🏠

Призраки Афгана. Самый честный фильм о войне в Афганистане | ТОК

Это текстовая версия YouTube-видео "Призраки Афгана. Самый честный фильм…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Вы слышали когда-нибудь об Афганской войне? Нет, я не слышала. Можно мы сейчас полноценно вам ответим? Это 20-й век. -Да, правильно. Конец 20-го века. Блин, Чеченскую помню, а Афганскую нет. А вы в школе что-то проходили? Про Афган. Нет. -Нет? Армянской? -Афганской. -Афганской войне? Слышали когда-нибудь? -Что она была. В Афгане. Сын у нас был единственный. Растили мы его, как мальчика, как положено. И внушали ему, когда, вот, он уже подрастал, внушали, что он, как мальчик, должен готовиться к армии, служить в армии. Я же служить шел, а не воевать. Я не скажу, что я прям был такой уж прям начитанный мальчик. На войну пинка мне дали - иди, выживай. Я выбрал дослужить и выжить. В 2-х выпускных классах было 15 мальчишек. Из них 11 связали свою судьбу с Вооруженными Силами. Воевавшие дети невоевавших отцов. Володька, Божья сила большая. Я верю - ты придешь, и мы будем вместе жить дальше. Вы пришли в выставочный зал истории войны в Афганистане. Рассказываю, что было с нами, и не раз буду рассказывать, возможно, что может случиться с людьми, которые закончат 11-й класс. Ничего не поменялось. Вы находитесь в красном как бы таком помещении. Это примерно та же жизнь, что у нас была 40 лет тому назад, 50. Красные звезды Кремля светят, Ленин в Мавзолее лежит. Из той жизни, которая была в Советском Союзе, осталась только карта образца 1978 года. И по ней видно, что мы граничили с Афганистаном 2350 километров. Когда матери говорят, что война идет, сынки, вы же можете на фронт попасть. Какой фронт, мама? Страна такая большая. На Дальний Восток поедем служить, наверное. Из Москвы нас 180 человек с военкоматов ... Ну, говорят: едите, летите на Дальний Восток. ВДВ. Взвились под облака. Пролетели чуть больше 4-х часов. И стюардесса гражданского борта проговорила, что температура воздуха за бортом такая-то, а в Ташкенте такая-то. Мы-то типа: как же Ташкент? Если летели на Дальний? Привезли на Ближний. Восток перепутали? В Афганистан попал, будете смеяться, по блату. В 87-м году я закончил Куйбышевский военно-медицинский факультет имени Д.И. Ульянова, и по выпуску написал рапорт с просьбой направить меня в Афганистан. Он легко принял это решение, поскольку уже люди эскадрильи его полка уже шли по второму кругу. Ему как-то чувствовалось не по себе, что люди уже второй раз идут в Афганистан, а он еще там ни разу не был. Поэтому ему была одна дорога туда. Сыну было в то время 13 с половиной лет, дочке 6 лет. Когда мы приехали в Тбилиси провожать мужа, она вдруг в последний момент поняла, куда мы его провожаем. Она с криком кинулась к нему на шею, повисла на нем и рыдала так, что он не выдержал. У него слезы полились - прям вот по рубашке лились. Вот. И она кричала: папочка, но ведь там же война! Он сказал: Леночка, дочка милая, я должен туда ехать. Как и все - отдать свой долг. Когда старики рассказывали про Великую Отечественную, мы понимали, что это было давно. И это было, может быть, и правда, но мы не ощущали того, что ощущали они. Но когда 79-й год грянул, 27-го декабря 79-го года мы на 9 лет залезем в Афганистан. Погибнет почти что 15 тысяч человек. Наверное, не очень нужная война. И, мне кажется, ну, в общем-то погибали зазря. Ничего хорошего не слышал вообще об этой войне. Война это нехорошо. Это ребята, которые погибли, это семья - трагедия. Правильно? Это не рожденные дети нашего поколения. Я очень даже думаю, что должны знать всегда всю правду. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Когда его забрали 1-го апреля 82-го года в армию, они были в учебке всего 3 месяца. 22-го июня ему исполнялось 19 лет. Он был уже в Кабуле. Как ребята наши, теперешние афганцы поют песню: нас полгода учили, чтобы мы не боялись смертей. 23 человека нас с Москвы попало в Самарканд. В учебку связи. Ровно через полгода нас практически всех перебросили кого куда в Афганистан. Через 21 месяц и несколько дней демобилизовался только. Ему практически еще не было 20-и, когда это случилось. Как кончил медучилище, буквально через недельку - все. И в Афганистан. Вы такая дружная группа. Стоите, слушаете. А бывает в классе 1 человек, который стоит задом, ходит там, снимает, разговаривает по телефону. И когда его подзываешь и говоришь: о чем только что я говорил? Ему начинают подсказывать. А было сказано, что там минное поле. Что есть кишлак коммунистический, а здесь оппозиционный. А тот, кто это не расслышал, в боевых действиях уже погибает. Можно на минном поле подорваться, на своем, на чужом. Можно в плен попасть. Ну, можно просто-напросто свою жизнь потерять. Только из-за того, что ты не расслышал. Стоит 100 человек. Кто-то думает о природе, о погоде, о любимой девушке, о маме. О том, чтобы воды напиться - чистой, холодной. А лейтенант ставит задачу. И мы уже понимаем, что нам 19-20 лет, у нас боевое оружие, мы сидим в танках, а детство все равно у кого-то играет. Доказательство очень простое. Приходит 11-й класс, берет пулемет мальчишка: можно пофотографироваться? Можно. Потом поворачивается и по всему классу - ты-ды-ды! Ну, пальцем нажимает, имитирует. И спрашивает: а он настоящий? Я говорю: если настоящий был бы, класс бы уже весь лежал бы, а у тебя глаза были бы квадратные. От того, что ты натворил.

Это молодые юнцы, вчерашние школьники. Для которых война - это была только по фильмам, по книгам. И вдруг они столкнулись вот с этой Это молодые юнцы, вчерашние школьники. Для которых война - это была только по фильмам, по книгам. И вдруг они столкнулись вот с этой Афганской жестокой войной. И во время боевых действий внезапность нападения этих душманов на наших ребят, конечно, вызывала шоковую терапию. Хотелось очень сильно домой уехать. Вернуться. А каждый выезд - это каждый раз опасность. Если кто-то говорит, что не было там страшно, это врет. Страшно было всегда. Непривычная обстановка, непривычные условия жизни, температура 60 градусов. Отсутствие воды. На операциях иногда пили из арыков. Мы столкнулись с тем, что начали заболевать. Эпидемии начались. Если у одного желтые глазки появляются, через 3 недели мы все желтые. С температурой под 40. И с горшков никто не слазит. Если не было боя, вот это ощущение страха, оно сохранялось. А если бригада или подразделение несли большие потери, это ощущение страха передавалось всем. Мы гасили этот страх, кто как мог. И таблетками - тогда их просто не было. Водкой. Офицеры пили, пили очень много. Солдаты кололись промедолом. Я просто сказал себе: я домой не вернусь. Все, я себе определил: я труп. В цинковом гробу только приеду, все! И мне было - беспредел. Мне было все равно. Как стрелять, где стрелять, как взрывать. Ну, конечно, все страшно, везде реакция идет. Слова присяги, так они и существуют. Там нет слова "не хочу". Там написано "беспрекословно выполнять приказы командования". А вы же все личности. Сейчас если на вас надеть военную форму, вы будете такими личностями, что ... до той поры, пока вам не прикажут. Мою машину расстреляли - 19 дырок. Прапорщику чашку вырвало - в Баграм ехал привезти боеприпасы для пушкарей. А когда приехал в полк, командир роты начал натягивать, что ты машину бросил. Да кому она нужна, железка? Говорю: меня не ранили хоть, не задели. Он: ё-моё, мне технику сложнее списать, чем человека. Я помню, мы ходили в музей краеведческий, где были всякие экспонаты с жетонами 20-летних парней, которые погибли там. Я знаю, что там много было несправедливости. Но это все. Я знаю, что не выделялось очень много средств из бюджета, и первое время про нее даже никто не знал из людей. Она велась секретно. Некоторые случайно ломали руки или ноги, бились случайно головой о столб, только чтобы не ехать. Было мирное время, к тому же не лучшее время. А ехать умирать не всем хотелось. А такая возможность на войне есть всегда. В то время уже в Союз, хоть от всех скрывали, в то время все равно привозили цинки. Когда хоронили первых, их хоронили ночью. Чтобы никто не видел, ничего не знал. Никаких там салютов, никакой музыки, ничего. Тихо, потихонечку. На памятниках запрещали писать "воин-интернационалист" или "погиб в Афганистане". Просто дата рождения, дата смерти. Фамилия, имя, отчество. И все. В Афгане, когда замполит спрашивал, говорю: а расписку будете брать? Ну, военная тайна, туда-сюда, пятилетка, там, подпись. Нет. Я: а чё? А вы рассказывать будете, вам все равно не поверят. И действительно в основном больше ... Друзья - да, поверили. А так: как ты там служил? Не верили вообще. На самом деле каждый день - это боевые столкновения. У кого-то это было постоянно, потому что это боевые подразделения. А у кого-то это было эпизодически. Потому что некоторые вообще не участвовали. 2 февраля как второй день рождения. Мы в засаду попали. На Саланге. Полтора часа перестрелки. (неразборчиво) туда лазили. По Салангу. А мы на их территории оказались. Они думали, что ... Ну, мы в самоход пошли. Поехали - кокарды перевернули, чтоб не блестели, и вперед. И часа полтора перестрелки. Одного, первого я уложил метров с 20-и. Через кабину. Полтора часа, и мы оттуда ушли. Успели на развод и купили водки. За второй день рождения. Отметили. Вот такое 2 февраля. Как второй день рождения. И когда уходили, расставались в Кабуле, договорились встретиться на Лобном месте 9 января 83-го года. Из 180-и человек приехало только 9. Встретились. Помянули. Вот, типа того. У меня есть и веселые песни тоже. Про Афганистан. Был когда в разведке, и обнаружил банду формирований. И был приказ сверху: уничтожить. И все экипажи загрузили десант. И надо было высаживать в горах. В горах площадки не было, высаживали, как говорят летчики, на одно колесо. Все экипажи высадили десант и ушли. А он не успел. Уже со всех сторон окружили его средствами ПВО. И ракета попала в вертолет. Вертолет взорвался, загорелся. Они сгорели. Весь экипаж погиб. (неразборчиво) сходили. Был апрель месяц. Грунт такой скользкий был там. Ну, и получилось так, что наскочил на мину, подорвался. Подорвался. Помню, меня подкинуло. Потом вроде как бы упал, ногу поднял, там уже ступни не было у меня. Вторая нога вся была разорванная. В множественных ранениях. С гор ребята спустили меня, положили на БТР. И там дальше до вертушки, и с вертушки мы непосредственно в свою часть в Гардез. Ну, а в Гардезе, там, операция, ампутация, Мальчонка влез на противопехотную мину. Отлетела ступня. Значит, там подлетного времени из Кабула 40 минут. А ждали мы больше двух часов. А поскольку он в сознании, вот эти вот его слова: где эти ёбаные вертушки? Вот эта фраза повторялась чаще всего. Про ногу много спрашивал. Насколько высоко отлетела. Но чаще всего говорил вот именно эту фразу. Матом про вертушки.

Вот он больше всего запомнился. Труп парня, которого я перевозил на БТР-е. Вот он больше всего запомнился. Труп парня, которого я перевозил на БТР-е. При вот последнем обстреле. Везли его на люке. Вот это тяжело очень забыть. Положили его спиной, и когда привезли в Кабул, его спина ни на миллиметр не прогнулась. То есть как он телом лежал на открытом люке БТР-а, так вот километров 100 - мы так везли его. В памяти постоянно преследует картинка, когда мы едем, я на месте старшего в 66-м. И тут солдат перебегает дорогу. Я хватаю автомат и очередью... Эти штрихи войны, они очень тяжело давят. И будут давить до конца жизни. От этого никуда не денешься. Спрашивается: почему, зачем? Для чего? Другие люди просто взяли, поломали другим совершенно другую... Я ж служить шел, а не воевать. В такой форме, как на мне, ребята приходили, и на них были медали за боевые заслуги, медали за отвагу. А старики нас не понимали, говорят: а за что? Телевизор не показывал. Радио молчало. Можно было только писать мелким почерком. И когда мать видела полевую почту, то она говорит: а что, родственники говорят: на войне? На какой войне? Полевая почта там написана. Мама моя знала, что там происходит и все дела. Когда я попал через год ... забыл город ... Сейчас просто память, она ... контузия немного есть. Потом вспомнится, придет. Ну, в данный момент ... Вот через год попал, и ко мне туда приехал отец. На 3 дня. И когда уезжал, заплакал - пока. И еще год мне оставался. Конечно, очень переживали, тяжело переносили. Все это сказывалось на нервах. Я болела в то время. У меня и свои такие предпосылки были. У меня очень рано умерла сестра - в 45 лет. Я лежала в больнице много, по 3 месяца лежала. Но я лежала в санаторном отделении. Я боялась, что я буду наркоманкой, потому что такие психотропные препараты, они очень сильные. Мы жили в гарнизоне. И когда погибали наши экипажи, я была членом женсовета, и приходилось в эти семьи приходить и сообщать о трагической гибели мужей в эти семьи, где были жена, дети. Которые ждали, ждали писем. А в итоге приходили похоронки. Это было очень тяжело - глядеть на эти семьи. И я всегда говорила: только бы нашу семью миновало такое горе. 10 тысяч молодых ребят там погибло. -15. Ни за что. Это была, конечно, ошибка. Я понимаю, военная техника. Но физической силой - это была ошибка, я считаю. Ну, и конечно, эхо отдается до сих пор. Я же сказал - безобразие сплошное. Как еще можно к этому, к войне любой относиться? С чувством большого горя и скорби сообщаем о смерти вашего сына. Это письмо написал командир части о том, что Роман Мальгинов погибнет в составе группы. Ему останется дослужить до своего срока несколько недель. Должно было получиться. А так они попадают в засаду и 3 человека - Роман Мальгинов, Юра Кудрявцев и Толя Приписцев Москву потеряют за один фактически день. Лежала в больнице. И 11-го апреля у меня был какой-то нервный срыв в больнице. Я даже не пошла завтракать. Я в этот день не обедала. Я просто замкнулась сама в себе. Вот был какой-то укол в сердце. Именно в этот день. И когда мы к врачу зашли, они мне сказали, что ваш сын погиб, а я сразу спросила: истинный Бог вам говорю, я нисколько не лгу, я сразу спросила про Юру. Вот. Они, говорят, погибли в одном бою. Вот мне военком сказал. Конечно, мне сразу позвали сестру, сделали уколы... Это страшная вещь, когда это появляется в семье, то родители впадают в транс. Кто-то за сердце хватается, кто-то за голову, кому-то вызывают неотложку, а кто-то сразу погибает. Романа мы провожали 25-го апреля 84 года. Юру я пошла со своим братом провожать 26-го апреля. Мария Ивановна очень была больная, и сердце, все, ее прям на стуле с 3-го этажа вынесли, к гробу поставили. Ее даже не брали на кладбище. Я потом 28-го числа у медсестры спросила в поликлинике: У Марии Ивановны как? Она говорит: а ее сегодня похоронили. В общем, Юрина мама умерла в день похорон - 26-го вечером. Сын подошел и говорит: мама, там много людей пришло. Я сразу поняла, что что-то произошло ужасное. Сразу такая мысль мелькнула в голове. Я выхожу в коридор. Дверь открылась на площадку. Зашел командир полка. Я только спросила: где и когда? Когда мы приехали на вокзал Казанский из Ташкента, Витя Никоноров говорит: я на Павелецкой живу, давай доедем, посмотришь, как меня встречают с армии. Заходим домой к нему. Звонок в дверь. Мама открывает и падает в обморок, папа падает на диван - хитрый папа, не разбился. Витя маму поймал. Прикол в чем, папа когда очнулся, говорит: она 15 минут назад пришла из военкомата, ей сказали, что вы двое пропали без вести. Звонок в дверь: здравствуй, мама. Бум... Я беру такси и ходу. До поселка Восточного своего. Лечу. Мать, отец в слезы - улыбаются и плачут. Вот это вот "Груз 200" называется. Когда такая посылка приходит домой, матери фактически без чувств валятся, потому что или сердце, или голова, или реанимация. А когда хоронят, то женщины пытаются в коробочке, ну, на этой коробке большой есть стекло. Оно как бы затонировано. Там, может быть, и нет никого. Я вам сразу говорю, что когда танк взрывается или летчик падает, там одно железо остается. От экипажа ничего не остается. Привезли нам гроб. Закопали. Лавочка.

Я сижу, дочка и мать. Молчим, все убитые, как говорится, горем. Я сижу, дочка и мать. Молчим, все убитые, как говорится, горем. И тут дочечка два слова: это не Володя. Дело в том, что это удар настолько велик, что мы просто, как говорится, отключились. Нам, честно говоря, потом сказали: так надо было вскрыть этот полностью закрытый гроб. Есть несколько историй. Это киношные истории, когда якобы привезли одного, а потом он появляется жив. И все надеются: вдруг это и с моим так же? И до тех пор, пока вы не увидели лицо своего погибшего, умершего, не попрощались с ним, вы всегда будете надеяться и ждать. Я не могу объяснить, но у меня есть связь на другом уровне. Не часто, но все-таки мы с сыном общаемся. Общаемся через связи, которые я объяснить не могу. Официально он погиб, но я несмотря на время все-таки ищу сына. Очень много еще ветеранов, насколько я знаю, Афганской войны, ну, там, есть ситуация. Много поломанных судеб очень. Огромный вклад в культуру вот этих всех десантников-песенников. Вообще в культуру, потом развал Совка - Афган на него повлиял как-то же. Это в общем-то все, что мы знаем. Слышал много, естественно. То есть для меня это была насущная история. Живая. В мои лет 15 как раз они были, сколько им было? Примерно 30-летние, да? Они были. Ну, рассказывали. Не рассказывали. Больше пили. Пили и пели. Глоток свободы - это первые 2 месяца дембеля после Афганистана. Это самый такой период счастья. Ну, пошел я на танцы. Пришел туда, я вообще народ не узнал. Я уходил - волосы такие, брюки клёш. Пришел - у всех дудочки, кроссовки, танцуют - что-то прыгают. Брейк-данс какой-то. Я вот такие глаза - в какой век я попал? Обалдел просто. Всего прошло 2 года с лишним. Я говорю: это пока вы пляшете. 18 хлопнет, плясать будете по-другому. В скалах. Приехал домой к родителям. Они потащили меня в кино. Фильм какой-то про войну. Ну, честно скажу, не лучшего качества. А потом вышли из кинотеатра. Когда-нибудь слышали, как работает отбойный молоток? Та-та-та-та-та-та-та... Я взял, родителей на асфальт уложил. Сам улегся сверху. Я тогда, наверно, впервые видел у отца в глазах слезы. Меня поразил один раз факт, буквально это было после Афгана. Мы приехали на дачу, наша улица была перекрыта. И чтобы нам подъехать к дому, нам пришлось поехать по другой улице. И вышла женщина и говорит: это наша улица. И вы здесь не имеете права ездить. Я на своей Родине, но я не могу почему-то проехать по улице, на которую они, ну, уровняли ее, заровняли. И теперь я не могу по ней проехать. Вот это для меня был шок просто такой. Да? То есть если там я был как захватчик, ездил где хотел. Мне этого никто не мог запретить. Куда нас посылали, там мы и ... А здесь я на своей земле, и мне перекрывают дорогу и говорят: это наша дорога. И вот после того меня, наверное, трясло с час. Да лучше вернуться туда, там хоть знаешь, что делать. Первый год после Афгана, где-то дней 200 я провел в госпиталях. У меня проблемы были с нервной системой, с внутренними болезнями и только когда в 83-м - 84-м году я стал заниматься боевыми искусствами, вот только за счет этого я вылез из этого тоннеля. А некоторые так и не вылезли. Они вот так и остались в своем мире, называемом Афганом. Первые несколько месяцев меня мать будила дома ночью, потому что я кричал матом, рвался в бой. И громко. Говорит: соседей разбудишь. А потом как-то отошло. Но война снилась долго. Очень долго. Лет много. Во-первых, после войны года 3-4 был необыкновенно взрывчатый характер. Я никого не бил, ни на кого не нападал, но раздражение было сдерживать очень сложно. Это я самонаблюдение такое для себя делал. И видел это, и контролировал. А вот коллега, который ко мне приходил недавно и он умер недавно, он приходил, мне говорил: Миша, ты знаешь, я постараюсь ходить к психологу. Потому что мне иногда кажется, что я кого-нибудь убью. Гена Шевчук, десантура, вот он очень это ... по фазе сдвинутый. Конкретно. Чисто конкретно он там. Ну как? Я поехал на выезд, за припасом еще, а у них выезд типа уже чисто крошить кого-то. В капусту. Ну, нервная система. Раздражительность. А, Мих, не хочу про него говорить, про этот Афган, блять, грёбаный. Такая злость на эту страну, что так все получилось. У него... Я пришел совершенно тоже другим человеком оттуда. Ну, оттуда человек приходит уже головой-то, в принципе, ненормальный. Уже и, когда ты один из ста человек такой, а они все другие, сложновато, наверно, было. И со мной кому-то было сложновато. Потому что иногда голова начинала работать совершенно по-другому. Ну и потом это все-таки спортивность, она ... Ну, раз забрало падает, и прешь как танк. Пока не остановят. Были у меня и 3 ножевых ранения. Уже на гражданке - в 90-е. Ну, нормально. В Люберецкой больнице недельку отлежался. Ребята, которые вернулись оттуда, можно разделить на 3 самых больших категории. Во-первых, все, кто возвращается с войны, они возвращаются с чувством, что теперь после того, как мы выжили, все должно стать чище, благороднее, лучше. А они вернулись в страну, где многие советские ценности были попраны, их однолетки ушли в бизнес.

А их не особенно куда-то брали, потому что очень быстро начали распространяться слухи, что бывшие афганцы - это люди опасные. Что они несдержанные, эмоционально взрывчатые, А их не особенно куда-то брали, потому что очень быстро начали распространяться слухи, что бывшие афганцы - это люди опасные. Что они несдержанные, эмоционально взрывчатые, непрогнозируемые. Так и было, и есть отчасти. Поэтому, собственно, у них был один путь - это охранные предприятия или бандитские разборки. Меньшая часть успешно адаптировалась к этой жизни. Стали депутатами, с активной жизненной позицией. Занялись бизнесом. Малым или серьезным бизнесом. Некоторая часть просто постепенно адаптировалась к жизни. В 90-х годах не работал нигде. А так зарабатывали - много всяких путей было. Тогда, в 90-х годах мы все искали разные пути - кто хорошие, кто плохие. кто как из этой ситуации выкрутился. Кого в тюрьму посадили, кто помер. Кого героинчик погубил. Я, например, в Афгане насмотрелся на это, на этот кошмар. Мне это ... Из недавнего мы смотрели про Афган все вместе? Нет, про Чечню мы смотрели. Про Афган? У меня дед туда ездил. Дядя воевал, летчиком был. Умер уже, в Ессентуках жил. Вы сами не воевали? -Нет, сам нет, одноклассники были. А рассказывали что-то они о войне? -Нет. Они очень не любили это дело. С нами учился парень, он после Афгана и без руки пришел оттуда. Немножко агрессивен, немножко наоборот слабинку как бы давал себе, да? Вот. Обижался. Мог обидеться на мелочи. Ну, все равно отражается на психике, на здоровье. Этих солдат нужно было бы по максимуму готовить в качестве сержантов, старшин, прапорщиков, чтобы они обучали солдат. А армия их быстро-быстро выплюнула из своих рядов. Это большая ошибка. Над афганцами конкретно издевались. Издевалось командование. Потому что они выпадали из общего понятия тех офицеров, которые служили с ними рядом. Выпадали. Они по-другому мыслили. По-другому говорили, по-другому воспринимали войну, по-другому воспринимали учения. И, естественно, все, что не попадало в обойму, да? Восприятия советского офицерства, естественно, становились объектами или насмешек, или издевательств, или просто вот их давили. Сталкиваясь с несправедливостью, а несправедливости в конце 80-х - начале 90-х было более чем достаточно, они проявляли все свои лучшие боевые качества, я бы сказал. И громили, и били, и шли на что угодно, чтоб отстоять свою воинскую честь. А воинская честь эта была отчасти дискредитирована. Ведь на фоне ветеранов Второй Мировой войны афганцы до сих пор не имеют такого статуса. А они ожидали, что статус будет тот же. И приходили ребята с двумя-тремя орденами Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медалями. А им отвечали: я вас туда не посылал. Вы знаете, как инвалидов и участников Великой Отечественной войны - тьфу на вас еще раз, и растёрли. Потом вспомнили, начали квартиры выдавать. Кто еще выжил из участников. И так хотят и с нами сделать. Задавить просто. Не нужны вы, про вас вот вспоминать войну, да? Мы за Родину, как считалось, мы выполняем интернациональный долг. Выполнили. Где блага? Где какие-то, что-то ... Вы, правительство, вы мое здоровье забрали. Верните мне хотя бы другим. 26-й год стою на очереди. Я говорю: мне 1-ю группу дали инвалидности. И сказали, что мне осталось приблизительно 7-8 лет. Хотя бы это время я могу пожить нормально? Дайте мне квартиру, пожалуйста. Товарищи депутаты! Я столкнулся с работой - то, что, как говорится, там нужно было... Раньше были райисполкомы, там, это... Я говорю: ветераны Отечественной войны работают, а почему?.. Мне тоже надо, как говорится. Я вас туда не посылал. И как бы пришли вы не по адресу. Когда тебе кричат: мы тебя туда не посылали, это, конечно, было очень тяжело слушать. Я туда сам специально не шел. Я встречался с ветеранами, которые приходили, и я спрашивал: вы уже к кому-нибудь обращались? А он мне говорит: Михаил Михайлович, ну, обращался. Пришел к своему участковому терапевту, психотерапевту. Начал ей рассказывать. Она мне сказала: уходите, я не хочу этого слушать. С этим я справился сам. А то, что сейчас, как говорится, в Америке все это модно - психологи, там, это. А в наше время этого ничего не было. И каждый, как говорится, справлялся сам. Одно из решений - это выложить все, что в тебе есть, на бумагу. Бумага все стерпит. Именно поэтому желание оставить в истории правдивый такой штришок про Афганистан и желание избавиться от накопившихся отрицательных эмоций заставило писать. И заставило писать в течение практически 30 лет. Безусловно, что это на здоровье очень повлияло. Каких только я болячек не перенес. И сейчас... Но слава Богу, меня моя половинка всё это сглаживает. А, честно говоря, не она - что там говорить. Мне из военкомата звонили и давали данные, кто погибал позже, ребята давали данные на эту семью, я ехала в эту семью, старалась поддержать их морально, несмотря на то, что у меня у самой такое же горе. А впоследствии всех этих родителей, кто у нас ушел уже из жизни, я их всех провожала в последний путь. У всех трагедии были в семьях. Большинство - это единственные дети были в семьях. Мы большинство матерей похоронили уже. Некоторые сразу ушли из жизни, а некоторые на протяжении своей жизни приходили сюда. Вот приходит мама Романа Мальгинова, там его Звезда лежит, и говорит: я никогда не стану бабушкой. Самое ценное вот у нее, пожалуйста. Фотография ее Романа. Многие ребята меня называют просто мама Валя. Я всегда говорю: у меня был один сын, теперь у меня их много.

Раскисать нельзя было. Я при детях никогда не плакала, не показывала никакого вида. Плакала по ночам в подушку. Раскисать нельзя было. Я при детях никогда не плакала, не показывала никакого вида. Плакала по ночам в подушку. Мои сверстники мало знают об Афгане, об Афганской войне и вообще о войнах, потому что их не интересует эта тематика. Вообще не проходили. Эта тема не была затронута абсолютно. Я больше по другой политике как бы. Меня просто учили, ну, обычно говорить про Украину, про какие-то другие войны, знаете, и поэтому я обошла эту тему, к сожалению. Говорили только, что в 41-м по 45-й вообще, ну, там, с 39-го еще была Великая Отечественная война и так далее, что мы победили фашистов и всё. По факту нам ничего не говорили про Афган. Так чуть-чуть, пару страничек перелистали и всё. Эти ребята не любят в семье говорить о том, что было. Это возможно только, когда они собираются вместе. И вспоминается опять же только хорошее. На каждой войне есть и хорошее, и плохое, и гадкое, и мерзкое. Об этом стараются не вспоминать. Но это гадкое и мерзкое, мы должны понимать, все равно присутствует в сознании. Вот о чем речь. Война - грязь, война - кровь, война - беда. Но люди там чистые. Ком к горлу подкатывает, начинаешь это всё, как говорится, подходит... Как говорится, начинаешь все это вспоминать. И, как говорится, не очень хочется рассказывать все это. В основном же, как наши деды, когда воевали, тоже фронтовики, они же тоже никогда не рассказывали особо ничего. Когда начинаются какие-то воспоминания, то всё связано с болью в душе, ком в горле. и слезы на глазах. Но так как я стараюсь быть сильным человеком, я стараюсь сдерживать, на людях не плакать. А вот дома придешь и разрыдаешься. И боль эту свою выплачешь уже дома. Но не на людях. На людях я очень редко плакала. Очень. Портрет, фотография, афганские награды - все висят в детской комнате - этот находится стенд. Поэтому я постоянно вижу, разговариваю. Я постоянно разговариваю. Я ему рассказываю, как дети растут, как у детей складывается жизнь. Как мне тяжело без него. Как нужна его помощь, его присутствие в этой жизни. Сейчас добавился еще и сын, портрет сына там. Я разговариваю с ними с двоими. Очень тяжело, потому что это все еще свежо. Прошло несколько месяцев после смерти сына. По прошествии десятилетий, да? Становится сложно смотреть военные фильмы. Особенно, если они хорошие. Ну, сложно. Я могу задохнуться, я могу сидеть, втихаря слезы вытирать. Если фильм хороший. Правильный. Люди вот смотрят про Великую Отечественную войну. 5 лет, 4 года наши люди воевали. Страшная вещь. Но все на это смотрят, как ... не знаю... Как на шоу. Все эти фильмы очень нравятся, с этими эффектами. На самом деле когда погибает твой друг, это очень, очень тяжело воспринимается. И когда особенно узнаешь после, живя уже здесь в Москве, что один знакомый афганец умер, другой умер, третий умер... И так потихонечку- полегонечку практически все мои друзья афганцы, с которыми я вот общался, уже в живых никого нету. Все равно, как говорится, вспоминаем, встречаемся с ребятами. 15 февраля - вывод войск. У памятника у нашего Перовского. Все равно поминаем и песни афганские звучат. И все равно, как говорится, на душе это осталось. Болеть начинает. Болеть начинает, как говорится, все думки эти вот... Как говорится, потихоньку проходят. Кто, как, чего, как служил? Как пошел? Как до армии жил? А вот у меня облом - первая группа инвалидности. И здоровье утухло совсем. И вот теперь не знаю как - восстановлюсь или нет. И сколько чего осталось. А когда в армию брали - 32 зуба, ни одной пломбы. Вот примерно состояние здоровья. Хоть в космос лети. Меня оттуда, когда в реанимации лежал, больше 40 с лишним шифров. На мне вообще какую-то диссертацию работают. Типа должен быть труп, нет - выжил. Я говорю, у меня "без вести пропал", теперь похоронили. Вот в очередной раз: мужики, а где Иваныч? А Иваныча нет. А чё случилось? А он поддавал последние годы, поддавал крепенько. А чё случилось? Чё нету-то? А он по пьяни вздернулся. Повесился. Друг у меня полтора года назад умер. Служил в 56-й ДШБ. Здоровый парень вроде был. Вечером заснул, утром не проснулся. Друзей теряю. Вот самое страшное. Зеркало - напоминание о том, что на ихнем месте мы могли оказаться. Сейчас, надевая военную форму, ребята могут оказаться в любой горячей точке. Сейчас контрактники у нас есть. Это да, но есть еще срочная служба. Ее никто пока еще не отменял. Любая война, любой конфликт - это, ну, это трагедия. Для обеих сторон. Я считаю, общероссийская трагедия - что произошло. Потому что наверняка этого можно было избежать. Это очень странная, очень сложная война. Необоснованная практически ничем, кроме экономики. И историю этой войны надо знать, потому что она случилась глупо, глупо закончилась. И глупо была проиграна именно в тот момент, когда она началась. С дикими необоснованными жертвами. Поэтому лучше не воевать. Война для них никогда не кончается. И вот эта обязанность жить за себя и за того парня, она присутствует повседневно. И ни для кого никогда не кончается. Поэтому ребята иногда говорят: это моя война. Это не наша, не Афганская - это моя война. То, что пережил - да, пережил. Ранение получил - получил. Это всё на виду, всё на глазах. То, что, как говорится, выжил - да, слава Богу. Я же вам не могу всего что-то чего-то рассказать. Правильно? Оно все равно, как говорится, остается у меня в душе. Это, как говорится, моя тайна. Боль постепенно утихает. Она в душе, она никуда не денется. Она утихает. Но все равно боль, она остается. Она кончится тогда, когда я, как говорится, своего ребенка увижу своими глазами. Война живет внутри каждого, кто воевал. Никогда. Война никогда не заканчивается.

Ad Х
Ad Х