🏠

Сигарев – очень дерзкий режиссер / вДудь

Это текстовая версия YouTube-видео "Сигарев – очень дерзкий режиссер…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Телевизор должен умереть. (музыкальная заставка) (Дудь) — Вася… Ты один из самых смелых русских режиссеров, который очень интересно, неожиданно исследует русскую жизнь. А мы захотели поисследовать тебя, если ты не против. (Дудь) — А че ты на воротах делал? (Сигарев) — Веревочку поднимал. Запускал, когда ворота сломались автоматические, недели две их ремонтировали, а я сидел веревочку поднимал, машины пропускал, на табуреточке сидел, такая работа у меня была. Ну это не все время, это две недели только. Машина подъезжает, я веревочку опускаю и пропускаю ее. И обратно так же. Это на самом деле работа мечты. Потому что я писал в это время, и мне… Поднимаю веревочку день, потом ночью сажусь пишу, и у меня силы есть. Я почти все пьесы написал ранние свои, всякие коммерческие, которые меня кормят, «Детектор лжи». У меня был вагончик, я приходил — и у меня там спиздили военный билет. С курткой вместе. Ну то есть я такой охранник был, что я попишу, потом ложусь спать… — И тебя самого обворовывают? — И меня обворовали самого. Ну вот видимо… Это же удобно: получаешь копеечки хотя бы, Я, собственно, работал немного, месяца четыре, по-моему, потом… первую у меня пьесу купили… — Это какую? — «Метель». — Ага. — И все, я получил как за десять месяцев работы в этой охране сразу гонорар. И, собственно, я сразу бросил работать. Денег всегда хватает. Моя мама получает 15 тысяч пенсию — ей хватает. Люди умеют приспосабливаться под любую зарплату. Поэтому, когда начинают… Чем больше ты зарабатываешь, тем больше тебе надо, вот и все. Олигархи там, допустим, какие-то… Там же нужно охрану содержать, человек тридцать. И ты просто работаешь уже на это. Поэтому денег не нужно много зарабатывать, чтобы не становиться их рабом. — Давай для начала перечислим, кем ты работал до того, как кино и театр стали твоей профессией. Ты был сторожем… — Охранником, да, ну такой сторож. — Ты был бутлегером. — Ну это не работа была, это… Бутлегер я был… …неофициально. В трудовой книжке не написано… — Удивительно. Что это была за работа? Как ты… — Это был мой заработок, мне тесть просто… показал, как это делается. Мы катали водку из дагестанского спирта и развозили по точкам, где там бабки торговали. Вот такая бочечка у меня была, 200 литров. И я брал колодезную воду обязательно. У меня был ареометр, я делал 40 градусов. Я этот спирт пробовал сам, чтоб не отравить людей. И только после этого я делал и продавал. Была какая-то машинка у меня, я закатывал, бутылки мыл. Как я закончил этим заниматься — я приехал к одной бабульке, а она говорит: «Мне там [какой-то местный алкаш] вернул деньги. Пойдем со мной сходишь, я у него… ну типа будешь моей охраной». Я пошел с ней. В итоге она его отпиздила, блядь, сковородкой. Я подумал: «Чем я занимаюсь?» Собственно и закончил на этом. Она его отпиздила очень сильно, так, что даже я охуел. — Она увлеклась, да? — Она увлеклась, да. Ну он видимо уже много доставил ей неприятностей. Но с таким остервенением она его била, что даже пришлось мне ее останавливать. Я закончил. (Сигарев напевает) — Здравствуйте, Надежда! — Ничего себе! Как вы так проникли? Привет! — Ой! (Дудь) — Ты здесь работал? — Да, по-моему, два года, даже с трудовой книжкой. Это последняя запись в трудовой книжке. В основном, я появлялся на праздники. На самом деле, можно же удаленно работать редактором спокойно. — А праздновать удаленно нельзя. — А праздновать нельзя, да. — М-м. А ты редактировал тексты? — Да. Ты знаешь, я редактировал тексты… Во-первых, нужно еще их читать, когда тебе их присылают. То есть там приходит, реально… Люди присылают в конвертах такие повести свои, и ты это читаешь. Тебе выдают пачку: «Это тебе». — А это писатели или это любители? — Ну, по-моему, любители. Некоторые были писатели. В журнале «Урал» иногда выходили очень охеренные вещи, «Черная бабочка». Дмитрий Шкарин такой. Его издали вот таким шрифтом, чтобы пенсионеры не могли прочитать, потому что там был пиздец, блядь. (смеются) — А про что там? — Я прямо рекомендую, чтоб тебе подарили, нашли где-то этот номер. — Ну там… — Там в жопу дули, в общем. — Прям вот как у нас в заставке? — Да, примерно так. Только там в жопу орали, дули, что-то такое. Про наркоманов какая-то история, но она такая веселая прям. — Вась… Что это такое? — Сталин. — А это шутка юмора или?.. — Я не знаю. Это не моя локация. — А-а. — У меня дома такого нет. — Ты как к нему относишься? — Как к упырю. — Ты пять лет назад говорил у Ксении Собчак на интервью: «Унижение — основа жизни в России». За пять лет что-то изменилось? — Еще больше унижения стало. Еще больше стали унижать народ, и народ, по-моему, пока продолжает это принимать, но уже, я чувствую, скоро резьбу сорвет. — Какие унижения? — Да любые. Голосование на пеньках — это не унижение? Унижение. Унижение миллионов. Законы какие они принимают… Это унижение? Унижение. То, что они с Навальным делают — это унижение? Унижение. До фига унижения. То, что они дворцы все эти строят, это унижение? Унижение. — Ты веришь, что дворцы их? — Конечно. — Почему? — Там… ФСО. ФСБ, ФСО это охраняет почему? Вот и все, тут даже не надо особо никаких аргументов и документов. Это неполетная зона. Охраняет ФСО, ФСБ — ну что? — Тебе возразят, вот в 90-е бытового унижения было гораздо больше. Ну просто хамства бытового, беспредела было больше. — Люди отучились уже унижать друг друга, а государство не отучилось унижать. В 90-е люди унижали друг друга, да, я помню. И меня унижали, но сейчас-то они уже не унижают друг друга. Люди друг друга.

А государство нас унижает. (Дудь) — Есть те, кто считают, что «Страна Оз» — это прям треш. Я не из таких, я фанат фильма, мне очень нравится. Как он вам? — Ну это гениальный фильм абсолютно. А государство нас унижает. (Дудь) — Есть те, кто считают, что «Страна Оз» — это прям треш. Я не из таких, я фанат фильма, мне очень нравится. Как он вам? — Ну это гениальный фильм абсолютно. По-моему. Он знаете, чем классный? Его можно смотреть бесконечно, потому что там все время что-то ты новое прочитываешь, новые какие-то находишь приветики. — Лена… Как вы относитесь… …к тантрическому сексу? Стивен Кинг способен им заниматься до семи часов. — Утра? — Ну он умный, да, такой умный, и в то же время он очень человечный такой. Он такой грустный. — М-м. — Я не знаю, как вам объяснить, может быть… вас смущает слово «гениальный». — Не-не-не. — Потому что прибережем на «после смерти». — А я вот как-то думаю… — Какой смерти? — Ну через… (смеются) — Какой-нибудь. — Какой смерти? (Серега) — Вот, листочек там бери. — О, «Кинотавр» стоит, кстати. — Это «Кинотавр»? — Да. (смеется) Нашелся! — Ты не на видном месте все хранишь, да? — А у меня его нет, я ж Андрею тогда отдал шарик. — «Лучший сценарий». За «Страну Оз», между прочим. Мне всегда было интересно потрогать. Не, не хочешь вот так вот? — Да зачем? У Никиты Сергеевича там телефоны стоят, потом призы, «Орел», «Оскар» — любят люди показывать, что «у нас было». Надо жить будущим же, это в будущем что-то случится. — «У нас было»? — У них было, да. — Как к Никите Сергеевичу относишься? — Хорошо. Любой человек живет, у него в жизни может все что угодно случиться — ты отстал от жизни, можно отстать. Что его за это гнобить? Он отстал, его надо жалеть. — Хм-м. — А он отстал? — Он отстал. — Но режиссер великий? — Да, хороший режиссер. Ну по крайней мере «Родня», «Пять вечеров». Мне прямо нравится. — Ты говорил, что тебе нравится, как он с актерами работал. — Да. Играют классно, они у него лучше всех. То есть если у него видишь этих же актеров, они у него будут очень хорошо играть. — Нам с пацанами очень повезло. То, чем мы занимаемся, это вроде и работа, а вроде и не совсем. Заниматься любимым делом, пробовать новое и иметь возможность делать что-то для своих близких — это самый большой кайф, который только можно представить. Ну и вообще, баланс между работой, увлечениями и семьей — одна из самых важных задач. Глобальная кампания Be Your Own Man, которую недавно запустил Boss, как раз об этом. Про то, что определяет каждого из нас, мотивирует и двигает вперед. Для нас подготовка каждого выпуска «вДудя» — это всегда новые знания, новые места и новые эмоции. Дарить что-то близким — это тоже сильные эмоции. В декабре, вы могли видеть это в моем Инстаграме, я готовил подарки для своих детей. А сейчас пришло время выбирать подарки для папы. И для меня это тоже особенный процесс. Тем более, если хочется, чтобы в этот раз там сочетался сюрприз и что-то, что будет актуально всегда. В этом плане классический парфюм Boss Bottle — максимально беспроигрышный вариант. Не сидите на месте и радуйте близких. И когда для этого есть календарный повод, и еще лучше, просто так. (Сигарев) — Эми! Брак по звуку у нас будет. — Нас встретило вот это вот чудо. — Это то самое, которое снималось в «Стране Оз»? — Нет. Это дублер. (смех) Стоять, стоять, стоять, Эммочка! — Это так, подожди, но это та же порода, да? — Та же порода, у нас история такая с собакой. Ее нам дали, сказали, что хозяева ее бросили, ту, которую мы снимали, и мы ее увезли в Екатеринбург — она из Москвы была, собака. Потом выяснилось, что чувак, который это сделал, украл ее. У своих друзей! Хотел передо мной выслужиться. Я собаку искал, и вот это самое… — Чувак, который должен был добыть собаку… — Украл ее у своих друзей, привез нам на съемки в Екатеринбург, сказал, что ее бросили. Троянова ее удочерила. Потом мы приехали в Москву, тут пару дней было съемочных. И хозяева обнаружились, прибежали и ее требовали обратно. Чувака мы уже давно этого уволили, он с нами уже не работал… — А он за реквизит отвечал? — Он какой-то помощник, я не помню уже. — А-а. — Помощник или директор… — Собаку вы ту отдали? — Собаку отдали, у Трояновой истерика, она ревела там все, это самое… Она думала, что это ее собака же, а собаке было 8 или 9 лет. — Старушка уже. — Старушка уже, да. И вот у них любовь с Трояновой случилась. И прямо она такой хозяйкой стала. И вот мы ей на последний съемочный день принесли щенка. — А видели собаку на столе у Лукаша? — Видели. — А я не понял… — Тоже беленькая была. — Она лежала на столе рядом с блинами. — Меня больше… она шпиц, вот вопрос. — А чем тебя это удивило? — Это женская собака считается. — Ну что за сексизм? — Ну сексизм такой, да, вот эти карманные, это собака-партнер, по сути. Лукашенко бегает с калашом. (смеются) И тут же садит шпица на стол. — Он как раз человек, свободный от гендерных предрассудков. — Ну может быть, да, может быть. — Возможно, хоть что-то хорошее в нем есть. — Не думаю, что это как раз связано. Он про это даже не знает, о чем ты сейчас сказал. На нас пятьсот заяв написали. В Министерство культуры. — Пятьсот? — Пятьсот, вот такая пачка… лежала. Один раз мне даже дали… одну посмотреть. Там номер был зачеркнут телефона, а я так… посмотрел и позвонил этому мужику. — Так. — Куда-то там в Саратов, что ли. Говорю: «А че вы написали-то? Решил узнать, что происходит». А он говорит: «Потому что вы показываете типа… это самое… страну не такой, какая она есть. Я решил вмешаться в вопрос».

Люди… Я ж понимаю, что у всех своя правда, понимаешь? Вот эта «сила в правде» как раз никакая не сила в правде, твоя любимая «В чем сила?». Люди… Я ж понимаю, что у всех своя правда, понимаешь? Вот эта «сила в правде» как раз никакая не сила в правде, твоя любимая «В чем сила?». Потому что правда у всех своя. И я искренне верю, что там сидит какой-нибудь Путин, и он искренне верит, что делает благие дела для страны. Ну, подворовывает… Даже это не подворовывает, это наверное как-то… Они не так это называют. Для себя. Правд — дохуя. 250 зрителей, сказали, будет. При ковидной рассадке, сказали, это очень много, хотят теперь показывать каждый год на Новый год. «Страну Оз». Увидели, что интерес через столько лет сохраняется… Я бы такое хотел бы сделать 31-го, или 30-го, или 1-го, допустим, похмельный такой показ, а потом пьяночка. Режиссеру что нужно? Чтобы была пьяночка в конце. Ну, люди требуют к себе внимания всегда. И никак ты билет по электронной почте не перешлешь, нужно встретиться и вручить лично. Понимаешь, кого-то забудешь, кого-то… Люди еще обижаться же умеют. Замучали со своими обидами конечно. Я вообще не понимаю, как можно обижаться. Если кто-то что-то сделал специально, ну какую-то гадость, ну все тогда, не общайся с этим человеком больше и все. А если тебе сделали случайно, ну так пойми это, это же не специально. — Жопик! — Здрасьте! (зал здоровается, аплодирует) Спасибо большое, что пришли. По-моему, дожидаемся остальных и начинаем. Спасибо! — Где находится улица Торфорезов? — А вы не знаете, где улица Торфорезов? — Вы не знаете, где находится улица Торфорезов? (Сигарев) — Пошли, Юр, сюда пойдем! Юра! Блядь, это тоже не она, что ли? Да что ж такое! А давайте спрашивать сейчас у всех, где находится улица Торфорезов, блядь. Она где-то здесь. Торфорезов! — Да? — Да, вот она, видишь? — Почему Ленка Шабадинова искала именно Торфорезов? — Потому что ее найти невозможно, реально. — Ну как это… — Я сколько ни искал, мы реально вот туда приехали, мы хотели киоск поставить на улице Торфорезов. Там Металлургов, блядь, я ходил ее искал, везде мы ходили, искали, чтоб место было, а Торфорезов — это такое, незаметное место. — Почему в сценарии появилась именно она? — Потому что Андрей Ильенков, мой соавтор, живет на улице Торфорезов. Его избушка тут где-то находится, мы ее сейчас поищем, может, она сгнила уже. (Дудь) — «Страна Оз». Оз — это ж не только «Оз», это еще и 03. — Ну да, типа да, я это тоже не закладывал. Это само собой получилось. — Ты серьезно? — Да. — Стоп, ну это же слишком на поверхности, мне казалось, что вот это не закладывать автор не может. — Оно само собой получилось. Я сам увидел, такой: «Оп!» Так не делается, если ты специально все делаешь, это будет хуйня. А если оно само туда залетает, оно будет… жить вечно. — Ты был когда-нибудь в новогоднюю ночь в травмпункте? — Не помню, скорее всего, нет. — Там страшные вещи рассказывают. — Я знаю. — Раскуроченные фейерверками люди… — Здесь можно и без новогодней ночи обойтись, попасть в травмпункт, и там будут раскуроченные люди. Я один раз был в травпункте, там чувак такой лежал, за шею держался. Я начал с ним разговаривать, он убрал руку, и у него фонтан так — фьюить! — Реально. — Че случилось? — Его кто-то ножом ебанул. — А ты че там делал? — Тоже я был с ножевым. Как-то мы там что-то закусились с какими-то бандосами. Кто-то пырнул. — И чего? — Мы с Трояновой подрались. — Тусили? — Тусили в какой-то кафешечке. И нам предложили выйти. Мы громко, видимо, разговаривали, а там картежники… Вышли, Троянову ударили, я в ответ. Подрались-подрались, потом пошли. Идем, у меня что-то на спине мокрое. Там оказалась дырочка. — Ну то есть Троянова… — Но у нас были две кружки пивные с собой. Мы кружками дрались. — И Трояновой тоже? — Да, так с нее и началось, ей въебали. — А она? — Тоже. Троянова боец, ты что. — Откуда появился вот этот вот движок с тем, что он играет человека, который хочет, чтобы на него во время сексуальных утех навалили? — Он не хочет. Это за него решил товарищ. — Да? — Ну да. Дюк за него решил, что он хочет; он не хочет. Поэтому и не соглашается. — Ты долго уговаривал прекрасную, невероятную, позже сыгравшую у Соррентино, Юлию Снигирь на роль?.. Как ты ее назвал? — Фифа-говномет. — Она прямо так написана была? — Я хотел даже в титрах так записать, но мне сказали: «Ну не надо так издеваться над Юлей». Я не стал, как-то там по-другому написали, но… в сценарии она была записана «Фифа-говномет». Я ее не уговаривал, она сама попросилась. — Просилась? — Ну да. Я ей написал специально роль. Юля пришла, говорит: «Вась, сними меня тоже в своем кино». Я говорю: «Ладно». — И ты показал, кого надо сыграть? — Нет, это еще не было ролью, я ее специально написал для нее. — Так, то есть ты предложил, что она будет проституткой, которую вот так привезут на такое заклание… …фекальное? — Ну да. — И че она сказала? — Она почитала, говорит: «М-м, интересная роль». (смеются) — И согласилась? — Ну да. — Сразу? — А куда деваться-то? — При этом, были звезды, которые отказались. Изначально роль Куценко должен был играть Хабенский. — Потом Бондарчук.

— И они отказались. — При этом Бондарчук подленько так, знаешь, сделал. Он не приехал просто на съемки. Мы уже снимали, и он такой раз — и не приехал, и мы такие сидим… Что делать? Я пошел сам пробоваться. — И они отказались. — При этом Бондарчук подленько так, знаешь, сделал. Он не приехал просто на съемки. Мы уже снимали, и он такой раз — и не приехал, и мы такие сидим… Что делать? Я пошел сам пробоваться. Попробовался, хуево очень, и Куценко вспомнили. Есть же Куценко! И прям Куценко за три дня согласился и приехал. — Ого. — Прям спас нас. — Вот это он томился. — Ну там, в своих этих сериалах-то… Про скорую помощь или чего там… Там утомился совсем! — История такая, что… — О, привет! — А вон сидит лысый как раз, он знает, какая история. А иди сюда тоже, что ты! Расскажешь, как ты песню написал для нас. (зал аплодирует) — Всем привет! (зал приветствует криками и аплодисментами) — Друзья! Я честно скажу, я видел один раз картину на премьере на «Кинотавре», но мы были все в жопу, я, честно говоря… плоховато помню, и сегодня трезвый посмотрел кино, и хочу сказать, что это выдающееся кино, наверное и у меня — я чудом попал в эту картину. Расскажу, как. Я думаю, что это, в общем-то, наверное моя любимая роль. Мне стыдно за то, что я взял деньги, потому что… несмотря на то, что они были крохотные. (Дудь) — Мне всегда было интересно, как выглядит рабочее место больших драматургов. И в целом… — Не такое большое. — Это кресло даже превосходит мои ожидания. — Знаешь, как оно называется? Называется «кресло руководителя», блядь. — Так. — Прям официально в магазине? — Официально в магазине «кресло руководителя». Единственное, почему я его взял, я вот на этом кресле вот, на втором, я писал как-то двое суток сидел и натер жопу, мозоль на жопе натер, потому что твердо; я купил вот эту хуйню себе, думал, будет лучше, еще больше об нее натер, блин. И потом я уже сказал: «Все, хватит!» — и купил себе кресло руководителя. — В кресле руководителя не натирает? — Вообще нормально жопе. — Видишь, я похудел, и у меня как-то… — Кости. — Кости. — Колют. — Стало по-другому сидеться. — А сколько такое кресло стоит, ты не помнишь? — 25 тысяч. — А-а. — Оно же не кожаное даже. — А как вы считаете, люди в России действительно так живут, как вы показали? — Да они по-разному живут, начиная от рублевских и заканчивая… Вот я помню как-то был в гостях, и меня угостили собачкой, собачатиной, потому что они собаку зарезали там… (в зале кто-то смеется) Это выглядит по-разному. Я был на Рублевке и был вот в таких вот блат-хатах так называемых, то есть там… тоже есть жизнь. — Я не знал, что это собака. Мы пришли с братом со старшим, с Олегом, в гости к его каким-то знакомым. И они там что-то варили в кастрюльке, мясо. Мы с ними выпивали, и они предложили закусить. Ничего не сказали, а потом, когда я уже закусил, они сказали, что это была собака. До этого они говорили, что это козлик. — А собака прям со двора? — Я не знаю, где они ее… обнаружили, я даже не стал судьбу ее узнавать, где они ее взяли, может они ее где-то украли. — Как на вкус? — Я не помню. — Ты бухим был? — Ну да. Ну как мясо на вкус. — А почему они ее ели, это их рацион был обычный? — Я так понимаю, что они ее ели, потому что не было денег. Ели собак. (музыкальная заставка) (Дудь) — Что это за картина? — Как-то мне захотелось Беларуси как-то помочь. И мне показали картину белорусской художницы. «О, давай я ее куплю!» И, собственно, купил. Для меня это сестры Хачатурян. Я их называл сперва. А потом я понял, что это еще и эти самые, три белорусских тетки. Девочки балуются, видишь? Они… больше не боятся, значит. — Но они не баловались. — Но тут-то они балуются. — А если балуются, значит не боятся? — Значит не боятся, да. Там они боялись отца своего, здесь боялись этого батьку своего, а сейчас уже перестали и того, и того бояться. Эти уже как бы сделали все, что от них требовалось. У белорусов еще все впереди. — Как относишься к тому, что там происходит? — Отлично просто. Я думаю, это… Я от белорусов в восторге. Я думал они затюканные, забитые, я всегда так считал, а оказалось, что ни фига. Они смелее нас оказались. — А мы затюканные? — Мы? Да. Этот народ никто не делал свободным, ни разу. — Так а может и не надо? — Зачем… «не надо»? — Ну скажут тебе… — Так никогда хорошо жить не будут, вот и все. Тут вопрос-то: хотите хорошо жить — будьте свободными. Не хотите — будете на… как там? Минимальный… МРОТ? — Но при этом свободой же нужно уметь пользоваться. — Да. — И, кажется твои слова, что… Ты вроде про 90-е так говорил, что «если человек не умеет пользоваться свободой, то он превращается в груду мяса». — Ну я как-то может и говорил подобное, но на самом деле свободой надо уметь пользоваться даже мне. Потому что свобода — это не всегда как бы… такое, что ты способен переварить. Иногда перебирается в хаос твоя свобода. Свобода это все-таки не пойти и сделать, что хочешь. Свобода — это в первую очередь уважать других. Чужим свободу. — М-м. У тебя же бывает, когда ты не уважаешь чужую свободу? — Чужую свободу? Бывает конечно, ты че. В основном, это бывает… Я каюсь после этого. Когда я что-то делаю такое… Но это такие моменты, когда ты сам себя не очень контролируешь, да? И что-то такое сделаешь, и потом: «А-а-а… Зачем я так сделал?» Но это все равно — это шаги.

Ошибки — это шаги. Ты идешь, ошибаешься и потом больше так не делаешь. — Давай конкретизируем, что ты имеешь в виду? Когда ты бычишь на людей? — Когда я бычу на людей, да. Ошибки — это шаги. Ты идешь, ошибаешься и потом больше так не делаешь. — Давай конкретизируем, что ты имеешь в виду? Когда ты бычишь на людей? — Когда я бычу на людей, да. Ты идешь, находишь в себе силы и перестаешь бычить. Вот сегодня была история эта. — А что? — Да с показом у нас что-то не то. Я такой: «Да я вообще не приду!» Потом выдохнул и написал, что все хорошо. — То есть ты такой, строптивый мэн? — Я избавляюсь от этого. Все еще… предстоит. — Ты сказал: «Для меня это сначала были сестры Хачатурян». Ты следил за этой темой? — Да, следил чуть-чуть. — С какими чувствами? — Ну я понял, что люди восстали против тирана. — Убивать? — Нет. Убивать — нет, но у них не было наверное другого выхода, я не знаю, потому что я не могу сейчас… что им это? Наверное можно было что-то по-другому сделать, куда-то пойти и попытаться его посадить, но я не знаю ситуации, насколько он их напугал. Насколько они были напуганы, да? Что они, может быть, вообще боялись, вот это решение убить они приняли от страха. Убить можно только от страха. Поэтому Беларусь — это по сути та же самая история, что и сестры Хачатурян. И вот пропал у людей страх, и они стали ходить, и они не собираются его же убивать, этого батьку. Они ему предложили нормально уйти. А он решил… пока наказывать. Ну… Все равно он проиграет. — Почему ты так думаешь? — Потому что всегда проигрывает… такое. Он прошлое. У него нет… на сегодняшний день ни одной зацепки, ни одной склейки, связки. — А у нас разве не прошлое побеждает? — Нет, у нас пока не побеждает никто. Прошлое проигрывает. В любом… всегда. Я говорю глобально. Побеждает будущее. — Еще раз. Поцелуй слона. Поздравления, спасибо, хорошего вечера. Говорите, не задавайте ему вопросов про политику, я вас прошу, остальное все можно. Можно про секс, про что угодно, только не про политику сегодня. Хотя и про политику, ему все равно. — Ты давно и последовательно оппозиционен. Почему так получилось? — Ты знаешь, я политикой вообще не занимался, получилось власти сами меня привели туда после Болотной. После фальсификаций, после рокировки, вот это все, был такой большой… у них период, что они… Когда они начали, собственно, вот эту… Отношения менять в такую сторону, что мы никто. — А мы никто? — Мы? Кто. Мы нация. — «Что тебе не нравится?» — спросят тебя. «Ты при этом режиме, — скажут тебе, — заработал на квартиру в Центральном административном округе. Чем ты недоволен, Василий?» — Я заработал, потому что я работал. А не потому что мне ее дали за какие-то заслуги. — Ну вот, тебе дали возможность на работу, на самовыражение. — Возможность на работу, она была и она есть. Но ты понимаешь, когда у тебя там плюют на закон, да? Это все накапливается и потом этой работы у тебя уже не будет. Ты это все потеряешь, потому что будет хуже и хуже становиться, если их не останавливать. Если не ставить им противовесов каких-то. — Что ты читаешь? — Что я читаю? Сейчас, в основном, я читаю людей. Блоги. Ну как бы то, что люди пишут, мне интересней, чем литература. Потому что литература, по сути, это… все уже было, да? Все это просто сейчас в новом виде. Даже люди простые, они… интереснее истории у них в жизни, мне нравится. — Жизнь — лучший сценарист. — Ну… это действительно так. — Человек, которого ты изучал, вольно или невольно, и который на тебя произвел самое большое впечатление в последнее время? — На меня Навальный произвел впечатление, история вся эта с Навальным, которая случилась, это просто какая-то библейская история прям. — С воскрешением? — Да. То есть, как хотите относитесь, но такого не бывает. Вот жизнь — лучший сценарист. — Это правда, а если придумать такое, то все бы сказали, что фальша. — Так они и сейчас говорят, что фальша. (смеются) — Ты как-то говорил, что Путин — заложник своего страха. — Страха все потерять, конечно, и страха присесть. У него шанс-то какой? Только либо до конца удерживать, либо просто вот принять, либо договориться, я не знаю, с Навальным, чтоб ему просто дали гарантии, прицеп «Скиф» вернули. И осудили, а потом помиловали. — Тебе нравится Навальный? — Да. — Чем? — Да всем. Мне нравится, что он бескомпромиссный, что он патриот. Мне нравится, что он… через разум все делает, а не через силу. Он за счет разума побеждает, а не за счет того, что он на кого-то подлючит или что-то еще. — Ну у него не было доступа к настоящей силе. Знаем ли мы, как он будет ей распоряжаться? — Я уверен, что вот так, как этот, не будет. — Угу. — Просто другой человек совершенно. — Многие боятся его из-за того, что он радикален в высказываниях. То есть людям твоего темперамента это заходит, а тем, кто… — Ты знаешь, Навальный уже… он меняется. Он как бы меняется в лучшую сторону. Если обратить внимание. В каком-нибудь 2008 году он писал «грызуны» про конфликт в Грузии, поддерживая нашу эту… А сейчас он уже совершенно другой. Если это замечать, тогда и… вместе с ним и пойдешь. Я же тоже раньше бегал и поддерживал войну в Грузии, потом приехал в Грузию, поговорил с местными, думал: «Что ж я телевизору-то верю?» — М-м. А поддерживал? — Ну как поддерживал, это так… У нас есть знаешь какая история? Когда мы побеждаем, мы гордимся сразу, не разбираясь в том, правы мы были или нет. Для нас победа — это гордость, а не всегда победа — это гордость. — Твоя цитата: «В первую очередь не сотрудничать с геббельсовскими каналами вроде «Рен ТВ», «Россия» и прочими. Ни в каком виде, даже снимая безобидный сериал. Люди реально разжигают войну, в этом участвовать нельзя. Дальше начинается территория твоего личного выбора.

Твое человеческое скажет, можно или нет». — Мало того, я к этому добавлю, это просто было так… Я раньше был радикальней чуть-чуть. Я бы добавил к этому «не сотрудничать с телевизором теперь совсем». Твое человеческое скажет, можно или нет». — Мало того, я к этому добавлю, это просто было так… Я раньше был радикальней чуть-чуть. Я бы добавил к этому «не сотрудничать с телевизором теперь совсем». Чтобы телевизор проиграл интернету как можно быстрее. — А-а. Ты раньше был радикальней? Нынешнее заявление более радикальное. — Нет, оно не более радикальное, оно просто уточняющее заявление — там я «геббельсовская пропаганда» говорил, а сейчас уже даже не «геббельсовская пропаганда», а просто «телевизор должен умереть». — Так. Смотри: телеканал ТНТ предлагает тебе сделать сериал. — У них есть платформа. — «Премьер». — «Премьер», да. Для «Премьера» с удовольствием. — Яна Троянова снимается в сериале «Ольга». — Ну я надеюсь, скоро этот закончится. Яна Троянова перестанет там сниматься. — То, что она «Последний герой» ведет, не проблема для тебя? Ну я понимаю, что вы друг за друга не отвечаете, но… — Ну я думаю, что нет, пока не проблема. Но сейчас вот наступило время, когда стоит подумать о том, чтобы перейти всем нормальным людям в интернет. И найти там себя, свою нишу. — Но ты же понимаешь, что и «Премьер», и ТНТ делают одни и те же люди? — Нет, тут же вопрос: это телек и интернет, вот и все. Люди неважно, кто там делает и что. Просто интернет должен победить. — Так интернет могут делать такие же пропагандисты. — Пожалуйста, пусть они его делают. Просто в интернете пропагандисты выглядят смешно. А на телеке им еще верят, потому что телеку вот эти старые люди доверяют. Как только все рекламодатели нормальные уйдут в интернет, этих пропагандистов никто смотреть не будет. — Ты тогда, в 2015 году, говорил про «геббельсовскую пропаганду», «не сотрудничать» и все остальное, но при этом, рекламируя «Страну Оз», ты пришел на эфир к Гоблину. — Ты знаешь, я пришел туда, я начал говорить что-то, а он мне: «Давай про это не будем» — и все. Я не знал, кто он такой. — Я думал он какой-то переводчик… — Из видеосалона. — Ну делает какие-то переводы Гоблина, и все. Ему, кстати, «Страна Оз»-то понравилась. Он странный пропагандист какой-то. Я так понимаю, он типа Стрелкова, вот из этой гвардии, которые… Не вот эти воришки, а вот такие реально… — Идейные. — Идейные такие вот… долбоебики. А я, кстати, ему писал письмо. По поводу того, как он написал… Он что-то сказал про Сенцова, что тот террорист, и я ему писал какое-то письмо в Фейсбуке, я уже сейчас не помню. Гоблину этому что типа: «Ты че там, охуел, блядь?» — М-м. Интеллигентный разговор. — Ну это я так сейчас перевел. Было по-другому. — На интервью у Гоблина ты сказал, что Крым не надо было отжимать, его просто надо было купить. Янукович бы не отказал. Ты как себе это представляешь? — Э-э-э, купить… Я представляю так, что… не просто там деньги отвалить и… Блядь, хуйня… Я там хуйню сказал, вот и все. Что я тут оправдываюсь? (смеется) — Честно и прямо. Один из инвесторов «Страны Оз» — это Алексей Улюкаев. — Да. — На тот момент министр экономического развития Российской Федерации. А оператор… — На тот момент министр экономического развития. — Да, на тот момент. А оператор, соответственно, — Да, и один из продюсеров. — И один из продюсеров — его сын Дмитрий. — Как так получилось? — Дима Улюкаев и Софико, продюсер, они ко мне просто пришли и сказали: «Хотим с тобой работать». Я говорю: «У меня есть страна Оз». — Софико — это продюсер. Та, про которую ты говорил, что она сумки продавала в какой-то момент, чтобы деньги на фильм найти. И она давно, ну или к тому моменту уже работала с Дмитрием Улюкаевым. — Да, они работали, они были парой. — А, пара. — Угу. Были парой и работали вместе, снимали кино вместе. — Но деньги они брали в том числе у Алексея Улюкаева. — Да, в том числе они брали у него, и часть Софико находила, и часть — Улюкаев. — Смущало ли тебя это? — Нет. — Ну смотри. — Я пришел, с ним познакомился, поговорил. — Со старшим? — Со старшим, да. Министерство культуры… Ой, Министерство экономразвития. Пришел к нему в гости. По-моему, книжки свои подарил, он поэт. Деньги его заработаны, когда он экономистом был. Но ты думаешь — ну ладно. — Смотри, ты говорил, что брать деньги у государства на кино нельзя. — Ты не раз это говорил. — Это не государственные деньги были. — Взять деньги у министра экономического развития — это не взять деньги у государства? — Нет. Ну ты представляешь? Я беру у него деньги, а потом на нас пишут вот такую кипу заявлений. То есть государство само себя типа выпороть решило? Я брал деньги у частного человека. Хотя сейчас я взял деньги у Фонда кино, на следующий фильм. — На «Медею». — На «Медею», да. Вот сейчас я понял, что надо у них брать деньги, чтобы на какие-то пропаганды меньше доставалось. — То есть, ты переобулся? — Я не переобулся, я понял. Бывает такое, что чего-то не понимаешь, а потом понял. Это не переобувание. Переобувание — это когда ты испугался и переобулся. — А бывает, что ты просто поумнел. — Конечно, я поумнел, вот и все.

Поэтому я и говорю, что я у этого Гоблина какую-то хуйню сказал. — Ну то есть ты уверен, что он те деньги заработал не как госслужащий, который тебе их дал? Поэтому я и говорю, что я у этого Гоблина какую-то хуйню сказал. — Ну то есть ты уверен, что он те деньги заработал не как госслужащий, который тебе их дал? — Я ревизию не проводил, но я не с ним работал, понимаешь? Я пришел, он на меня посмотрел, типа давать этому парню или не давать. У них какой-то фонд был на самом деле, там был фонд. Костин там, еще кто-то, они его основали. Давали небольшие деньги на какие-то фильмы или издания, по-моему. Но когда мы начали снимать «Страну Оз», этот фонд закрылся. И Улюкаеву пришлось давать свои деньги. Вот так, насколько я помню. — Вы с Дмитрием, его сыном, поддерживаете сейчас отношения? — Э-э-э, нет. Ну потому что он как-то на меня обиделся, что я его не позвал «зомби» снимать. — Рекламу. — Рекламу, да. Я такой: «Ну обиделся и обиделся». — Как оператора? — Да. А у меня просто другая задача была, и я… Я как бы операторов беру… У меня нет своего оператора, я беру вижу фильм и вижу, что этот оператор может сделать так и так. — Поэтому они у тебя везде разные. — Да, поэтому разные. — Как ты отреагировал, когда Улюкаева посадили в тюрьму? — Ну, охуел. Охуел, но предполагал, что так закончится, потому что я видел, когда с ними связываешься, что если ты не такой же совсем отмороженный, как они, то они тебя съедят. — А он не такой отмороженный? — Нет, он вообще не отмороженный. — Как думаешь, зачем они идут тогда туда? — Я так понимаю, некоторые хотят сделать что-то хорошее для страны. Потому что на самом деле хороший экономист, ему идти работать в Министерство экономразвития… ему проще работать за границей или где-нибудь, и получать гораздо больше денег. Типа как Гуриев, экономист, его с руками заберут везде. Или Алексашенко, допустим. Они найдут, где себя пристроить. И это — это только желание сделать что-то хорошее для страны. В этот террариум. (музыкальная заставка) (Дудь) — Мы в Верхней Салде. Салда, да? — Салда, да. — Это стадион главный городской. Что я знаю об этом стадионе? Про тебя есть документальный фильм, который на твоем канале как раз лежит. Там две важные вещи: это то, что ты весь фильм бухаешь «Балтику 9». — «Девять» или… — Вообще «семь». — А, прошу прощения. «Балтику» вот, куришь, и там много видов города, в том числе этого стадиона. Что здесь происходило, на этом стадионе? — На этом стадионе детство вообще прошло. Команда «Старт», когда я сюда первый раз пришел посмотреть футбол, местная команда, я охуел от количества мата, который оттуда сыпался. (смеется) Они играли и просто разговаривали на мате. — А до этого ты маты не слышал? — Ну, я не думал, что футболисты этим занимаются. — Святые люди, которые не какают. — Их же там никогда не показывают, что они матерятся — я потом начал прислушиваться. Чемпионат России по футболу идет, я прислушиваюсь и слышу там мат, когда они там… А здесь просто… Тут поржать приходить можно было, они играть не умели, а материться умели. Зэки здесь были… Два раза, оказывается, были зэки, я не знаю, в том фильме рассказывал… Один раз у меня брата младшего похитили. — Похитили? — Да, вот там такой корт хоккейный, и мы там что-от гуляли с ним, и два чувака… Я еще был весь модненький, я всегда делал там джинсы, пришивал что-то… Они мне все оборвали это, ну как бы так нельзя ходить было. А его взяли в заложники. «Рубль, — говорят, — принеси, — Так. — …и мы его отпустим». Я побежал к матери. Попросил этот рубль. — Сколько вам лет было? — Ну он меня на пять лет младше. Ему было лет шесть, мне лет одиннадцать. Я побежал к матери, упросил этот рубль, кое-как… она мне не дала ни фига. Я что-то придумал, зачем нужно. — А сказать, что какие-то упыри взяли?.. — Нет, они сказали убьют, если я расскажу. Я в это поверил, возвращаюсь, а они сидят в кустах. Вот они уже не там, где он был. Они сидят в кустах, и я вижу, как они боятся. — А чего они боятся? — Ну что я все-таки наверное пошел и сдал их. Рубля они не получили, брата я в итоге увидел живого, и я понял в тот момент, что они трусливые, эти все люди. — Какие люди? — Которые вот этой хуйней занимаются, берут людей в заложники, вымогают деньги — которые силой, в общем, пытаются действовать. После этого тут еще один был случай года через три. — Так. — Или через два. Мне там было 13, может, лет, 12. Мы тут пиздились, со старшим уже братом, с двумя другими зэками, его избили сильно хоккейными клюшками, с девушкой… Тут были массовые катания раньше, заливали тут весь этот каток, люди катались, сюда приходили — сейчас что-то нет. В общем, его отпиздили так, что он весь был изрублен вратарскими клюшками. Он пришел, взял топор, а я взял свой кастет. У меня был кастет тогда свой. — Ему 18? — Ему 18 было, да. — Тебе 13. — Да. — Примерно так, я сейчас могу… — 13 лет и кастет? — Ну да, я себе отлил такой кастетик… — Тут нет никакого творческого вымысла? — Тринадцать лет и кастет? — Да-да. — И вот прям на входе, тут было много народу, вечер был. Мы устроили такой бой с этими зэками, я охуел просто. Прям реально топор, кастет, кровища, они от нас побежали. Мы их догоняли, через этот весь поселок они от нас бежали. Бежали за нами люди отсюда, смотреть, че там происходит.

— Их было двое? — Их было двое, да. — Ты везде говоришь, что главный кинопинок в твоей жизни — это фильм «Иди и смотри». Я правильно понимаю, что он во многом революционный, — Их было двое? — Их было двое, да. — Ты везде говоришь, что главный кинопинок в твоей жизни — это фильм «Иди и смотри». Я правильно понимаю, что он во многом революционный, даже с точки зрения того, как сделано кино? — Да, конечно. Это первое кино, которое не похоже на советское кино. Советское кино, которое не похоже на советское кино для меня. Мне нравится, как снято, мне нравится, какая там мысль, мне нравится, какое ты выносишь после него ощущение, что я даже в «войнушку» играть перехотел. Думать про это, что война — это круто и… хорошо. Войны не должно быть — вот что я понял. Его, кстати, смотрел… показывал съемочной группе Спилберг, когда они снимали «Шиндлера». — Ого. — То есть это был для них эталонный фильм про войну. И они хотели сделать еще лучше. — Ну ты понимаешь, что «Страна Оз» показалась многим слишком угорелым фильмом, то есть там слишком много было перебора. Для меня перебор был ровно один. Сцена, где этот эратоман — …на собачку кончил. — Кончил… на собачку. (Сигарев смеется) — Мне весело было. (смеется) — Блин, ну это разве не… Нет, то, что он дрочил при Трояновой, что такие чуваки есть, это сто процентов. То есть там как бы вера всему, но зачем? Почему он не мог кончить, там, — …на оливье, на селедку под шубой? — Он случайно, он случайно. Он не специально. — А вы, когда с горки ледяной спускали собаку, это сколько дублей было? — Да нет, немного. — Выглядело тоже немножко живодерски, нет? — Да нет. Не больно. — Не больно? — Нет. — Он же катится просто. (смеется) — Ну да, говорит человек, который, собственно, поклонник Лема Климова, поэтому… Об этом мы тоже… — Я, кстати, не издеваюсь над животными. Корову они застрелили, ты знаешь, это корова с бойни. Ее бы и так, и так убили бы. По сути… То есть она перед своей смертью снялась еще в кино и порадовала некоторых маньяков, я так понимаю. — Можно ли так делать? — Нет. Нельзя. — На твое восприятие фильма это не влияет? — Там совершенно другие вещи есть, которые влияют. Никакой коровой ты не перебьешь, что там есть. У Тарковского я еще там вижу, что можно было обойтись… Не поджигать эту самую… — Здесь это прям… это… даже не сильнее того, что все другое. Потому что там другое страшнее. — Твой брат сейчас на зоне. — Мой брат нет. Уже вышел. — А сколько он сидел? — Он сидел несколько раз, раз шесть, может. — Шесть раз? — Да. Разные причины были, начиная с убийства в начале. — Ох. — Ну зато убийство… Я был на его стороне всегда. И до сих пор на его стороне, потому что там случилась вообще страшная история. Чувак изнасиловал… …которого он убил, изнасиловал его друга безрукого. — Друга? — Да, друга Рустама. Ему отожгло в электробудке обе руки. И он так ходил, у него только плечи остались. И вот они так дружили, он приходил к нам домой, мы его там с ложечки кормили. Потом он к какому-то мужичку попал в гости. И тот как-то над ним надругался, что Юра, брат, пришел и его избил, и тот умер. — Когда это было? — Ну Юре тогда не было еще 14 лет даже. — Не было четырнадцати? — Или 16 не было… В общем, ему дали 8 лет. — И он все 8 лет отсидел? — По-моему, да. Потом его перевели на взрослую зону. Ну собственно, понимаешь же, что у нас зона такое. Это же исправительное учреждение никакое. Инь и янь, да? Менты — это вот они… Если бы не было ментов, не было бы и зон таких, потому что это как бы два противоборствующих государства, между собой борются. Там никого не исправляют. Там… Только если ты сам не решишь, что «больше туда не хочу». Во-первых, их никак не социализируют, когда они возвращаются. Они приходят и вообще не знают, что тут делать. Элементарно — мир меняется в таких темпах, что… А там у них запрещены все эти компьютеры, все запрещено. Они приходят и не знают, что тут делать, не образовывают там, ничего. — Вы не общаетесь? — Мы общаемся, он сейчас, кстати, писать начал. Вот он последний раз сидел, и там начал писать. Пьесы. То есть он две пьесы написал. Помню, мать ко мне приезжала в Москву. Я ее посадил за компьютер, научил ее набирать, она набрала ему эти тексты. У него сейчас есть две пьесы. Одну даже экранизируют сейчас какие-то люди. И он мне присылал недавно кусочек. — А чем твой старший брат занимается? — Старший брат работает на «Уралвагонзаводе». — А-а. — В Нижнем Тагиле он живет. — Насколько у вас близкие отношения? — Вообще не близкие. — Ни с тем, ни с другим? — Ну мы общаемся, но очень мало. Сферы интересов разные совсем. — Тебе этого не хватает? — Братьев? — Да. — Да нет, нормально мне, как-то у меня вообще другая жизнь. Они меня как бы уже не поймут, и я их особо уже тоже не пойму. — Вот это важное место какое-то, вон там впереди. — Да, вон там место, называется Клондайк у нас. Когда в советские времена закапывали отходы титановые… — Так. — Обрезки там всякие, ну в советские времена… — Просто утилизировали под землю. — Да, и потом, когда спрос на это появился, начали это принимать, это стоило каких-то больших денег, сюда весь город приходил и копал. — Это 90-е уже? — 90-е, да, и примерно баксов сто каждый день можно было нарыть.

— Сто баксов за день? — Да. Гигантские бабки. Иногда, бывало, найдешь болванку, а она там 300 килограмм весит… Ты миллионер тут же становился такой. — Сто баксов за день? — Да. Гигантские бабки. Иногда, бывало, найдешь болванку, а она там 300 килограмм весит… Ты миллионер тут же становился такой. И люди стали, знаешь, колоться. Такая фигня началась просто. — Колоться? — Да. Заехали наркотики сразу. Появились деньги — заехали наркотики. Наркоты и ВИЧа было достаточно, просто я не участвовал. Я по алкашке. — А-а. — Я любил одежду себе на эти деньги купить. — Модную? — Модную, да. — На эти это на какие? Которые тут? — Я особо-то не рыл. Нарою, схожу в ресторан и поеду на рынок в Нижний Тагил, чего-нибудь куплю из одежды. Мне много денег не надо никогда было. — А знакомые торчали? — Торчали. — Ты по вене давал хоть раз? — Нет. — Слушай, так алкашка — это такая же наркота. — Да. Я считаю, что это даже где-то и хуже. — Почему? — Ну не героина, конечно, но каких-то легких наркотиков, на мой взгляд, хуже алкашка. Опасней. Для общества. У нас все преступления бухие совершаются практически, особенно убийства. — На кого ты учился в пединституте? — Химик-биолог. — Чтобы преподавать химию и биологию в школе. — Я не понял, зачем я там учился, но… Я просто вышел здесь как-то на вокзале и спросил: «У вас какой институт есть?» И мне сказали: «Есть пед». Я говорю: «Ну пойду в пед». — У тебя большое количество претензий к русской школе. Какие? Или к школе вообще? — К школе вообще, ты че, не только к русской. В любой школе унижают людей. Там личность ни во что не ставят. Стадо. Тебя в стадо превращают. Особенно эта советская школа, я помню… Меня же не брали в пионеры из-за того, что перед вручением в пионеры мы с моим одноклассником выбросили все стулья из актового зала в окно. Только для того, чтобы нас не взяли в пионеры. — А, это вы типа протестовали? — Протест такой был. — Почему ты не хотел в пионеры? — Блядь, я и в «Гитлерюгенд» бы не захотел, допустим. — Ну, слушай… — Нет, я ж понимаю, что это такое. Не хотелось мне ходить вот в этом всем… Меня потом все равно взяли в итоге. Насильно. Был у меня галстук. — Школы есть шанс как-то поменять? — Я думаю, это все эволюционным путем как-то произойдет, поэтому это изменится. — Дома у компьютера будут учиться? — Вполне возможно. Я бы сейчас учился у компьютера лучше. — А социализация? Вот эта репетиция жизни, джунгли, слабые, сильные, богатые, бедные, умные, глупые… — «Слабые и сильные» должно сейчас работать, как ты думаешь? — Ну это есть в жизни. — Слабых и сильных нет. — Мало ли что. — Я бы не хотел, чтобы мир делился на слабых и сильных, но он так делится, поэтому… — Я не думаю, что он так делится, сейчас больше «умные и глупые» делится мир. Новая эра. Эра Водолея. Блядь, скоро придется, знаешь, умных ограничивать придется, чтоб они не довлели так сильно над другими. Когда Джек Трампа в Твиттере заблокировал, блядь, это уже… Он явно же умнее Трампа, потому что Трамп не сделал Твиттер, а Джек сделал Твиттер. И Джек теперь имеет право Трампа блокировать, а Трамп ничего не может с ним сделать. — Ты считаешь неправильным, что его заблокировали? — Я считаю, что нет. Это даже не цензура, это как бы ты говоришь, что «я могу, а ты не можешь». — Но ты же банишь при этом людей, которые тебе… — Я-то баню людей не из-за того, что я могу, а они не могут, а они меня тоже имеют право забанить. — То есть там, где у человека есть власть, то западло, если он ее показывает? — Да. То есть если какой-нибудь Джек обидится, я его жену трахнул, допустим. Ну грубо говоря, или там кто-то другой. Он меня забанит в этом Твиттере, что это, нормально что ли? Я думаю нет. Он меня может забанить на своей страничке… — Это норм? — Это норм. — А во всем Твиттере нет? — Во всем Твиттере нет. Твиттер не ему как бы принадлежит по сути. — Если он создал… — По факту ему. — Он состоит из людей. — А-а. — Он как бы пользуется человеческим капиталом. Твиттер — это люди, а не площадка. И Трамп, я думаю, много сделал для этого Твиттера, чтобы туда пришли какие-то новые люди. — И умных, думаешь, надо будет ограничивать? А то почувствуют себя… Такое «восстание ботанов» произойдет. — Ну а как вот эти все злодеи, которые в фильмах сейчас? Это же все типа умники такие, которые решили мир наказать за что-то. Это будет такой новый шовинизм, мне кажется. — Глупых будут угнетать, менее образованных. — Да. — Их будут вторым сортом считать. — Главным редактором здесь одиннадцать лет работал Коляда. — Да, мой учитель. — Твой учитель. Правильно ли считать, что он научил тебя быть драматургом? — Ну… В какой-то мере да. — А в какой? Что значит учитель драматурга? — Честно сказать, я, когда к нему поступил, вообще не знал, кто такой драматург. Я прочитал до этого… У меня была дома книжка «Вишневый сад», помню. И я ее открывал: «Хрень какая-то, какие-то люди говорят». — Меню какое-то! — Отступ от строки. — Да, я такой думаю: «Как это читать вообще?» И реально я поступил, и мне пришлось писать пьесы. Я думал, я прозу иду писать вообще. Потому что называлась так, что преподавание ведется по программе литературного института Горького. Я подумал, что это типа литературный институт, я в литературный институт поступаю. В итоге я поступил, мне пришлось писать пьесы. И мне понравилось. Потом мне пришлось переучиваться на прозаика обратно самому. — Ты сначала учился в пединституте на химика-биолога. Потом ты понял, что это не твое. — Я как раз шел… Вот Юра Колясов, мой однокурсник, он повесил объявление в педагогическом институте, что набирается.

И я шел, увидел объявление в педагогическом, и собственно по пути от этого объявления я забрал документы и уехал, сюда поступил. — В Екат? И я шел, увидел объявление в педагогическом, и собственно по пути от этого объявления я забрал документы и уехал, сюда поступил. — В Екат? — Да, да. — И поступил? — Скойбеду, я его забанил. В Фейсбуке мне надоело, что он пытается быть отцом, когда уже человек выпустился от него. И он пытается следить, что ты там пишешь, какие-то советы давать. — Ну он же может от души? — Ну от души, но не всегда от души, знаешь, простота хуже воровства. Когда от души делают, тебе это не надо. Надо спрашивать: «Хочешь моего совета?» — То есть люди из Страны Советов тебе не нравятся? — Нет. Пока я не спросил, зачем мне совет? А я спрашиваю советы. Я периодически баню даже близких людей, потому что, люди когда начинают лезть в твою личную жизнь, и ты такой думаешь: «А схуяли загуляли, блядь?» Я баню и потом там через месяц разбаниваю. Люди уже после этого не делают. — Даже маму ты можешь?! — Да. Спокойно, почему нет? — В Ватсапе? — Да, а почему, она что особый человек, что ли? Она такой же человек как все, и поэтому… Ты знаешь, у меня нет такого, как бы «кровь» и «любовь» — это не рифма. — Ну а безусловная любовь? Как маленького ребенка к маме. — Ну маленького ребенка понятно, да. Ну а когда тебе 44 года, ты маму любишь, но ты ее не боготворишь. Ты боготворишь других людей, женщину свою допустим или своих детей. Почему ты должен сидеть, и в маму эту упереться рогом, и любить ее до конца жизни? Вот этой любовью своей самой большой. — Ты называешь себя быдлом. — Ну, если есть такое — да. — А за кадром ты сказал фразу: «Ты думаешь, быдлом быть легко?» Что ты имел в виду? — Потому что ты постоянно не то делаешь. Обижаешь людей, бывает. На самом деле я потихоньку меняюсь. — Что такое быдло? — Быдло — человек, который иногда не уважает чужие границы. Ну то есть, если кто-то там снял, какой-нибудь Юра Быков, плохое кино, а я ему говорю такой. И не пытаюсь понять, почему он это сделал. — А. Ты же жестко отрецензировал и «Дурака», и «Майора». Тебе не понравились эти фильмы? — Я не смотрел. Я через 15 минут и ушел. — И с «Дурака», и с «Майора»? — С «Майора», на «Дурака» я вообще не ходил. — Ну при этом ты вполне его жестко. Я не рецензировал, я высказал, что поначалу понял. Я понял это еще… Ну то есть для меня это не мое кино, вот и всё. Теперь я могу сказать, что это не моё кино, поэтому я не знаю, хорошее оно или плохое. Для меня нет. — Чем тебе не понравилось? — Оно для меня простое, лобовое. — Подожди, а как можно об этом говорить, если ты не смотрел? Хоть что-то толком смотрел? — Ну то есть я смотрел кусок «Майора», когда я встал и говорю: «Так уже нельзя. Я пошел». — Это в лоб? — Это в лоб, да. — Ты говорил, что это настолько в лоб, что на руку сегодняшней власти. — Такими масками широкими невозможно что-то рассказывать, чтобы это фиксировалось, потому что это будет как «Ералаш». В подсознании это не фиксируется. — Лучше, если тоньше? — Конечно. Но для меня, я говорю про себя. — А-а. — Я не говорю, на самом деле, если какое-то кино дает людям что-то, пожалуйста, я только за то, чтобы люди имели вкус еще, помимо каких-то убеждений еще нужен вкус. — Так вот ты быдло, потому что ты резко высказался об этом, да? — Ну наверное, да. — А если бы был не быдлом, то ты как-нибудь… — Да интеллигентно… Нет, я достаточно интеллигентный в каких-то вещах бываю, но… часто говорю, да, не то, что люди хотят услышать. Потому что я вижу: как Боря Хлебников, ему не нравится кино. Мы, кстати на «Майоре» с ним сидели, я говорю: «Я пошел». А он сказал: «А я не могу уйти, потому что там мой коллега типа снял кино». — А-а. — Вот так. Нас это отличает. (музыкальная заставка) — Ты говорил, что у тебя все фильмы основаны на боли. Про «Волчок» и про «Жить» нет никаких вопросов, где там боль. А «Страна ОЗ»? — Значит, уже не все фильмы о боли. Я же меняюсь, некоторые на юморе. На самом деле, знаешь, в какой-то момент я понял, что для меня «Страна ОЗ» — это переломный момент был, когда я понял, что не хочу больше снимать трагедии, я хочу делать какую-то веселую историю, но не забывая то, тот бэкграунд. Я выходил из хтони через «Страну ОЗ». Правда, у меня «Медея», но я буду делать фильм ужасов. Это фильм ужасов, это как бы всё равно жанр. — Про трагедию, всё же, поговорим. Фильм «Жить» — сильнейшая работа. Я очень волновался и откладывал, чтобы ее смотреть, поскольку я был наслышан от друзей, насколько это тяжело. Вот, оказалось действительно тяжело, но при этом необходимо, чтобы посмотреть. Это правда, что этот фильм появился в твоей голове после того, как ты во дворе увидел два детских гроба? — Не во дворе, я зашел туда, в эту квартиру, где стояли два детских гроба. Я увидел черную толпу перед белым домом, из мрамора белый дом. — У нас? — В Верхней Салде. Я туда зашел просто, из квартир в провинции хоронят. И увидел два гроба и охерел, просто подумал: «Как матери этой дальше жить?» После такой потери, а оказывается, можно всё пережить. — Ты видел ее после? — Я узнал, представляешь, что она потом родила еще детей. — Ох! — То есть значит, она справилась, и мы справимся.

— Это очень тяжело смотреть, сердце просто разрывается. А как это снимать и как в этом сниматься? — Снимать это тоже также было. Это просто капец, как тяжело такое снимать. — Это очень тяжело смотреть, сердце просто разрывается. А как это снимать и как в этом сниматься? — Снимать это тоже также было. Это просто капец, как тяжело такое снимать. Ты всё проживаешь по-настоящему буквально. Как будто там присутствуешь. У нас гримеры теряли сознание на съёмках, когда убивали Антона, сцена, там Троянова разбивала стекло. Она вся порезалась по-настоящему, настоящая кровища. И мы это снимали, и люди падали в обморок. — Натурально? Девочки-близняшки. Они же близняшки? — Да. — Как ты им объяснял, что они будут играть? — Я им не объяснял, я этих девочек с «Волчка» знаю, они очень хорошие и всё понимают. — С «Волчка» — они были в кастинге? — Они были там в одной из сцен когда-то, как раз мальчика-утопленника хоронят, они его… — Они тоже плачут на кладбище? Блин. То есть эти девочки снялись у тебя в 2009-ом году в эпизодической роли на кладбище, а потом они туда приехали уже как актрисы, играющие трупов? — Да. — Так. Кто родители этих детей? — Обычные родители. Я даже не знаю, кем они работают. Но не актрисы, не. — У тебя не было с ними разговора? С родителями. — Не, мы общались, нормально всё. Там же они не играли трупов. Это муляжи. — Вот. В автобусе. Сцена в автобусе, когда просто хочется орать на… — Везде это муляжи. — Это муляжи? — Конечно. — Ну просто выглядят, как живые. — У меня было условие такое, что я не буду девочек класть в гроб. И мне нужно делать муляжи, это стоило дорого. Но мы всё равно сделали. 400 000, 800 000 — две. — А делается всего сколько по времени? Месяц-два? — Ну, нет. Это Петя Горшенин, во-первых, делал. Петя Горшенин — лучший у нас в стране. Он делал еще грим потом Антону этому, который с битой приходит. — Не, это окей, у меня отлегло, потому что это так натурально выглядело. — Не-не, ты чего? — Я думал, что Сигарев положил детей в гроб. — Я бабушку-то, когда клал в «Волчке» в гроб, я ей бутылку водки клал под подушку. Есть у них типа, как она называется? — Примета. — Примета, да. Что потом нужно выпить эту бутылку, и ничего не будет. — У актеров? — Да, вот. У актеров такая примета есть, если ложишься, в гроб нужно под подушку положить бутылку водки и потом ее выпить. И ничего не случится. У нас случилось, бабушка ушла в запой. (смеется) Поэтому лучше бы я ей не клал бутылку водки. Мы нанесли больше ущерба этой бутылкой водки, чем без нее бы было. — Сцена с паром на кладбище. — Это я увидел моего племянника. Когда хоронили моего племянника, я увидел, что, когда его вынесли из квартиры на улицу, у него пошел пар изо рта. Я охуел так, что не мог поверить, потом я уже понял, из-за чего это происходит. Ну я смотрел, так стоял, на людей и думал, они-то это не видят, видимо, у меня глюки какие-то. Потом я спросил, мне рассказали, что это тепло выходит. — А племянник молодым был? — 7 лет. Я говорил, что в доме у них четыре человека угорело от угарного газа. — Это родной племянник? — Да, брата старшего, Олега, сын. — А когда это случилось? — В начале 2000-х. — М-м, а пожар из-за чего случился? — Это не пожар был, это закрыли заслонку в печке не вовремя. То есть, если закрыть заслонку, когда еще не все прогорело, то угарный газ начинает идти в частный дом. — Ага. — Русская печь. Там такая заслонка есть, которая теплу не позволяет выходить, когда на ночь ее закрывают, когда там всё прогорелось. Закрываешь заслонку, и всё, тепло остается. Если закрыть невовремя, то угарный газ пойдет в помещение, и он без запаха, и ты его не почувствуешь просто. Связывается с гемоглобином так же как кислород, только необратимо. — А кто тогда погиб? — Куча людей. Я не знал этих людей, они там просто ночевали в одном доме все. Был один из детей, кто погиб. А его мать, она выползла и выжила единственная. — Как брат это пережил? — Ну, ты знаешь, как-то пережил. Пережил. Из последних, что мне вообще зашло сильно — это «1917». Сэм Мендес, да. Он театральный режиссер и театральную премию мы с ним получали. — В 2002 году? — Вроде да. — Так и он тогда был тоже за театральные заслуги? — Он был да, театральные что-то там. А сейчас он начал снимать кино, он уже много же там снял. — И тебе зашел «1917»? — Да, «1917» для меня это прям, что-то новое, что я увидел. Хотя наверняка уже так делали, но там была какая-то работа со временем. Я охуел, потому что ты смотришь, у тебя типа два часа идет фильм, а там проходят сутки. И ты не замечаешь, как ты в реальном времени с ними находишься. Это как сказка. Они идут такие вдвоем, и ты с ними идешь. — А снято одним дублем? — Нет, конечно нет. Делают вид, что одним. Там есть 36 склеек незаметных якобы, и одна такая официальная склейка, когда он теряет сознание. — В конце написано, что фильм «Жить» посвящен Коле. — Угу. — Речь про сына Трояновой? — Да. — Он покончил с собой, когда вы снимали? Или до? — После. — После съемок? — После съемок. — Но до выхода? — До выхода, да. — Как ты об этом узнал? — Ну я узнал… Троянова уехала в гости. Я забыл свой телефон перый раз в жизни, и он позвонил, я как бы не беру. Звонит второй раз, я смотрю: какой-то местный номер.

Я думаю возьму, вдруг что-то случилось. Взял, они говорят: «У вас там есть дом?» — «Есть». Ну я все понял сразу же что. Я думаю возьму, вдруг что-то случилось. Взял, они говорят: «У вас там есть дом?» — «Есть». Ну я все понял сразу же что. Я заорал, мать еще была у меня в гостях. Я заорал, бегал там по квартире этой; потом я же понял, что мне сейчас сообщать Трояновой. И собственно, мы поехали туда с матерями, Троянова не знала. — С ее мамой и с твоей мамой? — Да. Поехали туда, всё сняли, забрали, увезли, и мы поехали ей сообщать. Она была в гостях у Нади как раз, из журнала «Урал». Она была в гостях, Троянова там, и я набрал в дверь. Матерям сказал не идти, потому что там такой еще подъезд, где есть пролет. Старые дома вот эти — сталинки. Ну в пролет между лестницами с пятого до первого. А это на пятом этаже, квартира была у них. Я поднимаюсь, и она увидела, что матери тоже поднимаются. Троянова вышла на лестничную площадку и увидела, что там матери. Я просто в последний момент бросился, ее затащил в квартиру и повалил на пол, и она тоже сразу всё поняла. — А ты боялся, что она прыгнет? Насколько вы близки с ним были? — Ну не очень. Не очень, но как раз мы набирали обороты, сближались. Я к нему в дом приезжал, помогал всё делать. Мы как раз поехали, когда ехали со съемок, мы поехали к нему сразу же, даже не заезжая к себе в квартиру. Прямо из аэропорта мы приехали к нему, там заехали в «Ашан», набрали жратвы ну на Новый год получается; и в Новый год там позвали матерей; и справляли там у него в доме Новый год, потом как-то там он пошел уже с друзьями что-то; и так я понял… И мы уехали, собственно. — Как Яна это переживала, и как ты в этом участвовал? — Как ты поучаствуешь? Ты просто рядом, и всё. Что ты можешь? Фильм «Жить» она посмотрела, когда я его смонтировал после. Я думаю, чуть-чуть ей помогло. Потом она уехала в Перу на аяуаску, и там, собственно, видимо отпустило. Но это прошло уже много лет. — А стало легче, когда посмотрела? — Я думаю, да, стало легче. Это я помню даже, она говорила. Но это тоже же, пока ты не разберешься до конца, у тебя будет временное облегчение от любого лекарства, надо всё как бы вылечивать. — Вот скажи, как тебе живется в Москве, после того, как ты жил в месте, где столько классного, белого снега и вот такое солнце? — У нас же ничего этого нет в Москве. — Ну тут только это и есть. — Что? — Снег и солнце. — Жаль экспортировать снег нельзя. — Ну ты посмотри вот на это вот, профнастилом сделали, ну это пиздец; я не могу, когда меня окружает вот такая архитектура. — Ну вот эта классная архитектура. — Ну этой архитектуры три дома тут таких. Ну вот я жил в этом центральном поселке, здесь я жил, и здесь мне нравилось всегда, а дальше хрущевки эти ебучие. — Как думаешь, когда-нибудь снег для чего-то нужно будет экспортировать? — Дефицит воды когда будет. — А прикинь, через 50 лет вот такие места, как Урал, как все наши холодные эти — станут очагами жизни. — Ну не через 50. — 150? — Ну наверное, да. — Ну 50… через 50 еще будет почти всё так же. — По следам. — Мы в твоей квартире. Это центр Москвы, и здесь клево. Как давно ты здесь живешь? — Полгода. — Полгода. — С первого сентября даже так. — Ты купил эту квартиру? — Да, купил. — Слушай, это большие деньги. — Ну на самом деле не очень большие деньги, но… 18 500 000. — И ремонт еще? — И ремонт еще, да, плюс шесть. — Ты человек, который занимается авторским кино… — Я еще же сценарии пишу. — Так. — Серики. Я два серика написал, собственно вот. — Как сценарист? — Да, и поэтому купил. — Улучшил жилищные условия? — Да-да. У меня была квартира, я ее продал. — Эти сериалы вышли уже? — Нет. Сейчас один снимает Троянова. — Как режиссер? — Как режиссер. — Зомби-апокалипсис для «Зиларта», бюджет правда 30 000 000 рублей? — Да, даже чуть больше. — Охренеть. — Ну а ты представь, 10 съемочных дней, у тебя огромная съемочная группа, грим, который вот такой вот делает Горшенин, объекты какие-то: Москва-река, вот это всё, везде там какие-то машины. Это всё в кадре, потому что… Это всё дешево на самом деле, я видел ролики меньшего размера и с меньшим масштабом, и стоят они подороже. — Почему они обратились к тебе? Режиссеру авторского кино. — Просто Андрею Молчанову, который генеральный директор «Зиларта», да, «ЛСР», ему просто очень понравилась «Страна ОЗ». — А, он угарел? — Он угарел и решил, что я сделаю, именно я сделаю: исправлю этот ролик, который Басков ему сделал. — Первый ролик? — Первый ролик… который как будто в сарае вы сняли в 1984 году. Вот-вот, вот этот первый ролик, он меня позвал: «Можно ли что-то сделать, чтобы про это забыли?» — «Зиларт» был доволен? — Э-э… да! Мы просто решили ничего не раскручивать, положить и вот так вот дать старт. Ну там я объявил и они, чтобы больше денег не тратить. И сейчас 5 миллионов просмотров есть. — У тебя хороший был гонорар? — Там, да. — Самый большой, который ты получал? — М-м-м, нет. — Ты получал больше? — Да, получал больше. Я за режиссуру очень мало получаю почти. — Сколько стоит работа режиссера в авторском кино, один фильм? — Смотря какие, времена были разные. — Ну вот финальные.

— Сейчас я буду получать 3,5 миллиона рублей. — За фильм? — Да. — За «Страну ОЗ»? — За «Страну ОЗ»? Не помню сейчас, честно. — Сколько тебе сценарий приносит? — Сейчас я буду получать 3,5 миллиона рублей. — За фильм? — Да. — За «Страну ОЗ»? — За «Страну ОЗ»? Не помню сейчас, честно. — Сколько тебе сценарий приносит? — Сценарий у меня стоит часовая серия — миллион, получасовая — 500. Ну и плюс 8 процентов! На ИП, налоги чтобы. (смеется) О, есть Троянова. — Это Троянова? — Да-а, мы читку делали какую-то, Ильенкова читали повести, и она тут читала. О! Егорка Летов есть. — Нравится тебе? — Конечно. — За что? За поэзию? — Э-э… за себя! За то, что он такой какой-то, которого больше нет. — Ты был фанатом Стивена Кинга? — Я и сейчас к Стивену Кингу тепло отношусь. — Назови три лучших его произведения. «Кладбище домашних животных», потом такой есть у него рассказ… про звонок самому себе. Я не помню честно, как называется. Мужик позвонил самому себе из как бы… из будущего или из прошлого, и он как бы предупреждал, что ты умрешь. — Так. — Потом, наверное «Сияние», знаешь, почему? Потому что «Сияние» было одно из первых, которое я прочитал. Меня атмосфера поглотила так. — Ты же «Пластилин» сначала хотел назвать… — Точно! Погоди, я же забыл, «Падение невинности» еще. Тело, тело, тело, да! —Тело. — Да, тело, точно. — Ты же хотел «Пластилин» назвать… — «Падение невинности». Я прям решил такое же название себе взять. И я подумал, что это же ненастоящий как бы перевод. Ну у нас переводят же по-разному, по-разному всегда переводят, и поэтому это не будет плагиатом. Мне так понравилось название, но… Коляда придумал «Пластилин». Коляда — это мой учитель. — И ты не стал спорить? — Я не стал спорить, мне понравилось. — М-м. С «Пластилином» тебя ждал большой успех, и в том числе случилась премия 2002 года. Престижная премия… — Evening Standard. — У тебя дверь под британский флаг. Ты любишь Англию или… — Я, честно сказать, я в Англии побывал в первый раз жизни за границей — это был Лондон. — Я так офигел, что… — На премии? — Не на премии, это еще были какие-то там постановки, после этого премия случилась. В 2000-м году я побывал за границей в первый раз. Мы делегацией приезжали драматургов туда на читки. Мою читку делал Алан Рикман актер. Вот он в «Крепком орешке» играет главного злодея. Он как режиссер ставил мою читку, и, это самое, он как раз делал «Пластилин» читку, потом этот «Пластилин» сделали там спекталем на «Ройал-Корт». Через год они поставили спектакль — я опять приезжал, я туда приезжал много раз. Потом, они берут людей драматургов, они берут всегда на репетиции, чтобы я им мог разъяснять что-то. И я там жил какое-то время, и мне страна понравилась. — Ага. — Просто я захотел, чтобы наша такая же стала. — А дверь — это как просто напоминание? — Да, такой… Дань благодарности, потому что часть денег на квартиру — это Evening Standard. Собственно, там 50 000 фунтов была премия. — А ты на них купил квартиру в Екате? — В Екатеринбурге, потом я ее продал, и здесь, когда покупал, эти деньги туда вошли. — А, прикольная преемственность. — Да. — Когда мы исследовали Екат, мы вспомнили, как здесь снимали летом Мишу Козырева, и ты сказал, что ты и с ним поругался. — Знаешь, скорее он со мной поругался. Я по поводу увидел… Я сидел писал повесть, и потом выскочил, наконец, наружу, и увидел, как там неграм целуют ботинки в Америке. Я написал: «Что это за хуйня?! Что происходит?» И там мне решили все вставить пиздюлей в итоге. Ну и, конечно, пиздюлей мне вставить не получилось, и я просто сказал: «Идите на хуй». Объясните, по крайней мере, что там происходит. — Black Lives Matter тебе не близко? — Я так и не понял, что это такое. А ты знаешь? — Э-э… Ну это что-то вроде позитивной дискриминации. Когда людям с темным цветом кожи тяжело жилось на протяжении многих десятилетий, а сейчас, для того, чтобы уравнять их в правах, белое население Штатов идет на какие-то уступки. На какие-то странные для нас поступки. — Ты знаешь, что человечество всё вышло из Африки? Человечество вышло из Африки, кто-то пошел в Европу, пошел вот так вот и дошел до Южной Америки. А в Европе люди посидели, там поплыли в Южную Америку, вырезали всех там и заселили ее. Им пришлось гораздо хуже, чем тем, кто сидел в Африке. Они выживали, они пришли на этот север, они как бы развивались. И поэтому это эволюция, невозможно, я тебе сейчас объясню. Не надо тут это включать. — Не-не-не. — Это как бы эволюционный процесс, мы все одной крови, понимаешь? У нас у всех одинаковые гены: и у негров, и, блядь, у белых, и у китайцев — мы все как бы из одной пробирки по сути. И различать нас по этому цвету кожи — это бессмысленно. Нас можно различать только, как кто что делал. Кто-то пошел работать, а кто-то сидел дома. Понимаешь? Кто-то заработал себе деньги, а кто-то не заработал. Вот и всё. — Только я не понял, почему европейцам сложнее. Они вырезали коренное население, а потом еще корабли в Африку за рабами отправляли. Им сложнее было изначально, они прошли огромный путь, чтобы в итоге всех подтянуть до одного уровня, всё человечество, они вытянули всё человечество.

Они не стали сидеть на месте. Подожди, но прогресс и те ништяки, которые европейская цивилизация дает миру, они оправдывают корабли с рабами? Они не стали сидеть на месте. Подожди, но прогресс и те ништяки, которые европейская цивилизация дает миру, они оправдывают корабли с рабами? Это ничто не оправдывает, это процесс эволюционный, он иногда… Знаешь, были врачи, которые хуйней занимались, лечили грубо говоря этим горячим железом геморрой. Это тоже процесс эволюции, они не знали как делать, как правильно. Они считали, что так правильно. А сейчас же никто так не считает, понимаешь? Все эволюционировали, и мы так больше не считаем, поэтому биться бессмысленно, мы сейчас должны объединяться наоборот. А не друг другу говорить: мы были рабами! Ну были и были, был такой этап в нашей эволюции, что теперь из-за этого сраться. Надо всех простить и жить дальше, теперь уже космос покорять вместе. Мы все одинаковые, нету никакой разницы. (музыкальная заставка) — Когда вы с Трояновой рассказывали про «Волчок», вы произнесли, я не помню, ты или она, фразу «наше отвратительное родительство». Это было еще до того, как случилась трагедия с ее сыном. Какой ты отец? — Такой же, как и Троянова сказала. Отвратительный. — Сколько лет твоей дочери? — 21. — Сколько лет вы прожили вместе? — Года два. — То есть вы быстро разошлись с ее мамой? — Это… отец отвратительный, не научился, ну может мне это и не нужно, я не знаю. Я пока не понял. Мне еще это впереди, предстоит понять. — В каких вы отношениях? — В нормальных. — Вы общаетесь, пересекаетесь? — Да, чуть-чуть, редко. — Она звонит за советом? — Нет. — Приглашает потусоваться? — Нет, я приглашаю, обычно. — Приглашаешь потусоваться? — Конечно. — Приезжает? — Ага. — Она сейчас живет в Твери? — В Твери, но она сейчас в Екатеринбурге у матери была, пока мы там были. И сейчас она приедет ко мне в конце января. — С ее мамой вы познакомились, когда ты совсем молодой был? — Да, в этом учился. В пединституте я с ней познакомился. — А это студенческий брак? — Студенческий, да, такой. Нет, ну там на самом деле, знаешь как, мы ходили с ними, у меня был и сейчас есть друг Рома, тогда мы с ним просто были такие, не разлей вода бухарики. И вот ее мама Катя — ее мама, и ее подружка, Кати, вот мы бухали вместе, знаешь, какие-то в лес уходили, патроны в костер бросали. Нам было весело, и в какой-то момент они приезжают ко мне домой, девочки наши, и говорят: вот, что-то там отец будет ругаться, что я там не ночевала много. Я говорю, как честный: «Поедем, я женюсь». И поехал женился, в общем, и как только случилась свадьба, после свадьбы она сказала: «А всё, я больше тебе не друг». Вот так всем своим видом. — У вас были отношения? — Собственно и поэтому-то, я не стал жить, потому что мне нужен боевой соратник. — А у вас были отношения до свадьбы? Или вы просто дружили? — Какие отношения ты имеешь в виду? — Ну как бы у вас был роман или нет? Или это просто общая компания была, где вы были друзьями. — Нет, ну какая-то, что-то там такое было чуть-чуть, я так и не понял. По глупости, по молодости. — «Я тебе больше не друг»? — Ну я не говорю, что она сказала так, она просто начала жить по-другому, что она уже больше… Ну как бы понимаешь, женщина после свадьбы полностью на 180 градусов развернулась. Я охуел тогда. Прям вот только что вчера вместе патроны в костер бросали, спирт пили из банки, а сейчас всё уже, ничего нельзя, давай семью строить. Заманили короче меня, по-моему. — Дочка когда родилась? Через сколько после свадьбы? — О, не знаю, может там года через два. — А, то есть не сразу? — Не, она говорит: «Уже пора рожать». Я говорю: «Ну рожай». Меня так особо не спрашивали, ты знаешь. Понимаешь, теща там, там всё, семья! Я охуел! — Ужасные вещи. Не все семьи такие. — Да я понимаю, но бывают вот такие. Да не, я как бы не готов был ни к чему этому. Нас к этому не готовили, собственно. Я еще даже не пожил в тот момент. А вот Троянова, которая стала твоей второй женой. — Ну мы не расписывались. — Ну. — Были. — Да. Она прям друг и кореш? — Э-э… Ну-у, да. Мы с Трояновой много чего повидали. — В каких вы сейчас отношениях с Яной Трояновой? — Э, друг-кореш. — А муж-жена? — Нет. — Вы разошлись? — Ну просто да, живем по отдельности. — Как давно это происходит? — Ну живем по отдельности мы с… получается, с 1 сентября 2020-го года, а до этого где-то еще Э-э… Наверное, года полтора мы жили вместе, но так просто на одной территории. — Но уже не как муж и жена. — Да. — Что произошло? — Насколько я понял, Троянова меня разлюбила как мужчину. — Как ты об этом узнал? — Она мне сказала. Нет, на самом деле это серьезная для меня была история, я даже к психиатру походил. Как раз полтора года я пытался, отпустить. Отпускать же не умеем, вообще никто. Вцепимся как клещ в мертвых этих, ходим на эти могилы там каждое воскреснье. Люди бывает, ходят и… Надо уметь это отпускать. — То есть ты тяжело на это отреагировал? — Тяжело, я не мог понять это самое, понимаешь, когда у тебя уже выстроено, ты начинаешь… Тебе нужно начинать новую жизнь по сути, и ты учишься. Учишься, и тебе некомфортно, но время лечит. — Пытался вернуть ее? — Нет. — Отпустил? — Нет, знаешь, я пытался не вернуть, я пытался поговорить. Выяснить, может быть какая-то ошибка, нет, это всё я пытался, да. Ну как вернуть пытаться, это что сделать? Цветы принести, что ли, я не знаю. — Поговорить типа… «Тебя что-то не устраивает, давай может быть, я попробую…» — Тут наверное не так больше было, как бы если тебя что-то не устраивает в человеке, попробовать что-то менять — это неправильно в человеке менять, ты должен его принимать таким. Значит, если не устраивает, тогда лучше не стоит продолжать.

Потому что менять человека — это насилие. Просто тогда не надо тебе с ним находиться. — Можешь вспомнить момент самого большого вашего совместного счастья? Потому что менять человека — это насилие. Просто тогда не надо тебе с ним находиться. — Можешь вспомнить момент самого большого вашего совместного счастья? Да я думаю, вот эти вот все всякие… Первая победа на «Кинотавре», может быть, я не знаю, какое-то признание может, ну разное же счастье, профессиональное счастье бывает. У меня вообще, для меня, допустим, другое: когда мы там в кинотеатре на заднем ряду типа потрахались. Для меня вот это счастье. — А было такое? — Да. — А пустой зал был? — Ну не очень, были там какие-то люди впереди. — Слушай, я… несколько раз об этом думал, но понимал, что у меня не получится это тихо сделать. (смеется) Расскажи! Дай пару лайфхаков. — Лайфхаков? Ну, честно сказать, знаешь, как-то это всё было так чуть-чуть… Тихо делаешь и всё. — Тесно же. — Тесно? — Да. — Я не помню, чтоб было тесно, я помню, что для меня это был какой-то такой… как будто мы вместе на Луну слетали. — Что шло на экране в этот момент? — Не помню. А важно? Да какое, что ты будешь запоминать, когда у тебя случился полет на Луну, а ты будешь запоминать, что шло на экране? (музыкальная заставка) Почему во всех твоих фильмах главную роль играет Яна Троянова? Ну я нашел свою актрису, видимо. Грубо говоря, хотелось мне видеть, чтобы она такой образ делала, такой, я понимал, как с ней работать, что она справится, во-первых, то, что она текст мой хорошо понимает. Э-э… Вот сейчас, допустим, она сериал будет снимать как режиссер по-моему сценарию, потому что я понял, что никто так текст не делегирует актерам, как она мой, чтобы они его говорили точно. И вот сейчас они делали пробы, и всё замечательно. — А она уже себя пробовала как режиссер в короткометражке? — Да, она снимала короткометражку, я был продюсером, кстати. — Ты нашел свою актрису или свою музу? — Ну-у… — Со стороны это выглядит так, что это просто… это не только важно технически то, что хорошая актриса сыграет так, как надо, но и как-то метафизически. — Конечно да. Это и муза одновременно, да. — Вы разошлись, но при этом главную роль в «Медее» будет играть она? — Да. — Ага, ну то есть отношения — Не-не, отношения вообще никак не повлияли, даже мы стали лучше друг к другу относиться, по-человечески. Меньше стало друг к другу претензий каких-то там, которые естественно накопились за всю жизнь, мы больше стали друг друга понимать. Уважать… чужие права… права друг друга! — Кто такая Яна Троянова для многих людей? Это востребованная актриса, которая играет в хитовом сериале, которая играет в авторском кино; сериалы при этом выходят на каналах, которые принадлежат «Газпрому»; и которая при этом, когда Навального не отпускают из больницы, идет на Красную площадь с беременной актрисой Вилковой, и пикетирует «Путин, отпусти Навального». Она, несмотря на то, что ей есть, что терять, очень смелая женщина. — А что ей есть, что терять? Потерять вот эти «Газпром»-медиа? — «Последний герой», «Ольгу»! — Это не такая потеря для человека, чтобы можно было переживать. Гораздо совесть потерять страшнее. Как бы ради этого не делать, что ты хочешь делать, бояться? Ради вот этих вот мимолетных ништяков? Не будет этого — случится что-нибудь лучше гораздо, в Голливуд возьмут сниматься. — А если не случится? — Да случится. Хорошее всегда находит. — Важный момент. Мы когда снимаем русскую провинцию, нам очень хочется говорить про ее проблемы, но знаешь, этим классическим снобским «приехали и сняли говно» — мы вообще не любим. Мы любим говорить про проблему, но при этом так, чтобы это было не обидно. Но я не могу не задать этот вопрос: почему так много человеческого говна на этой станции? — Потому что тут негде посрать, блядь. Наверняка, вот смотри, из института выходят люди, на вечернюю электричку, да, приходят. И ты, блядь, срать захотел, и всё, ты никуда не сходишь, вот место единственное. Я поэтому знаю такие места обычно, где они находятся. Как бы ты идешь, и ты понимаешь, что здесь за углом может быть насрано. Потому что как бы уже это, живя в России, ты понимаешь, где будут срать. — Но здесь же холодно срать! — Понимаешь, у меня история была, в первый раз когда я в Москву приехал, с братом мы ехали за товаром в «Лужники», за магнитофонами, со старшим. Мы поели курицы видимо, в поезде ели уже, видимо подпротухла она в конце пути. — Двое суток потому что. — Да, двое суток. Я проснулся, там в пять утра прибывали. Я проснулся в три ночи, я бегал, а она уже закрыла туалет. Я бегал, у меня волосы дыбом вставали, я не знал, что делать. Я вылез на этих трех вокзалах, и там были закрыты тоже все туалеты на эту самую уборку. Я сел вот так вот перед метро, скинул штаны и выстрелил просто. (смеется) (смеется) — Поэтому люди срут там, где нет туалета, вот и всё. — И смешно, и грустно. — Да это было грустно, знаешь, как было? Я потом уже после «Лужников» зашел, мы сели обратно в поезд. Я зашел в туалет, снял, весь обосранный!… — Многие люди, которые смотрели твои фильмы, они подумают: «Слушай, Сигарев, почему у тебя такая фиксация на фекалиях?» — Там есть даже ответ на самом деле в этом самом… в «Стране ОЗ». Там говорит: «Что, тебе интересно про говно?» — «А как же, это просто человеческая природа.» — Андрей, ну что тебе, правда интересно про говно? — Там не про это. — А про что? — Про человеческую природу. — То есть он серет и ебется, человек. Не надо этого стесняться. Надо организовывать наоборот, чтобы ему было, где посрать комфортно и комфортно поебаться, грубо говоря. И вообще, у нас же секса не было много лет в СССР типа. У нас по сути не было ни туалетов, ни секса.

Поэтому то, что в тюрьмах происходит: вот эти неогороженные, да, в камерах туалеты, я честно сказать, для меня это самое главное унижение, которое там происходит. Поэтому то, что в тюрьмах происходит: вот эти неогороженные, да, в камерах туалеты, я честно сказать, для меня это самое главное унижение, которое там происходит. Что людям нормально не дают посрать, потому что перед всей камерой не все могут срать. — Как бы ты описал свои отношения с алкоголем? — Сложные. Сложные, но… он для чего-то нужен мне, я точно знаю. — Часто ли ты уходишь в запой? Ну… В последнее время нет. — В последнее время — это сколько? — Ну вот, наверное, года два. — Ты же знаешь, какая у тебя есть репутация? — Понятия не имею. — Творческая, интеллигентная… — Я только догадываюсь, но… — Что часто приходилось слышать: Сигарев — невероятный талант, невероятный драматург, крутой режиссер, но алкаш. — © Ксения Собчак. Надо у тебя копирайт поставить. По-моему, она такое говорила. — Ну смотри, мы с тобой в Фейсбуке в друзьях давно. И я иногда, когда я вижу твои комментарии и реплики, которые ты отправляешь, они настолько резкие и настолько контрастируют с тем прямым, но при этом вполне в рамках, разговором, который у нас все эти дни происходит, что невозможно подумать, что ты на трезвую это написал. — В основном на трезвую. — Серьезно? — Да. То есть в основном это что-то значит меня выбесило, если я что-то пишу, значит… Выбесить же может и трезвого. Хотя с этим надо бороться, ничто тебя не должно бесить. — Хорошо. — Ты должен всех бесить. — Расскажу историю. Премия GQ. 2019 год. — О, мы сидели за тобой! — Потом мы значит с Серегой там снимали для «Реутов ТВ» Маркони, а вся творческая интеллигенция ушла на День рождения Виторгана. И там была сцена, когда… — О, я был на дне рождения Виторгана. — Вот! Сигарев абсолютно пьяный приставал к режиссеру Молочникову и актрисе Ходченковой. — Приставал? — Ну ты Молочникова хотел то ли отпиздить, то ли что-то еще, ну ты вот прям душу из него вытрясал. — Это кто тебе рассказал? — Ну люди, которые это видели вокруг. — Это восприятие, возможно. Кому-то кажется, что это так, скорее всего, я просто что-то доебался. — Ну вот. — Ну пьяный доебался, что, бывает. — Часто такое бывает? — Ну… Бывало… бывало, бывало. — Что произошло с актером Семчевым в 2000… …14-м или 15-м году. — Ой, он меня пузом толкнул в витрину, я своей спиной разбил витрину. — Его версия, что ты пришел на послегастрольную вечеринку театра и как-то по-хамски вел себя с девушками. — Нет, там была другая история: пришел на эту вечеринку как раз такой товарищ тоже из Екатеринбурга, мой не одногруппник, тоже ученик Коляды. А я знаю, что он взял у Ирки, которая у меня Ирку играет в «Стране ОЗ» сестру типа, сестру Ленки. Он у нее взял деньги и сказал, что я тебя в кино сниму — 50 000 рублей, и исчез. — Так. — И он пришел, я смотрю, сел за наш стол, я говорю: «Съебал отсюда». Он сидит. Я знаю про него всё, что это гнилой чувак, и он просто сидит за столом. Я в него кинул рюмку. И всё, я кинул рюмку, собственно, и пошел уже выходить, и Семчев что-то, я тогда решил сам уйти просто. И Семчев что-то меня догнал и начал пузом размахивать и вот задел меня, и я улетел от этого пуза в витрину. — И разбил? — Да, я улетел, разбил и говорю: «Ну, Семчев, ты попал» — и ушел домой. — Так. — А Семчев был в гостинице, его тут и приняли менты. — А витрина с ювелиркой была? — Да. Кстати, дубленку забыл! Свою такую достаточно дорогую, и мне потом не вернул этот отель. — Чтобы компенсировать? — Не знаю, они с Семчева взяли деньги. Он с тех пор похудел. — Алкоголь мешает тебе работать? — Я не пью, когда я снимаю или что-то пишу. — То есть это не зависимость? Как бывало у многих великих режиссеров. — Нет-нет. Я не пью, один раз — на «Стране ОЗ» была история… Ой, не на «Стране ОЗ», а на «Жить». Мы с Алишером, оператором, выпили бутылку абсента в выходной и не с утра даже, в обед у нас маленькая короткая смена должна быть — полсмена. И мы поехали, и я выпил воды, помню, и я стал пьяный опять. Абсент это такой… Он как бы 70 градусов, и он не впитывается, его водой если разбавить, тогда он начинает впитываться. И меня просто там размотало на съемках, вот я был один раз пьяный. Ну я не работал, там операторская была больше такая история, мы снимали там эту плотину, велосипед, замерзший в воде, и там это долго просто было по художке, по дымам. Там просто стоял, уже знали, что снимать, я просто мог не приезжать, собственно говоря. — И никогда это не было проблемой? — Нет, ну проблемы периодически случаются, не бывает же всё. Наследственность плюс родовая травма, как говорится. Если ты пьешь, то там какие-то дебошики будут, ну всякие драки. — Наследственность? — Ну есть такое у Рыжего, у Бориса Рыжего такая строчка в стихотворении. «Наследственность плюс родовая травма». Когда кто-то какой-то неблагополучный получается. — А у тебя есть такая наследственность? — Да я думаю, у нас у всех есть. Что-то, нет ну, у меня-то само собой, я же с Урала. Там… Есть, есть. — Угу. — Ты же куда без этого денешься от родовой травмы. И родовая травма есть, кстати. Мне ключицу сломали, потому что не выходил.

— Да? — Да, я застрял и всё. Не пойду никуда. Хотели по кускам доставать. То есть голова вышла, — Да? — Да, я застрял и всё. Не пойду никуда. Хотели по кускам доставать. То есть голова вышла, она во влагалище находилась — голова, а плечи не выходили из матки. То есть я типа задыхался уже и врачи меня не могли достать. Они в итоге сломали ключицу и вот так меня, рука повисла — я выскочил. А матери предложили разрезать, чтобы как бы ее уже не травмировать. — Ну по сути, чтобы ты погиб. — Да-да. — Она не дала. — Не дала?! — Не-а. — Блин, ну это же крутой поступок. — Ну да. — А ты ее банишь в Ватсапе. — Ну я же ее баню с благородной целью. В детстве они нас учат, а в возрасте мы их учим. — М-м. Но при этом ты сказал, что нельзя человека поменять, можно его принять. Да, просто человек не будет делать то, что ты не хочешь, чтобы он тебе делал. Когда ты банишь, ты говоришь: я вот не хочу, чтоб ты это делал. Делай там себе всё, что угодно, но мне это не делай. Вот и всё. Это не про менять, это просто границы расставить. — М-м. То есть получается, героиня «Волчка» родилась с воспалением легких, а ты — со сломанной ключицей. — Ну да. — М-м. Прикольно. — Ну я тяжеловатый был мальчик. (музыкальная заставка) — Ты большой поклонник Бориса Рыжего? — Ну я считаю, что это поэт уровня Пушкина. — Пушкина?! — Да. — Объясни. — Просто… Пушкин — 19, Есенин — 20 век, а Рыжий — это 21 век. Они все примерно в начале века. Вот такой в России появляется поэт. — Ты успел с ним познакомиться? — Нет. Я как раз в этот же день, когда он повесился, я прям отправил Олега Магаева, главного редактора журнала, орал, чтобы он пошел и привел Рыжего к себе в гости, и мы… — Познакомились? — Познакомились. А он в этот же день повесился. — Его публиковали в журнале «Урал», где мы были? — Да, и он там работал еще тоже. — Почему он повесился? — Мне кажется, что он как бы так любил свою поэзию, что понял, когда она начала трансформироваться… Ну не будешь же вечно писать про бандитов. Он как бы понял, что у этой поэзии есть определенное время. Ну как бы в твоем даже вот возрасте, если ты нормальный человек, ты не будешь сидеть и писать, как про какие-то, это самое… про свои детские фантазии. Мне кажется, больше вот от этого. Но это так, догадка только. Как будто понимаешь, что завтра ты уже не будешь таким внутри. Тебе нужно искать новую форму — это кризис 27-летних. — Ему было 26 лет! — Да. — Но это же… пипец. — Ну это кризис просто. Мы проживаем несколько кризисов в жизни И вот кто может их прожить, перестроиться, я вот понял, примерно 27 лет было, что не хочу больше писать пьесы, заниматься театром. — Угу. — Я начал искать что-то новое: я начал кино себе придумывать. Потом я понял, что не хочу кино заниматься, как раз вот этот кризис, который был сейчас. Я сел и написал прозу. И это тоже как бы шаги, ты пробуешь и что-то делаешь новое. Мультик я делал, тоже сидел в одного. Кто как. Кто-то может перейти кризис, особенно, когда ты сильно что-то делаешь, для тебя — это дело жизни, да? И притом от него нужно отказаться тебе вдруг, чтобы начать что-то новое, чтобы ну как бы уже… Потому что это волна. Любое — это волна, достигаешь пика, а дальше ты будешь идти на снижение, а если ты что-то новое придумаешь, ты можешь всё время на пике находиться. Можешь в разных вещах и всё время на пике, и так твоя жизнь будет наполнена. — Ты снял три фильма. Все три классные. Ну то есть, допустим, два безоговорочно классных, третий заходит не всем, но, на мой взгляд, это тоже отличное кино. У тебя репутация крутого драматурга. У тебя перед тобой возможность снимать кино и дальше при том, что у тебя еще ни одного обсера не было в фильмах. Это разве не всё для того, чтобы… — А что делать дальше? Ты как бы… — Ну в жанре, снять ужастик, например. — Нет, поэтому я ищу всегда что-то новое, чтобы у меня не было такого, что ты сел на какую-то кобылу и скакать на ней пытаешься, а она уже давно умерла. Это вот случается: Никита Сергеевич, с случилась с ним вот такая история. Что он подумал, что нужно делать вот так, как он делал всё время, а время уже изменилось, это всё выглядит, мягко говоря, неактуально. Нужно, может быть, пойти преподавать на самом деле, а не снимать кино. Я вот даже пописываю лекции, кстати, чтобы однажды… Я фиксирую то, что я как бы делаю всё, чтобы однажды пойти кому-то это просто передать. — За 12 лет ты снял всего три фильма. Почему так мало? — Я не хотел больше. Поэтому они получились, что не каждый год, как пирожки, или один на другой похожи. — Почему Вуди Аллен стреляет фильм в год? — Так это же один большой фильм у него идет. Это сериал, Вуди Аллен. А мне неинтересно так. Я что-то сделал, и мне интересно другое придумать. Я бы сейчас с удовольствием всё делал для Ютуба. Какие-то маленькие дешевые сериалы, например, но пока еще не вижу, с кем и как. — Меня сюда направила дочь, и меня очень удивило, что ей стал интересен фильм. Вот у меня сложилось впечатление, что этот фильм опять о маленьком человеке и вот этом большом городе. Сначала кажется, неудобно воспринимать ситуацию, потом ты понимаешь, что это до такой степени простой, и наивный человек, и доверчивый, который может спуститься с балкона, который может… ну всё может. И очень большое вам спасибо за то, что обращают внимание на таких людей, зрители, живущие в Москве, и спрашивают: «Такое вообще бывает?» Бывает и не такое. И наверное спасибо большое, что всё-таки финал счастливый, потому что ну не всегда дальше Уральских гор финал у таких людей бывает счастливым. Спасибо большое! — Да это временный финал такой. Спасибо! Спасибо. — Три года назад канал «Навальный LIVE», и ты там говоришь про политику. И я несколько офигел от того, что ты там даешь прогнозы, и некоторые из них сбылись. — Да? Я правда не помню, что я там говорил, давай. — Во-первых, ты говорил, что Путин подкрутит Конституцию; говорил, что власть перестанет признавать решение ЕСПЧ; и… тут тревожное, пока этого не случилось, я надеюсь не случится, но! Шаги в эту сторону уже есть. «Они, я так понимаю, будут отключать Ютуб». — Надеюсь, это не сбудется. — Дай какой-нибудь прогноз, что будет с Россией через… три года. — Всё будет хорошо. Раз у меня сбывается, значит, я буду говорить, что всё будет хорошо. (музыкальная заставка) — Финальное! В чём сила? — Сила в честности. Когда, допустим, ты абсолютно честный и открытый с тобой невозможно ничего придумать, как сделать. Поэтому то, что с Навальным проиходит, они найти-то ничего не могут и придумывают всякую хуету вокруг него. Потому что реально не к чему прицепиться, и он, может быть, по молодости мог какие-то ошибки. Сейчас-то он уже точно не даст повода обвинить себя в чем-то. Так что будь честен, и всё, ничего не бойся. (музыкальная заставка) — Конкурс! Что будет подарком? — К-картман. — Картман?! — В маечке «Страна ОЗ». Дима Улюкаев мне подарил. Когда ты мне написал, что нужен какой-то подарок, у меня был вот такой… — Что там написано? — «Я выживу и перезвоню». — М-м. — Тематический подарок на ближайший год! Это. И вот такой из прошлого моего персонаж. — Условия конкурса. Фильм «Страна ОЗ» — это примерно полтора часа новогоднего угара. Сразу несколько невероятных новогодних историй, которые происходят в замечательном городе Екатеринбург. В комментариях, а конкретно в прикрепленном комментарии к этому видео, расскажите о самой невероятной новогодней истории, которая происходила с вами. Истории из травмпунктов тоже приветствуются. Чем более невероятная история будет, но при этом, чтоб она выглядела правдоподобно так или иначе, если вы сможете проиллюстрировать фотографиями там. Разорванная артерия или что-то еще, я выжил, перезвонил, тем больше шансов на победу. Спасибо, Вася! — Спасибо! (заключительная музыкальная тема)

Ad Х
Ad Х