, сколько их. Хватит ли пальцев? В каких медиа нет цензуры? — Ну я не знаю, ну… Первое, что приходит в голову, — Ну давайте перечислим. Я просто хочу понять, сколько их. Хватит ли пальцев? В каких медиа нет цензуры? — Ну я не знаю, ну… Первое, что приходит в голову, — …какое-нибудь там «Эхо Москвы». — Так. — «Медуза». — Так. — Для этого надо все это читать… — Ну еще? — …глубоко погружаться. — Ну Андрей, вы же в теме точно, вы в ремесле, вы следите за конкурентами. — Ну не настолько, я не все это читаю. Я не знаю, какой-нибудь — «Батенька, да вы трансформер!» — Это слишком нишевое издание, это не считается. У них не такая новостная повестка. «Батенька» — замечательное издание, маленькое. — Еще. — Вы заставляете меня вот это все… — Ну Андрей, потому что у меня… — Телеканал «Дождь». — Три. — Телеканал «Дождь» подходит? — Три. Напомните, сколько человек живет в Российской Федерации? — Ну и что? — Больше 140 млн человек. Вы назвали три медиа, где нет цензуры. — Три. — Да нет, ну их больше конечно же. Люди читают то, что их интересует, в том числе и я читаю то, что меня в этом смысле интересует. Я не вижу здесь проблемы. Ну в них нет… их больше людей не будут читать. Их не будут читать миллионы, да? Потому что миллионы людей это не интересует. Очень много самоцензуры в СМИ. Вот это точно совершенно есть. Есть интересы акционеров. Тоже важная вещь. С интересами акционеров необходимо считаться. — Да, и иногда интересы акционеров совпадают с интересами государства. Как например в случае акционера газеты «Комменрсантъ». — М-м-м… Ну вы опять какую-то конкретную историю имеете в виду? — Нет, в целом. Обратите внимание, что даже вы, когда называли медиа без цензуры, вы не назвали «Коммерсантъ», медиа, в котором вы работаете. Почему так произошло? — Нет-нет-нет, я просто перечислял, я вам говорил… — Вы просто не дошли? — Да, я вам говорил, что есть государственные СМИ, в которых есть цензура. — Угу. — Есть СМИ, где, конечно, главный редактор обязан считаться с интересами акционера, да? Ну просто в государственных СМИ акционером является государство. Есть СМИ, в которых цензура сидит в головах у самих журналистов, которые работают там, допустим, редактором отдела или самим журналистом. Есть… Это довольно большая и… — …запутанная система. — Хорошо, Андрей, тут вы ушли от ответа тоже, окей, мы зафиксировали. — Еще по поводу претензий к власти. Уровень жизни людей. Такой претензии у вас нет к власти? — Ну такая претензия, я думаю, всегда есть. И конечно уровень жизни людей должен быть, должен быть выше, но это, знаете, это… Мы сейчас будет тогда как бы играть в поддавки с властью, потому что половина послания последнего было посвящено этой теме. И власть — это те, кто очень сильно неудовлетворен уровнем жизни людей. И все свои силы и ресурсы — …положит на то, чтобы эту ситуацию изменить. — Ну это же смешно. — Ну вам смешно. — Ну это смешно, потому что эта власть была двадцать лет, управляла страной. На эти 20 лет пришлись примерно 8 лет того, когда газ и нефть, когда нефть брызжила просто из земли и стоила космических денег. Двадцатый год этой власти, и 20 млн человек живут за чертой бедности в России. Притом вы знаете коварство этой статистики, что «за чертой бедности» — это ниже определенной суммы, 12 или 13 тысяч рублей, а те, кто живут на условные 13 500 — это уже не черта бедности, хотя по факту это тоже бедность. — Ну… — Ну что вы мне хотите сказать? Что люди должны жить лучше? — Ну я совершенно согласен, ситуация меня эта не удовлетворяет. — Нет, я хочу узнать, почему… — Почему нет такого вопроса к власти у вас? — Ну, потому что… — Вы сказали только про средний класс и про суды. — Ну потому что он не стоит… Он не первоочередный для меня. Он не стоит на первом месте в моем, так сказать, топе. Я вам обозначил то, что я считаю очень важным для себя, ну это тоже наверное, да. Ну конечно люди должны жить лучше. Они стали за эти 20 лет все-таки… Мы, да, стали жить получше. — Серьезно? — И заметно получше. — Я думаю, как-то странно было бы спорить с этим, нет? — В Москве — безусловно. Давно ли вы были в Иркутской области? — Нет, совсем недавно. — Где вы были в Иркутской области? — Ну… В этой самой… Там, где было наводнение. — М-м. И как вам? — Ну примерно так же, как и везде. — А нет ощущения, что так же, как и было? — Трудно судить вот… …именно про Иркутскую область, где я провел не так уж много времени. — Ну например, в моем родном Семибратово, в Ярославской области, люди все-таки стали жить лучше, и они этого, так сказать, не скрывают. Ну да, они по-другому себя чувствуют. — Вы сказали, что для вас в топе этих проблем не стоит. А как для журналиста, который ездит по России и который в целом работает для людей, то что люди живут бедно — а они все равно живут бедно, по-прежнему, это может не стоять в топе? — Потому что… Я уже объяснил вам. Я считаю, что ситуация в этом смысле не является драматической. — М, все. Это ответ. (музыкальная заставка) — Объясните логику как человек, который наблюдает за сегодняшней властью, почему и Путин, и вся госпропаганда постоянно фиксируются на девяностых? Почему они постоянно вспоминают это время? — Ну в каком смысле фиксируются на девяностых? То что Путин в последнее время все жестче и жестче высказывается про это? — Да! Ну что типа тогда развалилась военка, в 90-е были проблемы демографические, вся пропаганда… Есть известный мем по поводу того что «вы хотите как в девяностые?» «Вы забыли, как в 90-е?» Это слышно просто отовсюду. Почему это такой сакральный временной период? — Ну я думаю, что это не дает ему покоя, потому что он считает, что да, в девяностые годы было очень плохо, в девяностые годы была беда с демографией, и тоже про это регулярно говорится.

И это сейчас дает о себе знать, и поэтому у нас провалы. И так далее. Да, 90-е годы — это то, про что он долгое время не высказывался. И это сейчас дает о себе знать, и поэтому у нас провалы. И так далее. Да, 90-е годы — это то, про что он долгое время не высказывался. — И вот в последнее время я начал… — М-м-м… — Не высказывался? — Не высказывался точно. — А вы не слышали шутку, что «чем дольше Путин у власти, тем страшнее девяностые»? — Нет, не слышал — ну теперь слышал. Для меня девяностые… …на самом деле — это великое и прекрасное время. Вообще роскошное. Я доволен своими девяностыми. В 90-е годы я занимался великой журналистикой, я считаю. — Великой? — Да. — Ну я занимался великой журналистикой и в многотиражной газете «Ускоритель», и в газете «Московские новости», и в антикоммунистической газете «Не дай бог!» в 1996 году. Где я только этой журналистикой не занимался. Не, ну а что? В газете «Ускоритель» Института физики высоких энергий в городе Протвино я считаю, я совершал может быть самые великие свои поступки с точки зрения журналистики и гражданского мужества. — Вы написали о смерти какого-то важного партруководителя, да? — В том числе, да. В том числе. Не партруководитель только, а это была история с окружными предвыборными собраниями в народные депутаты, в депутаты Верховного совета РСФСР. — Ну кто-то важный умер, и вы написали. — Да. — И там была история с одним из таких вот кандидатов в депутаты, которого на окружном предвыборном собрании захлопали, и он умер прямо на трибуне. И мы про это — да, мы написали, и мы потом расклеивали, как листовки, эти газеты. И потом мне же писали люди письма, которые я до сих пор храню… «Сегодня я говорю — я с Андреем Колесниковым! А вы?» Вот это вот дорого для меня конечно. — Ух! И вы храните? — Конечно. И вы бы хранили. — С чего вы взяли? — Ну я уверен даже. — М-м. Окей. (музыкальная заставка) — Что значит этот январь? Я правильно понимаю, что это значит, что Путин с нами до конца? — Вы имеете в виду поправки в Конституцию, которые?.. — Да, все вот эти схемы. — Что значит «до конца»? Ну я вот, например, для себя, если вы уж хотите, видимо хотите знать мое мнение… — Только его и хочу сейчас знать. — Понимаю, что Путин с нами до 2024 года. Вот это для вас «до конца» или нет? Я, например, когда мне было лет там 18-19, я считал, что да, четыре года еще впереди если, это до конца, там за ними ничего нет. Но сейчас я так вот, например, не думаю. Я уверен, что через четыре года, как вам сказать, этот человек точно совершенно отойдет в сторону. Потому что он с уважением, граничащим с почтением, относится к правилам игры. Которые, собственно говоря, сам и создает. В свое время он создал правила игры, которые работали в отношении Дмитрия Медведева как президента страны, да? И Путин как премьер, в соответствии с этими правилами, отошел в сторону. И дал Дмитрию Анатольевичу Медведеву максимальную свободу. В соответствии с этими правилами игры. Вот по правилам игры внешнюю политику в стране определяет президент. Дмитрий Анатольевич Медведев в течение четырех лет ее и определял. И Путин ни во что не вмешивался. Будем говорить прямо, да? Просто, как сказать, все переживал внутри себя. Иногда это вырывалось у него, как там в истории — мы были тогда на Уралвагонзаводе, если я не ошибаюсь. Когда он от души высказался там про Ливию, если я ничего не путаю. Вот. Я думаю, что похожая не по именно этой конфигурации, но по смыслу похожая история произойдет и после 2024 года конечно. То есть он… То есть он… …будет где-то поблизости все время, но надо понимать, что у страны будет другой президент, который будет работать вот этим самым президентом. А не Владимир Путин. И в соответствии с этими правилами игры у этого человека будут очень большие полномочия, которые в соответствии с готовящимися поправками — …могут быть… — …скорректированы тем, кто в стране. — Скорректированы тем, кто сейчас является президентом. И в этом смысле Владимир Путин… …не до конца в том смысле, который в это вкладываете вы. У нас без сомнения будет другой президент. И вот этот вот президент может будет с нами до конца, я уж не знаю… до чьего конца он там будет. — А, ну то есть это будет сценарий Казахстана. Путин будет «отцом нации». — Ну вот я и вот в этом тоже не уверен совершенно. — Ну как? Вы же такую же схему описали сейчас. — Я сказал, что да, он будет где-то поблизости, но где он будет, по какому сценарию… Я не думаю, что его мог бы воодушевить какой-нибудь казахстанский сценарий, просто потому что не он является автором такого сценария. Автором такого сценария является президент Казахстана. Я думаю, что Владимир Владимирович Путин способен на какой-то свой авторский сценарий, который он и воплотит. Зачем, вот к чему ведут… К чему ведут вот эти готовящиеся поправки, в чем их великий смысл, я и сам, и уверен, что никто до конца не понимает. Вот явно готовится конфигурация, система власти, которая будет существовать после 2024 года, но какое место в этой конфигурации займет Владимир Путин — нет, этого не просматривается. — Про уважение правил игры. Вы помните, что Путин говорил про то, будет ли он снова президентом в 2007 году? — Ну напомните. — …говорить более официальным языком.

У меня не было соблазна… …остаться на третий срок. Ни-ког-да. С первого дня работы в качестве президента Российской Федерации я для себя сразу решил, У меня не было соблазна… …остаться на третий срок. Ни-ког-да. С первого дня работы в качестве президента Российской Федерации я для себя сразу решил, что я не буду нарушать действующую Конституцию. Разные люди склонны западать на разные вещи. Кто-то попадает в зависимость от табака, кто-то, прости Господи, от наркотиков… Кто-то… …становится зависимым от денег. Говорят, что самая большая зависимость — от власти. Я этого никогда не чувствовал. Я вообще никогда не был зависимым человеком, от чего бы то ни было. — Он говорил, что нет смысла это делать, поскольку человек, который — ну в общем плохо, когда человек пытается ухватываться за власть так сильно. Это говорит о том, что что-то не так. Что произошло? — Ну мне кажется, что… — И является ли это уважением правил игры? — Слушайте, ну Путин на самом деле, по моим представлениям, не так уж дорожит властью, как вам кажется. Вам кажется, я вас уверяю. В это сейчас мало кто поверит, но вот, как говорится, встретимся через четыре года и посмотрим. Его не будет во власти. Так, как сейчас, по крайней мере. — Объясните, почему Путин не дорожит властью так, как мне кажется. — Ну я думаю, что он дорожит и многими другими вещами. Ну нельзя же быть маньяком во власти. И он не является маньяком во власти, для которого власть самоценна сама по себе. Он же тоже думает про то, что власть должна быть сменяемой и что его время как президента заканчивается, оно… — …конечно закончится. — Андрей, на чем основано… — На чем основана ваша фраза про то, что «он думает, что власть должна быть сменяема», если он правит 20 лет уже? — Я думаю, что… ну… …понимаете вот… ну… Ну не 20 лет, да? — Все время надо эти оговорки делать. — Вы сказали… Нет. — Я же вам только что рассказывал, что на четыре года… — Ну это несерьезно. — Нет, это серьезно. Он отошел от власти и перестал быть президентом. И четыре года мы имели дело с совершенно другим президентом, у него другая фамилия была. А Путин не был президентом по всему. Он был премьером — я в это время работал в премьерском пуле. Я видел, что происходит. Он не занимался президентскими делами, я вас уверяю. И может быть даже, и тоже уже я про это сказал, он из-за этого переживал, потому что он все бы сделал наверное по-другому, да? Но не делал. — Хорошо. — Он не работал президентом. — Вы говорите, что… — Путин не является человеком, маниакально увлеченным властью. — Вот, вы это сказали. «Не является человеком, маниакально увлеченным властью». — С другой стороны, у нас нет конкурентных выборов, у нас цензура в медиа и у нас, как вы сами сказали, плохо работают суды. Как все это произошло? И для чего произошло? Не для того ли, чтобы один человек удерживал власть? Или цензура сама по себе спустилась? Суды сами по себе плохо заработали? А на выборы не всех кандидатов пускают тоже сами по себе? — Отвечая на этот вопрос, я должен как бы не заметить того, что вы только что сказали про неконкурентные выборы и все остальное. Я и до этого говорил, что я только отчасти с этим согласен. Это все работает со многими оговорками. По поводу Навального — я согласен с вами, что Навальный набрал много голосов тогда, на выборах. И наверное мог бы идти и на следующие, и на позаследующие выборы. Его звали туда, почему-то же он не пошел? Один раз, другой — ну в это я вообще не хочу вдаваться. — То что в августе происходило? Вы же понимаете, что эти депутаты, которых не допустили — большая их часть выиграла бы эти выборы спокойно? — Вы имеете в виду Мосгордуму? — Мосгордуму, да. — Ну на самом деле кажется мне, что надо было допускать всех, всех вообще. — Ну вот. — Вот и все. — В этом смысле да. Но опять же, во всем нужны оговорки. Вот это были такие выборы в Мосгордуму, да? Выборы там, я не знаю, губернаторские — были совсем другими. Президентские выборы — они третьи. У них свои особенности. Намного веселее были бы выборы в Мосгордуму, но было и так нескучно. — Цензура не из-за того, что кто-то держится за власть? — Про цензуру. Где это? Вот тут цензура есть, а там цензуры нет. Понимаете? Вот в том, чем я занимаюсь, вот в моей журналистике, нет не просто цензуры, а нет вообще никаких тормозов. — А в «Коммерсанте»? — Ну мне трудно отвечать за всю газету и за всех журналистов. Но я думаю, что в таком смысле, какой вы вкладываете в это — нет, я не согласен с тем, что вы не сказали. Но хочу сказать, что цензуры в том смысле, который вы готовы вложить, нет. (музыкальная заставка) — Андрей, знаете ли вы вот этих людей? Те, которые под циферками? Вот — четыре, два. — Ни одного из них. — Так, а давайте вот может быть здесь, крупнее? — Не-а, сто процентов не знаю. — И вот здесь вот тоже никого не узнаете, где они в спасжилетах? — Ну это, как говорится, с последней прямотой, вот здесь я узнаю двоих: — …вот это Путин, а это Медведев. — Ага. Понятно. Ну уже не так мало. — Ну да. — 30% фотографии. — Если что, вот это четыре разные фотографии, четыре разных мероприятия с участием Владимира Путина, и на них — …в разных амплуа четыре человека. — Ну я понял, да-да.

— Кто это, как вы думаете? Правильно ли думать, что это сотрудники ФСО? — Я их, повторяю, не знаю. Не знаю, на сто процентов исключить конечно нельзя. — Кто это, как вы думаете? Правильно ли думать, что это сотрудники ФСО? — Я их, повторяю, не знаю. Не знаю, на сто процентов исключить конечно нельзя. Не знаю. Но я думаю, что если все обстоит так, как вы говорите, вот вы… — Я не говорю, я же просто показываю. — Если все обстоит так, как вы показываете, да, то это могут быть необязательно сотрудники ФСО, а просто какие-то проверенные люди. Да, вполне. Вот… Почему нет? Ну, вполне допускаю. — Как вы к этому относитесь? — Ну если вот это обстоит так, как вы говорите, то ничего хорошего, конечно, в этом нет. Если вы по телевизору смотрели встречи с Путиным, например, там… …очень много экспромтов и импровизации. — Я не сомневаюсь. — Больше, чем кому-то хотелось бы. Но тем не менее. — Зачем так делают? Объясните, Андрей. — Ну я считаю, это какие-то недоработки, какая-то неопытность. Это вроде истории с амфорами, да? Которые Владимиру Владимировичу Путину пришлось найти на дне. Потому что дно слишком хорошо просматривалось, и выхода просто не было другого, как достать вот эти вот амфоры и выйти с ними к людям. Ну не оставлять же их там. Куда их наверное предусмотрительно перед этим положили. При этом он совершенно тогда — я очень хорошо помню этот эпизод — не казался расстроенным. Вот, и наоборот его даже что-то переполняло, так же, как эти амфоры. Правда-правда. — Как на хоккейном пятачке. — И вот это вот я хотел сказать. И этим вот та история похожа на эти хоккейные матчи. И я даже помню, что я его тогда спросил, когда он научился вот вообще нырять. А он честно сказал: «Вчера вечером». Ну то есть он, по крайней мере, весь вечер учился нырять. До этого он учился стоять на коньках. — Мороженщица в Жуковском. — Да, там одна и та же мороженщица была. — Почему вы, кстати, в заметке… — Два года подряд. — Вы в заметке ничего об этом не написали. — Вот в последней? — В последней. — А я не знал, что она одна и та же. — Вы не заметили? — Не, я на это точно не обратил внимания. Потом кто-то обратил. И вот это выяснилось. Но я обо всем другом написал. — Про «ложечку Эрдогана» я читал, да. — Все. — Смотрите. Проверенные люди на четырех фотографиях, мороженщица в Жуковском — это все потому, что Путин боится народа? Или почему? — Ну… Ну нет, ну… Ну почему я должен говорить «нет» вот это? — Логику! Вы просто понимаете логику… — Я же вам уже сказал, …что это вот какие-то, на мой взгляд, недоработки людей, которые занимаются организацией… ну… …вот этими мероприятиями. «Ну чем, — думают они, — плоха вот эта мороженщица, год назад которая была?» Все получилось очень хорошо. Все угостили мороженым, и главное, она вполне поддерживала разговор, не волновалась, вспомнила про то, что ей нужна сдача. Зарекомендовала себя со всех сторон безукоризненно. Почему ей снова не выступить? А подумать о том, что вот про это вы спросите меня спустя еще год с таким недоумением, и это будет для вас одним из аргументов в пользу того, что Путин боится народа — вот об этом организаторы вот этого всего просто не успели подумать, и зря. Конечно, зря. (музыкальная заставка) — Мне всегда было интересно, как вот эти длинные командировки совместимы с семейной жизнью. Совместимы? — Моя семейная жизнь за время моей работы в кремлевском пуле пару раз маленько менялась. Можно было бы сказать, что они не очень-то и совместимы. Одно не было связано с другим, и вот эти все придумки, истории про то, что… …ну просто не продохнуть — это тоже все во многом придумано. — Угу. — Все совсем не так. — Бывают свободные дни. Я не могу сказать, что бывают свободные недели, и бывает, конечно, безумная занятость. Вот как например на этой неделе. Когда не было командировок, обязательно одно или несколько мероприятий в Кремле. Это не до абсурда, не до нечеловеческой боли сложно. Это такая, понимаете, работа в поле. Как когда-то правильно сказал по моему, по-моему, поводу, Роднянский, да — уже много лет работаю в поле, да. Вот в поле и в поле. Да, это вот, правда, единственное, что можно сказать про эту работу. Все остальное сильно преувеличено. — Вы рассказывали, что развелись недавно. Недавно это когда? — Ну, рассказывал — это сильно сказано конечно. То есть один спросил, и я ему ответил, да. Ну я не делаю из этого секрета, уж точно. — Около года назад, год назад. — Угу. — Это был второй брак или первый? — А, больше года назад. — Это был второй брак или первый? Вы сказали «пару раз менялась». — Нет, это был третий брак мой. — Сколько у вас детей? — Трое, трое. — Есть ли жена у Владимира Путина? — Вот… — …сейчас вы имеете в виду? — Да. — Тоже глядя прямо вам в глаза могу сказать, что я абсолютно этого не представляю вот. Я понятия не имею об этом. Это то, о чем лучше не знать. Чтобы не получать от вас таких вопросов, например. Я понимаю, что у человека должна быть частная жизнь, он имеет абсолютное право на то, чтобы хранить ее, как бы вот, внутри себя. Кто-то из лидеров считает, что его личная жизнь должна быть публичной, у Путина она скрыта от посторонних глаз, в том числе от моих-то уж точно. Не, я не знаю. — То есть вы все эти годы ездите за Владимиром Путиным, вы обладаете самыми разными инсайдами — …и не знаете, есть ли у него… — Я вот этого не знаю, да. — Честное слово. — Если откровенно, вы намеренно себе любопытство отрезали на этот счет? — Нет, не намеренно, то есть… — Ну чтобы как бы чего не?.. — Не-не-не, ну… Я повторяю. Я пару раз сам обжегшись на публичном интересе к себе, я, например, не считаю даже возможным вот этим интересоваться. — Вы говорите, что это право человека — иметь свою частную жизнь.

Это все ровно так. Но! Не когда речь идет о государственном деятеле. — Ну а почему вы так думаете? — Потому что вот простая ваша цитата про личную жизнь: Это все ровно так. Но! Не когда речь идет о государственном деятеле. — Ну а почему вы так думаете? — Потому что вот простая ваша цитата про личную жизнь: «Я не считаю, что об этом надо писать без крайней необходимости. Вот когда личная жизнь выходит в публичную плоскость, тогда да…» Ну очень просто. Для того, чтобы понять, выходит ли личная жизнь президента в публичную плоскость, надо знать, кто эту личную жизнь формирует. Вы понимаете, о чем я? — Но у Путина личная жизнь вот до сих пор не выходила в публичную плоскость. — Уверены вы в этом? — Ну, как бы… — Мы бы знали об этом. И я бы по-другому тогда ответил на ваш вопрос. — Тогда вопрос. Вы же когда писали книгу про Владимира Путина «От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным», вы много с кем общались, в том числе с его семьей и в том числе с его детьми. — Угу. — Давайте посмотрим вот на эту фотографию. На… вот. Похожа ли эта женщина на ту, которую вы видели 20 лет назад, ну соответственно на 20 лет моложе? — Нет, потому что, понимаете, ну это 20 лет назад дело-то было. Ну и вы понимаете, что я имел дело тогда, в течение довольно короткого времени, с двумя маленькими девочками. Ну как вот… Ну ни одна из них, из тех, с кем мы тогда разговаривали, вот на эту девушку не похожа, но она и не может быть похожа. Но тогда да, тогда была… …большая история. Мы долго разговаривали и с Людмилой Александровной, тогда это была публичная история. Тоже по понятным причинам. — Кто такие Катерина Тихонова и Мария Воронцова? — Ну мне бессмысленно, правда, задавать этот вопрос. Я понимаю, что вы обязательно должны были его задать, но я обязательно должен вам ответить, но… — Допустим, вы не знаете, но медиа, самые разные СМИ, и не подзаборные СМИ, называют их дочерьми Владимира Путина. И тут как раз возникает вопрос, почему я об этом спрашиваю, цепляясь за вашу цитату? Вы говорите про публичную плоскость. И Катерина, и Мария заняты проектами на много миллиардов рублей. И в том числе среди этих рублей есть государственные рубли. Разве я, налогоплательщик, который питает государство деньгами, не имею права знать, что этими деньгами распоряжаются в том числе дети действующего президента? — Да может быть вы и имеете… Вы на очень многое имеете право… — Ну на это имею? Давайте уточним. — На что, еще раз? — Знать, кто распоряжается моими налогами. Я имею на это право? — Наверное, я не знаю. — Вот. Идем на следующий этап. И для этого надо знать, кто дети действующего президента Российской Федерации. — И тут мы упираемся… — Тут уже сбой конечно, ну необязательно. Ну как? А почему? Почему вы должны? Где здесь такая жестокая причинно-следственная связь? — Почему вы должны знать, кто дети президента? — Потому что есть такая вещь, как конфликт интересов. Потому что если они занимают публичные должности, если они занимают государственные должности, если они каким-то образом связаны с бизнесом, как бы полезно знать гражданину, нет ли там конфликта интересов, нет ли там административного ресурса, нет ли там друзей президента, которые питают эти проекты деньгами. Я не имею на это права как налогоплательщик? — Слушайте, вы… вот я сказал уже, что вы на все имеете право. И я вам уже сказал, что я считаю, что Путин имеет право публично афишировать вот эту часть своей жизни. А дальше пытаться вот сейчас выстроить вместе со мной такую цепочку причинно-следственных связей и прийти к тому, что Путин должен обязательно называть имена и фамилии своих детей, а… …я тоже должен, так дело… — Кто «я»? — Со мной бессмысленно это обсуждать. Я считаю, что он имеет на это право и все. — То есть вы не согласны с тем, что когда ты частный персонаж, то ты можешь… Ты действительно имеешь право, чтобы оставлять… — Слушайте, ну если его дети и в самом деле… Я конечно читаю то, что об этом пишут, но никто никогда этого не подтверждал. Занимаются вот этим, и еще вот этим, и участвуют в каких-то государственных проектах, то есть система контроля за расходованием государственных средств. И она, ну вот… — И она работает? — Хотите вы этого, не хотите, но она существует, да. И наверное в рамках этой системы должно все это работать. И насколько я понимаю вот из этих публикаций, там ни о каких больших деньгах и речи-то нет… — 110 млрд рублей. — …чтобы цепляться к этому… — Подождите, Андрей, 110 млрд рублей. — …с такой страстью. — 110 млрд рублей, в которые оценивали фонд «Иннопрактика», это несерьезные деньги? — А «Иннопрактика» чем занимается? Она занимается большими глобальными проектами, которые все от начала до конца подотчетны. Я вам уверяю, там мало никому не покажется. — Вы сказали, что президент имеет право скрывать личную жизнь. Вы можете назвать лидера хоть одной преуспевающей, хоть одного преуспевающего государства, который так делает? — Ну… Я об этом не думал, но… — Давайте назовем. — Я повторяю, я об этом не думал, но… — В этом смысле, мне кажется, не надо искать никаких аналогов у… Путин устроен вот таким образом.

Дмитрий Анатольевич Медведев был устроен другим образом. И приходил с сыном на хоккей. И финальное по этой теме. Цитата: «Семья — это основа основ. Дмитрий Анатольевич Медведев был устроен другим образом. И приходил с сыном на хоккей. И финальное по этой теме. Цитата: «Семья — это основа основ. Именно дома, в семейной атмосфере закладываются основы мировоззрения человека, его личные качества и духовно-нравственные идеалы. И потому важно воспитывать подрастающее поколение в духе ценностей большой, многодетной, дружной семьи, заботы о ближних, детях и родителях». Про семью человека, который произнес эти слова, неизвестно ничего уже семь лет. Это лицемерие? — А кто эти слова произнес? — Владимир Путин. — Ну, и что? Не пойму. — Еще раз. — Давайте. — «Семья — это основа основ. Именно дома, в семейной атмосфере закладываются основы мировоззрения человека, его личные качества и духовно-нравственные идеалы». — Это важная скрепа сегодняшней российской власти. — Да. — Это произносит человек, про семью которого уже семь лет ничего не известно. Говорить такое и вести себя так — это лицемерие? — Да ну нет конечно, ну… — Все, нет. Если нет, то нет. Андрей, я все понял. (музыкальная заставка) — Насколько я слышал, Игорь Сечин предлагал вам пост пресс-секретаря «Роснефти» до Леонтьева. Это правда? — Ну это корпоративная история. Я не уверен, что мне надо про это рассказывать. — Но это было? — Ну, я вам могу сказать, что да. Я не вижу смысла скрывать — да, было такое предложение. — Почему вы отказались? — Ну очевидно же. Каждый должен заниматься своим делом. Мне нравится писать свои заметки, вот я их и пишу до сих пор. У меня знаете сколько таких предложений было? Это что, самое сильное что ли предложение было? Были и другие. Я помню, что какое-то время тому назад Владимир Владимирович Путин поговорил с Граниным. Вручал он ему, по-моему, госпремию в Константиновском дворце. Гранин, конечно, уже был довольно-таки плох, но при этом ему были оказаны максимальные знаки внимания. И потом Владимир Владимирович Путин с ним уединился, долго беседовал. И потом сказал, что вот в ходе беседы как раз главным был вопрос о том, что человек должен найти себя. Вот ему Гранин пытался внушить эту мысль, и потом я уже на выходе так из зала остановил Владимира Владимировича Путина и спросил его, собственно говоря, о том, к чему наверное клонил Даниил Гранин. Я говорю: «Ну а вы-то нашли себя?» Так это он задумался ненадолго: «Ну вообще-то, — говорит, — конечно. Ну вот вы же нашли себя». Я тоже тогда задумался. Но тоже довольно быстро справился. Да, конечно я нашел себя. Я вот нашел себя в этих заметках, да. Зачем мне заниматься делом, которым я не умею заниматься, которое для меня выглядит очень тоскливо и, вообще говоря, бессмысленно? — М-м. — Я вот пишу эти заметки. И ничем другим не намерен и дальше заниматься. — Вы уточняли, во сколько раз выросла бы ваша зарплата, если бы вы ушли? — Не, про зарплату даже речи не… — Но она выросла бы? — Ну, я думаю, что может… …ну по крайней мере раза в два выросла бы. Может быть, не знаю. — На НТВ ходит байка, что после увольнения Парфенова вам позвонил лично Алексей Миллер и предложил занять его место. Почему вы отказались? — Ну, во-первых, было ли это, да? Давайте зададимся вопросом. Да, это было, да конечно. Да там по ряду причин. Главная из которых состояла в том, что… …я уже вам сказал. Я люблю писать заметки. Во-вторых, я не хочу приходить на место, которое до меня занимал Парфенов и с которого он вот так ушел. Вот… Ну и потом, телевизионная журналистика, не мне вам объяснять, — совершенно особый вид творчества. Мне было интересно, вообще говоря, мог бы я это потянуть или нет. Поэтому я даже прошел одну, так сказать, пробу. Вот, и я как раз сказал Татьяне Митковой: «Чтобы убедиться, что я совершенно непригоден ко всему этому, давайте попробуем». Вот, и мы попробовали. Она мне сказала: «Нет. Должна вам с сожалением сказать, что все получается, и это не будет аргументом, чтобы дальше нам не продолжать». Вот, но повторяю, у меня были другие аргументы. Нет-нет. Это было тогда невозможно. — Стоп. То есть вы прошли пробу? — Я прошел, да. — Возвращаясь к интервью Ивана Сурвилло, он задал вам вопрос: «У вас есть в голове образ прекрасной России будущего?» Ваш ответ: «Первое слово, которое приходит в голову, — свободная страна. Страну, в которой мы сейчас живем, нельзя назвать свободной». Во-первых, что вы имели в виду? Что не так со свободой? — Вы заставляете меня повторять. Ну, страну, где нет независимого суда, нельзя назвать свободной. Нельзя ну никак. Потому что это конечно часть личной свободы человека. Возможность отстоять ее в суде. Это важнейшая вещь. — Угу. — Ну это то, что например в те же самые 90-е годы у нас было. Да. У нас был другой суд. — Чувствуете ли вы часть своей вины за то, что мы живем не в свободной стране? — Я-то здесь при чем? (усмехается) Ну… Вот понимаете, я… …безо всякого преувеличения… …занимаюсь свободной журналистикой без тормозов. И мне кажется, в рамках, так сказать, своих полномочий, в рамках того, за что я отвечаю, я приложил, прилагаю, и каждый день каждой своей строчкой максимум к тому, чтобы все вокруг меня было как можно более свободным.

Я тут точно ни при чем. — Ну смотрите. Вам скажут, что у вас была возможность эти 20 лет быть настоящим въедливым репортером. Человеком, который пробивал бы эту власть самыми острыми вопросами про коррупцию, Я тут точно ни при чем. — Ну смотрите. Вам скажут, что у вас была возможность эти 20 лет быть настоящим въедливым репортером. Человеком, который пробивал бы эту власть самыми острыми вопросами про коррупцию, про детей, про еще раз коррупцию; человеком, который находил бы эту коррупцию. Вместо этого вы превратились, вы работали бытописателем. То есть вы писали, иронично, но все равно не так глубоко и не так, чтобы эту власть колоть, бить и может быть каким-то образом заставить их задуматься о том, что думать нужно не только о себе, но и о тех, для кого они работают. Ну в журналистике же есть разные жанры, да? Есть расследовательская журналистика. Я думаю, что вы посадите перед собой не дай бог какого-нибудь расследователя, и вот его вы тогда и спросите, почему плохо расследуют какие-то коррупционные истории. Журналистика, которой я занимаюсь, она не предполагает расследований глубоких коррупционных скандалов. То, о чем вы сказали. В рамках той журналистики, которой я занимаюсь, будьте спокойны, я все вопросы задаю. Это против всей моей природы… Например, вы говорите: «Вы бы задавали вопросы про детей». А я не хочу задавать, я не считаю возможным и нужным задавать вопросы про детей, потому что я вам уже сказал, что я считаю, что Владимир Путин имеет право на частную жизнь. — Хорошо. — Я с этим согласен. Я занимаюсь совсем другой журналистикой. Если вы посмотрите, какой именно, то там критики власти гораздо больше, чем, рискну сказать, во всей расследовательской журналистике. — Ну она нежная, Андрей. — Это критика… — Ну конечно нет. Не надо быть рабом чужих представлений о моей журналистике. И то части, и очень небольшой. Она абсолютно не нежная. Я вообще не выбираю выражений. — Сегодня вы выбирали выражения, Андрей? — Как только я начинаю писать, …оно перестает для меня существовать, все остальное. Я не понимаю, чем… …закончится следующий день… Вот этот день, и следующий — и что будет за ним для меня по мотивам этой заметки? — Вы сказали, что вы занимаетесь журналистикой без тормозов. Сколько раз за этот разговор вы жали на тормоза, когда отвечали на вопросы о Владимире Путине? — Я бы не сказал. — Не жали? — Нет, нет, нет. Ну… Я не знаю, может быть, это было бы… Может быть, что-то в этом смысле заметно будет, я не знаю, но это будет ложное впечатление. — Как вы относитесь к Владимиру Соловьеву? — Ну вы имеете в виду как к журналисту что ли? — Конечно. — Я по-другому-то его и не знаю. Ну мне вот пропагандистская журналистика вот в таком виде, в какой ей занимается Владимир Соловьев, нет, она уж точно не близка, она мне не нравится, это то, чем я бы никогда заниматься не стал, и это то, что я не смотрю, и это то, из чего точно не состоит моя жизнь. И тогда финальный перед блицем. Почему ваши ответы на вопросы в этом интервью — это не пропаганда? — А почему вы считаете, что это пропаганда? Вы спрашивали, я отвечал. — Ну вы сказали, что пришли сюда не адвокатом Путина, но при этом вы выступили адвокатом Путина на 90% вопросов. На самых безобидных про вот эти смешные косяки с ФСО, с хоккеем, вы сказали: «Да, да, это неправильно». А когда мы говорили про то, что 20 млн человек живут за чертой бедности — это «не хватило времени». Суды за 20 лет — «не хватило времени». — Еще раз могу сказать. Когда вы говорите про бедность — это ну как… — Выборы «конкурентные». — Мне это тяжело слышать, потому что …это в определенном смысле демагогия. Сказать, что огромное количество людей живет за чертой бедности — это будет правдой, но от этого это не станет менее демагогичным. Ну это то, с чем не поспоришь, с этим надо соглашаться, — При этом вы приезжаете в Кремль… — …соглашаться не хочется, потому что с этим не поспоришь. — И так далее, и до бесконечности. Но у вас это вообще не вызывает никакой эмпатии. У вас не вызывают эмпатии и сожаления эти люди. — При этом вы каждый день приезжаете в Кремль… — Слушайте… — Подождите! Вы здороваетесь с людьми, у которых зарплата, у госслужащих, 300-400 тысяч рублей в месяц. Но при этом на их руках часы Ulysse Nardin за 10-15-20 тысяч евро, и все остальное. Такое ощущение, что вы вот обитаете в том мире… — Нет-нет. — Нам он кажется возмутительным, в том числе потому, что люди живут не по средствам, в том числе люди живут… хорошо. А… И вам совершенно все равно на то, что люди в Иркутской области, на Колыме, на Урале — …они живут бедно. Они живут не так, как мы с вами в Москве. — Слушайте, вот… Еще раз вам говорю. Вы не должны быть рабом своих собственных клише. Если б вот вы… свои клише… Если б вы не были рабом, они у вас все равно есть. Вы бы их оставили при себе. А вы являетесь их рабом, то есть вы сейчас их публично предъявляете мне. Вот эти свои клише, которые на самом деле и вашими-то не являются. И про часы Cartier… — Одни с часами Cartier, другие страдают от наводнения. — Я Ulysse Nardin сказал. Понимаете, вы имеете дело сейчас, поверьте мне, с простым ярославским парнем, да? Семибратовским. Который за то время, как он уехал оттуда, из своего Семибратово, он вообще нисколько не изменился. Вы говорите «к простым людям»… А для меня это не «простые люди», это просто люди. Это люди, среди которых я себя хорошо, и вообще вот просто чувствую себя человеком, только среди них. Вы говорите они не вызывают у меня эмпатии? А они вызывают у меня комок в горле! Понимаете? Ну просто… Когда вы начинаете нападать, я вынужден защищаться. Может быть, вот в этом еще все дело. Точно так же было с тем же Путиным.

Значит, когда вот на него никто не нападал, вот это было в начале, я, значит, нападал я, да? Там какие-то у меня были, по моим представлениям, Значит, когда вот на него никто не нападал, вот это было в начале, я, значит, нападал я, да? Там какие-то у меня были, по моим представлениям, после «дела ЮКОСа» просто жестокие по отношению к нему заметки. Я там называл его только «господин Путин», там все собирались уходить, никто не ушел из администрации президента, кроме Волошина, кстати сказать. Вот он ушел. Вот тогда прямо жесть была по моим представлениям. У меня у самого. Ну и надо сказать — он это чувствовал. Потом на него как стали нападать, я подумал: «А чего все так накинулись-то?» Я как-то, по моим ощущениям, даже подобрел. — По отношению к нему. — Только потому, что на него стали нападать? — Да, потому что по-человечески. Но журналистика моя от этого, как мне кажется, не пострадала. Вот, а он это… Был один эпизод… …в Лондоне, на Олимпийских играх. Тогда вот как раз я работал спортивным журналистом. А он приехал посмотреть, если я не ошибаюсь, на дзюдо или на вольную борьбу вместе с тогдашним премьер-министром, по-моему Кэмерон тогда был, я вот не уверен. Без пула без журналистского. А я до этой поездки, буквально за два дня, поиграл в футбол. Мы с ребятами вот играли в футбол в таких, очень жестких, условиях. Ну, на матах. Это дополнительно еще, ну, непросто… И помещения не шибко приспособлены. И там открытые батареи, и в одну из них я улетел. Так, что это, в общем, потом перелом, как выяснилось, лобной кости у меня был. Но я об этом не знал, и на следующий день все равно нашел в себе силы поехать на Олимпиаду в Лондон. Вот, и в итоге проходил всю первую половину, даже в полной темноте, в очках. И первый день снял очки. Как раз это совпало с приездом Владимира Владимировича Путина вот на эту борьбу. И весь пул остался в аэропрту, а я-то спортивным журналистом работал, а не в пуле, поэтому я пришел на это соревнование тоже. И наши выиграли, и он поднялся со своего места, спустился туда, там поговорил о чем-то, уже возвращается… И у меня не было там никакой надежды задать ему вопрос, которых тогда было много. Но тем не менее, он как-то в последнюю секунду оглянулся вот так, и это невозможно было не увидеть, хотя я был в метрах пятидесяти. И он попросил подойти. Ну и так — раз! — появился, как в таких ситуациях бывает часто, сразу коридор такой. Я подошел. И он говорит: «Послушайте. Ну наконец-то хоть кто-то дал вам в глаз». Понимаете, у него все эти соображения по поводу моей журналистики, по-видимому, тоже существовали. И моего отношения, в том числе и к нему, которое менялось и время от времени было как минимум таким, очень жестким. Но, я повторяю: когда на меня нападают, я защищаюсь. И когда на кого-то нападают, я тоже могу защищать. Но вы не должны относиться к этому так, что я вот сегодня был адвокатом Владимира Путина. Просто вы нападали. Если бы… Секунду. Если бы вы его защищали сегодня, я бы на него нападал, вот и вся история. — Короткий финальный вопрос перед блицем. Ответить надо только «да» или «нет». Без обид, Андрей. Вы не считаете, что за эти 20 лет из суперзвезды русской журналистики вы превратились в пропагандиста? — Нет. (музыкальная заставка) — Блиц! Сурков или Кириенко? — Сурков. — Зеленский или Порошенко? — Э-э-э, Зеленский. — Меркель или Макрон? — Макрон. — Трамп или Обама? — Трамп. — Громов или Песков? (Колесников смеется) — Громов. — Три лучших журналиста России прямо сейчас. — Игорь Мартынов, Сергей Мостовщиков, Александр Рохлин. — И финальное: в чем сила? — В чем сила. Сила в искренности. — Конкурс! (музыкальная заставка) — Андрей, что вы нам принесли в подарок? — Я думал, что принести. Принес очень важную вещь. Совершенно раритетный альбом. Фотоальбом называется «Четыре сезона Владимира Путина». Вещь принципиальная. И вот мы говорили про искренность — такой силы искренности, как в этом альбоме, не заложено ну ни в каком другом фотоальбоме, может быть, точно. — А благодаря герою или фотографу? — Фотографу конечно. Дмитрию Азарову. Мы вместе с ним делали этот альбом. Это самый первый фотоальбом про Владимира Путина, и посвящен он первым годам Владимира Путина во власти, и это действительно, с точки зрения искренности, беспрецедентная такая штука. — Друзья, условия конкурса. Мы просто всегда в конце загадываем некое задание для наших зрителей. В этот раз мы загадываем простую вещь. Андрей Колесников косвенно подтвердил, что он будет писать книгу по итогам. Ну некую книгу по итогам правления Владимира Путина. — Ну что-то будет. — Ну это логично. — Учитывая, сколько у вас выходило книг. — Было бы странно, если б ее не было. — Да! У старых книг Андрея Колесникова самые разные каламбурные названия — вот они видны здесь сейчас. Давайте придумаем, как будет называться книга Андрея Колесникова по итогам правления Владимира Путина. И это надо предложить в комментариях. Только очень важная штука! Предложить надо под отдельной веткой, поскольку в предыдущих выпусках у нас только комментарии были, и это мешает общаться в комментариях. Поэтому под таймкодами прикрепляем туда варианты, мы потом выберем лучший вариант, и ему вручим вот этот замечательный приз. Андрей, спасибо большое!

Ad Х
Ad Х