🏠

Глуховский – рок-звезда русской литературы / Russian Rock Star Writer

Это текстовая версия YouTube-видео "Глуховский – рок-звезда русской литературы…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

...она постепенно сползает в преисподнюю. Русский человек, как он был бесправен, так и остаётся. Всё отечественное телевидение основано на распиле. — Почему? — Наркотик, брат. Слушай, Глуховский..! Я вообще честно тебе отвечал всю дорогу. Надеюсь, что меня не смотрит товарищ майор. (музыкальная заставка) — Хочу начать в сторону. — Так? В топ-10 сообщений, которые я получаю в директ чего бы то ни было, есть примерно такое. — Это такая усреднённая цитата. — Так-так. «Юрий, вы часто приглашаете гостей, которые очень умны». «Пожалуйста, спрашивайте у них про несколько книг, «которые нужно прочитать, чтобы стать лучше». У тебя есть такие три книги? А у ТЕБЯ есть такие книги? (Дудь) Мне кажется, это Азбука и учебник математики. А-а, в этом плане. Тогда «Незнайка на Луне», потому что объясняет всё устройство капиталистического общества вкратце, и к тому же это первая антиутопия, которую я прочёл. Роман Джонатана Литтелла «Благоволительницы», потому что он объясняет, как можно... меня научил, как можно раскрывать роман с точки зрения антигероя, завораживая и не отвращая читателя от этой истории. И «Белый Бим Чёрное ухо», потому что рассказывает, что книга с плохим концом гораздо больше впечатляет и на всю жизнь остаётся в твоём сознании, чем книга с хорошим концом, которая тебя отпускает и ты её забываешь. (уличный шум) — (Дудь) Мы рядом со школой, где ты учился. — Да, где я проучился 10 лет. (Дудь) Давай сразу очертим для всех: ты такой мажор. Тридцать метров до Старого Арбата — тут прошло твоё детство. (Глуховский) Ситуация вообще не такая. Я не мажор. Я не из пролетарской, конечно, семьи, но я сюда ездил каждый день, на Арбат, в эту школу, из Строгино с 10-летнего возраста один. 277-й автобус от улицы Исаковского до метро Щукинская, и потом Таганско- Краснопресненская линия, где я поджимал ножки, когда они уставали, и висел, потому что давка была пиздец. И после этого я приезжал, через час, в эту школу. Почему я в этой школе был? Потому что мой папа здесь учился. И они решили сделать так, чтобы была а-ля династия. Но при этом я из, ну, не сказал бы суперпростой семьи, но я наполовину из простой семьи, а наполовину — из не совсем простой. Но я точно не мажор. (шум ветра) (Дудь) Ты провёл детство в районе Строгино. При этом когда мы договаривались о съёмках, ты сказал: «Меня со Строгино вообще ничего не связывает». (Глуховский) Нет, ну, какие-то вещи связывают очень отдалённые. Я, наверно, жил где-то там дальше по реке. (Дудь) Просто Серёга, наш мастер спорта по спорту и человек, который проводит здесь шесть дней в неделю, сказал, что обязательно надо снимать здесь, мы покажем Дмитрию Глуховскому, каким стал его район. Какое у тебя отношение к архитектуре типа «Алых парусов»? (Глуховский) Ну, это неизбежный пиздец, когда у тебя страна третьего мира, так называемый emerging market, и вдруг прилило бабло, а у людей чувство вкуса ещё не нагнало их материальное положение, они начинают городить всякую херь — это то, что мы видим в Москве. Но для меня, честно говоря, как для певца Москвы и Родины, в этом есть безусловное и бесспорное очарование Москвы. Для меня Москва — это Вавилон. И давайте дальше городите всякую хуйню одно на другое, потому что это и есть Москва. Есть Петербург, где построили одну эту очень эстетичную «иглу». К счастью, не в центре. Нет, я, кстати, буквально вчера- позавчера мимо неё ехал. Очень красиво. И всё, пиздец. А здесь — пожалуйста. Здесь все могут что-то построить. Есть какая-то фантазия и нет вкуса — давай, иди сюда, в Москву, строй всё что угодно где хочешь. Это и есть наш город! Чтобы убедиться, что тут не только пошлость, но и куча прикольных людей, например, эти девчонки на сапах, куча катерков и всё остальное, мы и пригнали сюда, чтобы поболтать с тобой — о чём? — о судьбах родины. (Глуховский) Ага, вот у нас какой разговор будет, окей. Это я снимаю, чтобы было видно, что глаза у меня не бегают в момент, когда я говорю о судьбах родины. Немножко засвечивает, но я справлюсь. Долгое время писатель Глуховский был писатель, автор вселенной «Метро», игры экранизируют, он появляется в новостях, где-то ещё, по части скорее литературы и тому подобного. Но последние годы писатель Глуховский — это человек, который очень жёстко высказывается по тому, что происходит в стране и мире. — Когда произошло... — ...эта удивительная метаморфоза. Ты, наверное, говоришь про эфиры на одной радиостанции, которые выкладываются в YouTube. Да, раз в две недели. Но до этого я примерно с 2010 года писал колонки. Сначала на «Сноб», потом в «Новую газету». Колонки были такого же примерно содержания и набирали по несколько сотен тысяч просмотров. То есть я этих позиций придерживался с самого начала — как только немножко разобрался в ситуации. В ситуации я разобрался, конечно, не сразу, потому что я до 2005 года жил во Франции и работал на телеканале Euronews. Потом я приехал работать на канал Russia Today, который в это время ещё не был таким адским, как сегодня. — Мы поговорим об этом. — Обязательно. Информацию я набрал постепенно. Когда я вернулся в Россию, мне было 25.

То есть я начал работать на Euronews в 22 и работал до 25 лет. Я там освоил всё, что мог освоить. Мне это наскучило, я понял, что дальше возможностей никаких нет, и вернулся в Россию на канал Russia Today, который только создавался. То есть я начал работать на Euronews в 22 и работал до 25 лет. Я там освоил всё, что мог освоить. Мне это наскучило, я понял, что дальше возможностей никаких нет, и вернулся в Россию на канал Russia Today, который только создавался. Мой репортаж открывал вещание Russia Today. Это был первый репортаж в эфире у них. Ну и, соответственно, какое-то время ушло на то, чтобы разобраться в ситуации. Потом я в ней подразобрался и стал писать колонки. Но в принципе, я этих взглядов придерживался плюс-минус всегда. То есть я сидел в вагоне поезда... Или так: я стоял на перроне в 2002 году, когда я пошёл работать на Russia Today. — И вот здесь стоял поезд. — В 2005-м. В 2005-м. Прошу прощения. С Euronews перепутал. Возраст уже всё-таки! И в какой-то момент вагон поехал в сторону Сибири и Колымы. И люди говорят: «Что ты, блядь, делаешь вообще? Что ты здесь стоишь? Куда вообще..?» Я где стоял, там и стою. У меня есть столб, там написано: Москва, Ярославский вокзал. А люди поехали на восток. Понимаешь? Туда куда-то в прошлое и, возможно, в лагеря. И мы с ними стали рассинхронизироваться. Но я не вижу, чтобы я каким-то образом... Это не я невменяемый стал. Это поезд, весь состав со всеми его пассажирами, и в особенности с теми, кто сидит в кабине машиниста, поехал не в том направлении, куда собирались ехать. Собирались ехать в Восточном экспрессе в Париж, а поехали вместо этого, блядь, на Колыму, понимаешь? И все говорят: «Ты стал странный, невменяемый. Как-то у тебя риторика поменялась». Ребят, поменялась риторика у вас. Я остался при своём. (музыкальная заставка) Мы в Лефортово. Это старинный московский район рядом с центром города. Я здесь жил, когда заканчивал школу. Круто, когда школа, в которой ты учишься, находится рядом с твоим домом. Но у меня всё было совсем по-другому. Учился я в районе Метрогородок. Отсюда это почти час езды общественным транспортом. Сейчас мы предадимся ностальгии... (Дудь) Вот эта остановочка! Ах, как я тут мёрз! ...и восстановим один из главных маршрутов моей юности. (панк-рок) Мы почти на месте. Район называется Метрогородок, потому что здесь в 30-х годах селили метростроевцев, людей, которые строили московское метро. (Дудь) Вот этим закоулочком. Центральный-то там, но я шёл вот так. Важная деталь: я здесь не был больше 15 лет. И 15 лет я не выглядывал из-за того поворота, где школа и есть. Та-дамм! И вот она. 1246. В этой школе я провёл два года, 10-11 класс, и выпускался из неё в универ. Вот так я выглядел. (саксофонная музыка) Да, вот таким был красавцем. Глядя на эти фотографии, вы должны понимать один факт: даже у человека с такой причёской, в такой одежде и с такой фигурой тогда были свидания. Причём с очень хорошими девушками. Так что, пацаны, у всех есть шанс! Но это не отменяет того, что нужно работать над собой. Так вот, школа была настолько в порядке, что бывшие ученики, даже поднявшись и переехав в более прикольные районы типа ВДНХ или Сокольников, всё равно продолжали возить сюда своих детей, потому что школа, и особенно английский, который мне тогда нужно было прилично прокачивать, были — во! А для чего я всё это рассказываю, сейчас увидите. Всё это было давно. А в 2020 году вообще неважно, где находитесь вы, а где преподаватель. Наша банда совершенствует свой английский в Skyeng. Это очень удобно, потому что можно делать из любой точки мира. Вам нужен только телефон или ноутбук и хороший интернет. В Skyeng около 11 тысяч преподавателей. Всегда можно найти подходящего, а в случае чего поменять прямо в личном кабинете. Программы доступны для всех возрастов. Для детей и подростков есть онлайн-школа Skysmart, куда к английскому недавно добавилась математика. У ребят классное приложение, которое постоянно обновляется и уже дублирует почти весь функционал личного кабинета. Удобно следить за своим прогрессом и заниматься самостоятельно. Ещё ребята из Skyeng постоянно проводят исследования. Новое исследование посвящено тому, как совмещать работу, учёбу и отдых, и в том числе как грамотно расходовать время, если вы по часу добираетесь на учёбу или работу. Пройти это исследование можно по ссылке в описании. Среди всех, кто сделает это до 31 октября, Skyeng разыграет бесплатные уроки английского. А если вы ещё не учитесь в Skyeng, то после прохождения исследования получите три бесплатных урока при оплате первого пакета занятий. И ещё бонус: два месяца бесплатных разговорных курсов по промокоду «ЮРЕЦ» при первой оплате. Все подробности — там! Переходим и совершенствуем свой английский язык. Вперёд! (саксофонная музыка) (музыкальная заставка) (Дудь) Что такое французский уклон? Ты выпускаешься и можешь Бальзака в оригинале читать? (Глуховский) Ну, я не сказал бы. Но у нас в школьной программе вся французская литература — и Рабле, и Вийон, и Бальзак, и Борис Виан мой любимый — все были в оригинале, мы проходили их. Это 10 часов французского в неделю. Слушай, а школьник даже на русском языке может в Рабле врубиться? Я Рабле читал до школы ещё.

Ну, «Гаргантюа и Пантагрюэль» — это же он. Я это читал до школы. Ещё только началось всё. Я в детстве очень много читал, много читал. У меня была большая такая разноцветная всемирная библиотека Ну, «Гаргантюа и Пантагрюэль» — это же он. Я это читал до школы. Ещё только началось всё. Я в детстве очень много читал, много читал. У меня была большая такая разноцветная всемирная библиотека приключений и детской литературы. И я её всю в возрасте от 4 до 10 лет прочёл. Когда ты читал дошкольником «Гаргантюа и Пантагрюэля», ты понимал, что это такое? Не думаю. Не думаю. Ну а когда ты Свифта читаешь в школе, ты понимаешь, что это такое? Что это сатира на британское общество, на монархию и так далее? На войны вигов и тори. Нет, конечно. Ты читаешь и читаешь как приключение. В хорошей литературе всегда есть несколько слоёв. Есть поверхностный слой, приключенческий, а есть второй слой, метафорический. Когда люди, которые знают, о чём это, они так: «А-а!» Твой дед был главным художником журнала «Крокодил». Журнал «Крокодил», если кто-то не в курсе, — это важное советское издание, которое было дико популярным и которое печатало все эти дикие антиамериканские карикатуры. Да. Классно. — То есть твой дед занимался пропагандой! — И сам рисовал! Да, занимался пропагандой. Но при этом он всегда был беспартийным. (Дудь прыскает) Ему удалось удивительным образом, не вступая в партию... Его несколько раз приглашали, потом принуждали. И поскольку он был, как ни странно, православным и не то чтобы антикоммунистически настроенным, но вот как-то компартия его отвращала. Он умудрился каким-то образом, работая в «Крокодиле» и приезжая на встречи в ЦК... ЦК сидел на Старой площади, там, где сейчас сидит Администрация президента. Чтоб вы понимали, дорогие друзья. Здания те же самые, где сидел Центральный комитет. Где сейчас сидит АП, раньше сидел ЦК. — И точно так же... — Ты символизм в этом видишь? Символизм? Преемственность! Точно так же надо было согласовывать ключевые моменты, как сейчас людям приходится согласовывать. Да. Ну и что делать? Но в то время мне очень нравились его карикатуры. Я сам их тоже перерисовывал. Была программа СОИ, Стратегическая оборонная инициатива. Рейган хотел вывести в космос американские ядерные ракеты. Я тоже эти ракеты рисовал. Мне очень нравились дедушкины карикатуры. (Дудь) Слушай, я сегодня специально посмотрел избранное. Вот, например, как выгуливают... Я с детства помню эту картинку! Супер! — Или вот это вот про... — Да, это же знаменитая его карикатура.ё Он руководил дизайнерами, или что-то из этого он нарисовал? Он сам рисовал. Это его карикатуры, мне кажется. — Вот эта?! — Ну да. Если там написано «Крылов», то это он. — О-фи-геть. И это тоже твой дед? — Папин отчим, да. У меня с ним с детства были очень близкие отношения, очень тёплые. Я у них жил несколько лет, когда маленький был, чтобы... До того как я начал самостоятельно лет в 10 ездить на метро в школу, я жил у бабушки с дедушкой напротив этой школы. Поэтому я во всей этой атмосфере пребывал. Дедушкины всякие трофеи... Самый главный бонус был — что он мог сам себе придумывать командировки, будучи главным художником. То есть он командировал себя на Камчатку. Как некоторые из нас. Он командировал себя куда-то в Таджикистан, например, в Памир, в Азербайджан и так далее. Как бы с какими-то творческими задачами. Они оттуда привозили разгромные статьи, карикатуры и так далее. Он объездил весь Советский Союз, на Кубе был несколько раз. И вся квартира, не очень большая, была заставлена его трофеями: какой-то моржовый бивень, какие-то статуэтки, с Кубы он какой-то кокосовый орех привёз, бутылка рома. И я во всём этом находился, и мне хотелось тоже обязательно стать таким же путешествующим репортёром, который объездит весь мир. Это твой интернет тогда был, да? — То есть ты таким образом новые знания получал. — Да, да. У него ещё была коллекция — такая банка, куда он ссыпал мелочь привезённую. Это тоже был мой билет в иностранщину. Я вообще думаю, что моя тяга к космополитизму связана в первую очередь с ним. Дед действительно так считал, как рисовал? Ты знаешь, он до сих пор... Ему сейчас 90. Он последний остался из моих дедушек и бабушек живых. Когда я последний раз его спрашивал, говорю: «Дедушка, а чё ты а Америку не поехал, когда можно было?» Он же потом жил в Германии, когда Советский Союз развалился. Он сказал так: «Это же мир чистогана! Я не хочу туда ехать! Тьфу!» Ну то есть я не знаю. Может быть, он так по поводу Америки и считал. Может, он был индоктринирован. Когда совок развалился, для него это трагедия была? Нет. Мне кажется, для него это... Я не знаю про распад совка. Сейчас он ностальгирует. Сейчас он ностальгирует. Но тогда он воспользовался возможностью и уехал жить и работать в Германию. Поэтому я не думаю, что это была для него трагедия. Для него это были, наоборот, какие-то новые возможности. Так... То есть когда... Стоп, стоп, стоп! Когда развалился Советский Союз, он сразу уехал работать на Запад? — Его пригласили работать, и он поехал работать, да. — А-а.

Как художник писал, в какой-то школе преподавал живопись. Жил на севере Германии несколько лет, потом вернулся обратно. — И вопроса не было, что это «разваливающийся капиталистический мир»? — Нет, видимо, нет. Как художник писал, в какой-то школе преподавал живопись. Жил на севере Германии несколько лет, потом вернулся обратно. — И вопроса не было, что это «разваливающийся капиталистический мир»? — Нет, видимо, нет. Можно спросить у него, но нет. Он слышит твои выступления по поводу прошлого и настоящего? Как он к ним относится? Ну... Они немножко за меня боятся там. — Он и его... — Нет, он согласен с тобой или нет? Или он думает, что ты идеологический враг? Нет, точно нет. Он не упёртый коммунист 100%. Честно говоря, мы с ним не обсуждали. Но я думаю, что по каким-то моментам в оценке текущей ситуации мы с ним сходимся. Сейчас он ненавидит коммунистический режим. В особенности Ленина, Сталина, большевиков — вот это всё прямо... Вот так бывает. Как ты думаешь, те пропагандисты, которые сейчас отстаивают режим, когда режим закончится, они..? Переобуются, на лету, я уверен. Почему ты в этом уверен? Потому что это оппортунизм, это люди. Во-первых, те из них, которых я знаю... Я с некоторыми продолжаю общаться. С бывшими коллегами по Russia Today, например. Я вообще довольно сентиментальный человек — мне нужно, чтобы человек сделал что-то отвратное, чтобы я обрубил с ним контакт. Есть же такое понятие когнитивного диссонанса, да? Допустим, ты в этом не веришь, но тебе за это платят деньги. И чтобы устранить диссонанс, ты начинаешь убеждать себя в правоте того человека, от которого поступает твоя заработная плата. — Это свойство психики же? — Это свойство психики. Человек избавляется от дискомфорта от того, что он говорит не то, во что верит, — он начинает верить в то, что говорит, не наоборот. Это к вопросу о том, как лучше пытаться построить свою жизнь, чтобы не попадать в зависимость от людей, которые пиздя́т, и чтобы не начать пиздеть самому, стараться. Опять же, это всё вещи... Я стараюсь людей не осуждать. Я понимаю те выборы, перед которыми стоит журналист, у которого есть ипотека и который — куда пойдёт? И разговор с совестью, он не дихотомичен: это постоянно продолжающийся диалог. Ты каждый раз себя спрашиваешь: «А вот на это я пойду? А это? А с этим как?» И человек может двигаться в одну и в другую сторону. Я уверен, что масса людей, которые сегодня занимаются спецпропагандой, вместо того чтобы заниматься журналистикой, потом скажет, что это на них нашло какое-то помрачение. Абсолютное большинство людей — оппортунисты: они приспосабливаются к обстоятельствам ради выживания и свои идеологические позиции приводят в соответствие с. Французская школа. Прошлой осенью ты рассказывал, что у тебя планируется выступление во французской тюрьме. — Оно случилось? — Да! Было офигенное выступление во французской тюрьме. В конце 70-х годов во Франции был министр юстиции, который решил изменить отношение к узникам французских тюрем гуманным подходом и заказал дизайн тюрем чуваку, который строил вот эти вот... Забыл, как называется французская сеть гостиниц. Вот эти городки во всяких тропических местах. То что называется village de vacances. То есть это отели в виде таких деревушек. И там вот задизайнил какой-то чувак, который вообще был архитектором Club Med. Вот, вспомнил, как называется! Club Med. Он строил сеть Club Med по всему миру. И он построил эту тюрьму. Она как бы огорожена солидным забором... — ...но внутри это такой, типа... — Сад. ...типичный городок, который можно было встретить во французской Полинезии или где-нибудь в Новой Гвиане французской. Такое вот совершенно безобиднейшее место. — И в общем, там я выступал. — Про что? С романом «Текст». Ты читал или рассказывал? Я читал кусок, а потом у нас был разговор, посвящённый именно «Тексту». Потому что «Текст» тоже языков на 20 переведён иностранных, включая французский. Это у меня был промотур, посвящённый выходу «Текста» во Франции. И в частности меня отвезли во французскую тюрьму. И как, им было интересно? Или пустые глаза? Знаешь, они были совершенно как в истории про шахтёров, к которым московский театр приезжает играть про жизнь шахтёров, не хотят слушать ничего, связанного с тюрьмой. Они не хотят слушать про опыт русских сидельцев, тем более что сам я не сидел и есть вопрос, конечно, есть ли у меня моральное право об этом писать. Но их очень интересует... Их интересовала политическая ситуация в России. Люди очень прошаренные: про Навального знают, про митинги знают. — Прямо фамилия звучала? — Да. Да, да. Ну, там много свободного времени, и французское общество в принципе очень политизировано, грамотно, в том числе насчёт ситуации в России, поскольку, как у нас есть франкофилия, у них есть определённая русофилия. За ситуацией в России многие люди очень следят. Когда здесь убили Политковскую, во Франции больше народу расстроилось, чем в России. Мало кто за пределами читательского круга «Новой газеты» знал этого человека. А во Франции это были первые полосы всех основных национальных газет. 2005 год. Ты возвращаешься в Россию из Европы, где ты работал на Euronews, и начинаешь работать на Russia Today. Ты понимал, что это за канал? Что за канал затевается. Ну, во-первых, надо... Если мы путешествуем в прошлое, то мы путешествуем в прошлое.

2005 год с точки зрения свободы слова и использования СМИ в качестве пропаганды... — (Дудь) Это другая страна. — ...это другая страна. Началось в 2012-м. Началось с Болотной площади. 2005 год с точки зрения свободы слова и использования СМИ в качестве пропаганды... — (Дудь) Это другая страна. — ...это другая страна. Началось в 2012-м. Началось с Болотной площади. И потом после Крыма вообще открыли шлюз ненависти и говна и затопили все отечественные СМИ говном и ненавистью, понимаешь? До этого всё было гораздо более скромно и прилично. И когда канал Russia Today открывался и начинал своё вещание, говорили: «Это иновещание». «Мы понимаем, что нас будут смотреть на Западе». «Поэтому мы будем давать взвешенную позицию». Я на Euronews тоже... Там нет повестки на Euronews. Ты даёшь взвешенную позицию. Никто не претендует на объективность, но должна быть беспристрастность. Что это значит? Что если есть конфликт, допустим, «Юкоса» и Путина... — (Дудь) То две точки зрения? — ...то две точки зрения. Я решил, что с этой же методикой я буду работать на телеканале Russia Today. Опять же, время было другое. Не было такого количества запредельного вранья. Поэтому я приехал, попробовал. И мне, в принципе, за всё это время один-единственный раз мой оценочный какой-то комментарий в конце отрезали. Всё остальное время никакой цензуры я на себе не испытывал. При том что я первые несколько месяцев работал в Киеве, на Украине, и, кстати, очень поменял своё отношение к Украине. Если коротко, то как? Ну, я находился, разумеется... Опять же, это процесс того, как ты докапываешься до реальной ситуации среди дымовой завесы пиздежа, которую так или иначе российские СМИ запускают в информационное поле. То есть я, конечно, там, «хохлы пи́здят газ» — вот эта вся история. Пренебрежительное, шовинистическое отношение к Украине и так далее. Я приехал и просто влюбился в Киев, я влюбился в людей и с тех пор остаюсь фанатом Украины, очень сопереживаю борьбе украинского народа за освобождение от засилья олигархии и постсоветско- бандитского, в том числе нашего, влияния. Ну то есть я на стороне людей. А какой комментарий у тебя отрезали? Про что? Я не помню, что это было, но там было что-то такое вольнолюбивое в конце. Ты как отреагировал? «Возможно, они правы», или стиснул зубы? Нет, мне было неприятно, конечно. Но с другой стороны, я понимал, что я сам от этого правила отступил. То есть ты должен... Ну, это же не авторский комментарий. Это должна быть взвешенная история, информационная. Ты даёшь эксперта, который за, условно говоря, украинцев, и эксперта, который за, условно говоря, «Газпром». Ну это было по поводу газового конфликта, возможно, что-то. Что за человек Маргарита Симоньян? Ты знаешь, она очень талантливый менеджер, который неспроста выиграл внутривидовую борьбу за то, чтобы возглавлять этот канал. Были другие претенденты. И она в 25 лет получила контроль над... Ну, ей дали канал этот развивать. Я думаю, что здесь были не только причины личного характера, но и причины персонального характера. Она с этим справилась. Она запустила очень крупное, мировое СМИ. А что касается моральных позиций, то я думаю, что, как и все медиаменеджеры, она постепенно сползает в преисподнюю. И если в начале... Опять же, к разговору о том, что если ты начинаешь с человеком общаться, нужно, чтобы он себя как-то совсем уж жёстко дискредитировал, чтобы ты от него отвернулся. То есть я стараюсь с людьми связь не терять. Ну, по сентиментальным причинам. Не исходя из карьерных каких-то возможностей. Но последние её комментарии, в особенности касательно Навального, говорят о том, что это крики откуда-то из ада реально. Моё отношение к ней сформировалось, когда мне было 26, я старше её на год, а ей 25, и она была просто девочка такая, которой удалось взять и эту штуку-дрюку из говна и веток запустить в воздух. В то время, она, конечно, вызывала у меня уважение. [*(англ.) «к сожалению».] Но сейчас это просто фейспалм сплошной, unfortunately*. Ты видел выпуск Навального про то, как зарабатывает семья Кеосаян-Симоньян? — Видел, да. — Удивило тебя что-то там? Всё отечественное телевидение основано на распиле. Всегда все программы, новостные, не новостные, кинопроизводство, документалки производятся себе в карман. Первый канал, второй канал, третий канал, четвёртый канал. Так всё устроено. Поэтому я не удивился. Я примерно так себе всё это и представлял. Поскольку я на телевидении какое-то время проработал и у меня с телека куча знакомых, я знаю, что это в принципе так устроено. Лояльность у нас хорошо оплачивается. Что ещё раз говорит о том, что как только поток бабла прекратится, люди, скорее всего, переориентируются и начнут петь совсем другие гимны. — Вы общаетесь с ней? — Нет. Когда последний раз общались? Мы вообще с ней общаемся. Я её иногда встречаю на светских мероприятиях. Ну вот в последний раз я видел её на дне рождения Венедиктова. Потому что Венедиктов с ней как-то общается. — Здороваешься? — Я поздоровался, да. (музыкальная заставка) Ты как-то рассказывал, что твой прадед дружил с врачом Сталина. Я не знаю, был ли Вовси личным врачом Сталина. Мой прадед был знакомым и другом Мирона Вовси, главного фигуранта сталинского «дела врачей». Это последняя сталинская репрессивная волна, которая началась и закончилась его смертью. С неё вроде бы собирались начать какую-то финальную антисемитскую кампанию.

Он умер от повторного инсульта буквально за пару лет до начала «дела врачей». Он был его личным другом, да. Говорят, что он, будучи урологом, профессором, Он умер от повторного инсульта буквально за пару лет до начала «дела врачей». Он был его личным другом, да. Говорят, что он, будучи урологом, профессором, лечил Берию, которому приходилось часто обращаться к помощи специалистов... — Всем нужно обращаться! — К урологу — обязательно! Но у Берии, как мы знаем, была слабость по этой части. ...ну и уж точно генсекретаря, вернее, секретаря ЦК компартии Азербайджана. Слабость — ты про этот миф о том, что он мог увидеть красивую девушку на улице, ткнуть пальцем..? Ну, он организовывал же Всесоюзный конкурс гимнастики и отбирал несовершеннолетних гимнасток, и победительниц привозили к нему домой. И не все оттуда выбирались живыми. (Дудь) Топ-менеджер высоконравственного государства Советский Союз занимался такими вещами? (Глуховский) Я не знаю, кто до сих пор верит в высоконравственность Советского Союза. Советский Союз вообще не про это. Это просто империя, в которой, как всегда в империях, цели оправдывали средства. А что касается насилия в отношении женщин, то я уверен, что, как поступал Лаврентий Палыч, так поступали и его подчинённые, и сотрудники НКВД. Между тем, как невинных людей задерживали и расстреливали в подвалах, если это были женщины, я уверен, что их насиловали, часто. Это не эксцесс, а скорее практика. И в лагерях, я уверен, что женщины-заключённые постоянно подвергались насилию со стороны... обслуживающего персонала, блядь. Понимаешь? Поэтому я не вижу здесь никакого разрыва шаблона. Про Берию это известно, что он совратитель, насильник и очень растлённый человек. Власть вообще очень растлевает, говоря про топ-менеджмент. Бесконтрольная власть, она тебя подталкивает к тому, чтобы ты обрёл аппетит к пожиранию людей. Это наркотик, брат. Как с этим борются? «Как с этим борются»? Ну, в нормальных странах максимум институциональных ограничений вводится, чтобы над человеком постоянно был контроль. Разделение ветвей власти на законодательную, исполнительную и судебную нужно, чтобы все эти три стороны друг друга постоянно контролировали и чтобы люди в них делали себе карьеру на том, что доканывают других, контролируют их и призывают их к ответу. Ну и в нормальных странах, во-первых, обязательная сменяемость власти. Китай выгребал неплохо без демократии просто за счёт того, что каждые 10 лет власть там принудительно менялась. То есть люди не успевали пустить корни и озвереть без демократических процедур. Ну и наконец, когда у тебя есть свободная пресса — это же не просто фетиш какой-то. Смысл этого в том, чтобы постоянно клевать печень политиков, чтобы для них пребывание у власти было стрессом, чтобы они, уходя из власти, думали: «Слава богу! Теперь поживу как человек!» Но когда ничего этого нет, когда у тебя всё это объединено в единую корпорацию, [*(англ.) «или как-то иначе»] «РосРоссия» или «РосКарман», whatever*, и когда у тебя вся твоя пресса — это тоже один из департаментов этой корпорации, и церковь — это ещё один департамент этой корпорации, и все менты и фээсбэшники — это тоже, ну, у них есть какая-то межвидовая конкуренция незначительная, конечно, в этой ситуации находиться во власти хочется вечно. Что может быть слаще? Ты Бог на земле, понимаешь? — Когда ты был на Russia Today, ты работал в президентском пуле какое-то время. — Да-да. Ты сказал, что эта работа помогла тебе десакрализировать власть. (Дудь) Каким образом? Ну да, когда ты видишь Путина с высоты метр восемьдесят... допустим, сейчас уже два и видишь, что он существенно тебя ниже и сзади лысый... — А? — Тогда ты был выше? Раньше всё было выше, конечно. Всё было лучше. Раньше я был метр восемьдесят три. Потом чуть-чуть как-то стоптался. Ну, короче, да. Ты понимаешь, что всё это... Ну, ты знаешь, что у Путина все операторы его роста, а у Медведева все операторы ЕГО роста? Чтобы ни в коем случае не было с высоты это снято. — Серьёзно? — Ну конечно! Чтобы они казались высокими людьми. И более того, у Медведева все всэошники его роста, чтобы не дай бог он не казался низким на их фоне. Такая история. Ну, в общем... Реально. Короче, когда ты понимаешь всё это, немножко в этом разбираешься, то если у тебя и был какой-то, допустим там, трепет, он проходит. А как бы... Потому что понимаешь, что это все людские слабости и свойства? Ну да! Ну просто человек, понимаешь? Просто человек. Но вообще я лично под обаяние Путина никогда не подпадал. Я даже не понимаю... Я думаю, что, наверное, кого угодно можно поставить под камеры, дать ему текст, научить говорить, и поскольку этого человека показывают по всем каналам страны, женщинам будет сниться по ночам, как они занимаются с ним сексом. Что происходит, судя по опросам, с российскими женщинами и Путиным. По-моему, было интервью Алёны Апиной. — (Апина) С эротической точки зрения? — Да. Это самый яркий эротический сон для женщин нашей страны. (Ведущая) А для вас лично? И у меня тоже несколько раз бывало, когда он мне снился в каких-то таких очень смелых образах. Она только частный случай. Это снилось всем. Но так или иначе, ты перестаёшь относиться к этому как к чему-то священному.

Ну, человек — понимаешь? Его назначили преемником. Были другие варианты. Был Немцов, был Степашин, тоже фээсбэшник, и более старший по званию, кстати. Были ещё какие-то чуваки. Выбрали этого по каким-то причинам. Ну, человек — понимаешь? Его назначили преемником. Были другие варианты. Был Немцов, был Степашин, тоже фээсбэшник, и более старший по званию, кстати. Были ещё какие-то чуваки. Выбрали этого по каким-то причинам. Ну окей. Вот он пустил корни, освоился. Но это случайный человек. Это случайный человек. А что такое неслучайный человек? Неслучайный человек — это мотивированный человек, профессиональный политик, который шёл к власти, потому что хотел власти либо потому что был на ней изначально повёрнут, либо потому что он хотел, может быть, что-то сделать для своей страны. То есть, так или иначе, есть люди, которые рвутся туда. Он не рвался. Его случайным образом туда поставили. Но он сориентировался на месте, провёл какую-то оперативную деятельность, назначил своих дружбанов, и вот теперь мы все в этой ситуации живём. Но если бы это был не он, а какой-то другой человек, допустим, из Нижнего Новгорода или, допустим, из Москвы, то телевидением, железными дорогами, платными трассами, углём, газом, нефтью, сталью и всем остальным управляли бы у нас не люди из питерских дворов и кружков по дзюдо, а совершенно другие люди. То есть вся страна имела бы полностью другую элиту. Лучше ли? Ты знаешь, лучше ли... У тебя в ранних твоих... работах часто был вопрос: красавчик ли Путин. Путин — красавчик? (пять смонтированных моментов) Путин — красавчик? — Вот так вот звучало. — Да, да. Отвечаю на поставленный другим людям вопрос. Главная моя претензия к нему заключается в том, что он, вместо того чтобы... На ранних этапах он же был более nice, демократичный. Во-первых, власть, бесконтрольная власть уничтожает личность в тебе, однозначно. То есть там внутри вырастает какая-то неведомая хуйня, и это уже не ты. Поэтому все говорят, что это двойники. Но я думаю, что это он, просто... внутри, как в романах Стивена Кинга, выросла какая-то такая неведомая штука, которая тобой, как марионеткой, управляет, и ты произносишь какие-то непонятные вещи и делаешь какие-то непонятные дела. А в то время он собирался на полном серьёзе интегрироваться в НАТО, выступал за свободу, он сдерживал натиск коммуняк, между прочим, которые планировали реванш и обратно Советский Союз. Как получилось, что он восстанавливает этот Советский Союз в какой-то даже ещё немножко более фашистской итерации, я не понимаю. Так или иначе, имея неограниченную власть, этот человек мог создать для нашей с вами любимой страны правила игры, которые бы его пережили: независимые, честные суды, систему выборов, где нельзя было бы региональным криминальным кланам играть и обыгрывать людей, и независимую прессу, конечно. Вместо этого он создал совершенно персоналистский режим, который без него типа не может существовать, потому что он боялся, видимо... может быть, чувствовал себя случайным и боялся, что его могут сковырнуть. Поэтому он всё заводил на себя. Не было никакой предсказуемости. Он не хотел, чтобы в системе, как ни странно, несмотря на всю риторику о стабильности, была предсказуемость. Он хотел, чтобы всё зависело от него. И так получается, что сегодня мы живём в стране, где нет никаких правил, где всё решается вот так и где всё зависит от одного человека и тех, кто может ему в ухо что-то нашептать. У него была историческая возможность дать нашей стране вектор развития, дать ей возможность стать цивилизованным государством. А мы остаёмся из-за того, что он не принимал никаких стратегических решений, а всё время решал проблемы вот так, краткосрочно и делал всё так, чтобы он был единственным ключевым компонентом, мы остаёмся из-за этого банановой республикой, к сожалению. У тебя есть роман «Будущее». Если коротко, это история про то, что открыли эликсир молодости и этот эликсир доступен только элите. — И поэтому власть остаётся одной и той же... — В России. В Европе — нет. Да. Остаётся одной и той же. Как ты думаешь, если бы такой эликсир действительно открыли, Путин бы остался после 2036-го, Путин на века с нами. Ну реально! Очень смешно, но многие... Я не хотел бы, конечно, слишком выпендриваться, но реальность потом как-то нагоняет многие сюжеты моих книг. Так было с книжкой «Текст» и с другими какими-то вещами. Но в случае с «Будущим», то, что ты описываешь, происходит в России. Да, элита открыла... Открыт эликсир молодости, элита его потребляет. Народ при этом пришёл в запустение, живёт 30 лет и ютится по землянкам, в то время как элита окопалась в кремлях и живёт вечно. И когда Путин сейчас на деньги Роснефти инвестирует в фонд генетических исследований своей дочери несколько миллиардов наших с вами денег, думаю, не для того, чтобы нам с вами как-то помочь, а, возможно, себе. Возникает, конечно... Тем более что в романе там называется Великий змей. Он же дракон по восточному гороскопу, Владимир Владимирович. То есть аллюзия прямо на него была, что он с нами на века. Я уверен, что он никуда не собирается. Он неоднократно говорил, что, если что, то он пойдёт, но и Лукашенко говорил, что, если что, то пойдёт. И мы видим, как до побеления в пальцах он вцепляется во власть.

Там же ещё есть штука, что чуваки, которые во власти сидят, я про «Будущее», они продают всё. Они продают сначала всю нефть, потом продают всю воду, Там же ещё есть штука, что чуваки, которые во власти сидят, я про «Будущее», они продают всё. Они продают сначала всю нефть, потом продают всю воду, а потом Китаю уже продают даже земли, и в итоге... Дерево, они в конце дерево... Ну, дерево уже продаётся, да. Да, и всё это выглядит так, что это просто земля, на которой нет ничего кроме блуждающих чиновников по абсолютно высушенной земле. — Что за пиздец ты придумал? — Что за пиздец? Ты знаешь, залог хорошего пророчества — это правильная ориентация в текущей реальности. То есть если ты понимаешь, что происходит сейчас в стране, то ты можешь сделать небольшую проекцию на будущее и предугадать. Но в принципе у нас совершенно паразитарная экономика. Ну хорошо, что сейчас начали пшеницу сажать и продавать. Хорошо, что мы ещё оружие производим и диктаторов и всяких людоедов им продолжаем снабжать. Но в остальном экономика совершенно паразитарная. Нефть, газ, металлы — туда, на Запад; товары и технологии — обратно сюда. Когда-то это должно кончиться же? А что касается наших технологий, то космос, мы видим, уже начинает разваливаться. Ну и, наверное, вооружение — это последний осколок более-менее высоких технологий, который остаётся. Не знаю даже, переживать здесь или радоваться. Ну, танки всегда у нас функционировали. (музыкальная заставка) (Дудь) Ты из Франции вернулся в Россию, объяснив это тем, что там скучно. Ты произнёс фразу: «В этой стране всё уже случилось». (Глуховский) Ну, да. (Дудь) Люди, которые бывали не только на Елисейских полях, но и в Сен-Дени, например, тебе скажут: а точно ли случилось? Учитывая всё это колониальное наследие: эмигранты и потомки эмигрантов, смешение и всё остальное. Разве они не меняют французский мир? Очень меняют французский мир, но это там уже было тогда тоже. Нет, сейчас есть офигенный прошлогодний фильм режиссёра Ладжа Ли «Отверженные», который про восстания во французский спальных районах, где арабы против полиции, чёрные против полиции. Это такой пронзительный фильм, снятый чуваком, который сам в этих восстаниях когда-то участвовал. Прошлогодняя номинация Франции на «Оскар». Которая ничего не получила. Ну и, разумеется, вся французская хип-хоп-культура — чёрная, арабская. Магрибская, как у них это называют. Потому что Магриб — это Марокко-Алжир, конкретная часть арабского мира. Это очень бодрит и оживляет французскую культуру. Но поскольку Франция — это страна победившего социализма, а я отношусь к дохипстерскому карьеристскому поколению, увлечённому опытом людей, взлетевших к небесам с нуля, и тоже рос в ощущении, что всё это могу сделать. То есть... Ну, это отдельная тема, конечно, но сейчас мне кажется, люди видят, что все ниши заняты, и, как советская интеллигенция, которая понимала, что своё материальное положение ей уже не поправить, так можно теперь жить духовной жизнью спокойно. А я всё ещё рос в том ощущении, что можно стать покорителем галактики. И я, собственно, всю жизнь галактику покорял. Так вот во Франции галактика давно была покорена. Я работал эти три года на Euronews. Там максимум можно было чему-то научиться, но никакого карьерного роста там даже представить себе было нельзя, потому что все позиции были заняты людьми, которые на этих позициях находились уже 20 лет. И они оттуда собирались только вперёд ногами. Во Франции это была система бессрочных контрактов. — Если ты год проработал и тебя не уволили, тебя больше не могут уволить вообще! — Ой! И люди там всегда предпочитали стабильность и предсказуемость риску, карьерному росту и развитию. Никто не хотел особо развиваться. Ты знаешь, что у тебя сейчас зарплата, допустим, €1500. Когда ты будешь выходить на пенсию, у тебя будет €3000. У тебя есть твои 35 дней отпуска в году. Ипотека под 3%. Твоя жизнь полностью предсказуема, запрограммирована. Очень не хватает воздуха в этой жизни, но, может быть, людям он и не нужен. Люди не работой живут. Они работают, чтобы жить, а не живут, чтобы работать. И мне всегда там было тесно и душно. Душа рвалась на оперативный простор. Ещё одна странная часть твоей биографии — это работа с Константином Рыковым. Константин Рыков — это человек, который в конце нулевых придумал проект по тому, чтобы огосударствливать интернет. — Он запускал медиа, интернет-газета «Взгляд», другие вещи. — Russia.ru. — Russia.ru. — Которая предвосхитила YouTube в нынешнем его виде. Мне кажется, в офисе «Гугла» сейчас икают. (Глуховский усмехается) Нет, имеется в виду, что интернет- видеожурналистика и была им не то чтобы придумана, но пилотно внедрена. Идея была в том, чтобы делать Росгосинтернет и в некотором смысле Росгослитературу, учитывая, что он помогал писателям тоже. Ну, слушай, нет. Идея была в другом. Во-первых, это у него были разные проекты. Он как продюсер, предприниматель запускал какие-то проекты, в которых видел перспективу, которые совершенно необязательно были идеологизированы. Но оплачивало это государство? Он сидел на деньгах из Администрации президента, в том числе у него были какие-то независимые коммерческие поступления, потому что у него был портал, связанный с недвижимостью, сайт знакомств, то есть не всё это оплачивалось из государственного кармана. Я приехал из Франции, и через какое-то время меня с ним познакомили, и я не был в курсе того, чем он занимается. Мы с ним начали общаться. Он тоже очень талантливый, конечно, человек, который немножко подпропал сейчас, но он начинал с того, что... Ну, сначала это была падонковская культура, вся эта контркультура в интернете, udaff.com. Потом он занимался развитием интернета на Первом канале.

Пиарил «Дозоры». И вот через «Дозоры», скорее, он обратил внимание на то, что можно взять и какой-то медиапроект выстроить вокруг книги. И поэтому он заинтересовался «Метро». Пиарил «Дозоры». И вот через «Дозоры», скорее, он обратил внимание на то, что можно взять и какой-то медиапроект выстроить вокруг книги. И поэтому он заинтересовался «Метро». Потому что он решил, что «Метро» можно забрать у издательства «Эксмо» и превратить его в какой-то франчайз. Я правильно понимаю, что в «Эксмо» это вышло не маленьким, но и не вау-вау тиражом... — Тираж тысяч 20 там был, может, поменьше. — ...и всё? Потом они перестали заниматься, и он пошёл на спад. А он ввалил в рекламную кампанию ресурсов и в целом придумал так, чтобы сделать это хитом. Он сделал ребрендинг «Метро», сделал его модным. И я не сказал бы, что там были большие деньги, потому что он... Я «ресурсы» сказал. ...дружит с Александром Шульгиным, есть такой композитор и предприниматель, у которого в то время было огромное количество своих билбордов под концерты. Он ему каким-то бартером отдал штук 50 билбордов. И вот эти 50 билбордов и какое-то количество бартерных баннеров на Mail.ru были тем рекламным ресурсом, который и запустил «Метро». Что касается политики. — (Дудь) И последний... Секунду. — Да? И это дало книге вторую жизнь? Это превратило её в хит? Да, да. Абсолютно. Было напечатано за лето и разошлось ещё 100 тысяч экземпляров. Потом я от него ушёл. А как это выглядело финансово? То есть он всё это делает в обмен на что? — Ну, он издатель. — А-а! — Он издатель. — То есть вы заранее договариваетесь, кому сколько уходит от продаж? Он мне какие-то роялти пообещал. Как это вообще работает? С каждой книги тебе обещают 10, 20, 50 центов. — С экземпляра? — С экземпляра. Доллар. В зависимости от того, насколько ты хорош. Он мне что-то там пообещал, что превосходило мои роялти в издательстве «Эксмо». Это было, конечно, очень соблазнительно, потому что в «Эксмо» мной не занимались. Меня засунули в какую-то серию. Перестало продаваться — до свидания, пиши ещё. — Политика. — Про политику. Когда я с ним познакомился, он всегда был таким суперпрогрессивным чуваком. Я был не в курсе его политических взглядов, но в какой-то момент увидел у него в кабинете портрет Суркова. Я такой говорю: «Кость, серьёзно? Сурков? Кремль?» То есть я не знал на самом деле в это время, что он сидит на деньгах из Администрации, и был не в курсе политической подоплёки Vzglyad.ru. Постепенно я в этом разобрался и пытался с ним спорить. Но наша история взаимодействия закончилась в течение года после издания «Метро 2033». Я от него ушёл и всё, и дальше я уже был сам по себе. А уйти ты мог просто? Не так, как ребята из «Блэк стара»? Ну, нет, меня не приковывали наручниками к батарее. Они выпустили какой-то тираж, договор закончился — и всё, я пошёл. Меня не принуждали к сотрудничеству. Скажем так, опять же, чтобы разобраться в том, что происходит в стране, чтобы понять, какую роль играет Администрация президента, кто реальный кукловод, что происходит, что происходит со СМИ — на это уходят годы, понимаешь? Чтобы ты понял, как чё устроено. Куча народу до сих пор вообще не одупляет. Я положил на это 20 лет жизни и много личных знакомств с разными людьми по разные стороны баррикад, чтобы плюс-минус сориентироваться. И многие вещи, которые я сейчас рассказываю, людям могут казаться паранойей или ещё чем-то. Но постепенно я понял, что к чему, и сейчас мы с ним, разумеется, не общаемся. Я его последний раз видел несколько лет назад — просто на каком-то дне рождения столкнулся. Рыков же раскручивал Сергея Минаева? Рыков раскручивал Сергея Минаева, и потом он раскручивал Эдуарда Багирова, потом он раскручивал другие вещи, но они уже... Потом он делал проект «Маруся». Проект «Маруся» был последним успешным проектом, прозвучавшим. Были какие-то другие. Была книга Марины Литвинович «Нефть», роман «Кирза». То есть он разные вещи брал на самом деле. Какие-то были идеологизированы, какие-то — нет. И не все они одинаково успешно стартовали. Некоторые погрузились в Лету. (Дудь) Про Соловьёва. Ты как-то назвал публику, для которой он работает, овощеобразной. — (Глуховский) Я такое говорил? — Да. Это некрасиво. Нет, секундочку, овощеобразные — это люди, которые хотят это слушать. Что значит «некрасиво»? Ну как можно людей даже с другими политическими взглядами называть овощами? Секундочку, во-первых, это не люди с другими политическими взглядами. Это люди, которые слепо верят предлагаемой информации, не подвергая её критическому осмыслению. — А, ты это имел в виду? — Ну так..! Скажем так, я думаю, что это калька с английского «couch potato», это человек-диванный картофель, который лежит на диване и всё, что ему там заливают в голову с телевизионных экранов, хряпает и в это во всё верит. Мне кажется, что в современном мире твой единственный способ формировать собственную позицию — это всё подвергать критическому осмыслению. Есть, блядь, интернет у тебя! Почему тебе, сука, не зайти в интернет и не почитать, что пишут где-то ещё? Тем более что ну максимально нелепые персонажи! Я уже, допустим, для тебя прошлого поколения, но это какие-то позапрошлого поколения люди! Соловьёв, Пётр Толстой, кто там ещё? Киселёв твой. — Для кого вообще..? — «Мой»! (оба смеются) Для кого вообще они вещают? Какие-то нелепейшие формулировки. Ну, пропаганда... То есть я понимаю, как она примерно устроена. Это манипулирование за счёт эмоций. Это вброс каких-то эмоциональный стимулов, триггеров, которые включают рациональное мышление через страх, через боязнь чужого, через вот такие вещи преимущественно.

Русскому человеку скажи, что гомосеки вот-вот захватят Кремль, — всё, его перемыкает, и если тут были какие-то выборы на носу, он грудью встанет против гомосеков и педофилов, Русскому человеку скажи, что гомосеки вот-вот захватят Кремль, — всё, его перемыкает, и если тут были какие-то выборы на носу, он грудью встанет против гомосеков и педофилов, которые собираются сейчас прийти к власти при помощи парламентских выборов. То есть какие-то вещи, отключающие рациональное мышление. Или вот такое: (устрашающим голосом) «Угроза со стороны американцев, со стороны НАТО!» Сейчас они вторгнутся и нас здесь всех разнесут и сравняют с землёй. И тут наш человек как бы такой... Ему говорят: «Подождите! Но как же проблема вашего бесправия?» Он говорит: «Но американцы нас осадили! Мы в кольце врагов!» То есть это известный и в пропаганде, и в медиа-анализе феномен — психология осаждённой крепости. В принципе наше телевидение работает по геббельсовским методичкам. Можно посмотреть в интернете. Он сформулировал некоторые принципы. Ты можешь всё найти, поискать. (Дудь) «Врите наглее. Тысячу раз скажи человеку, что он свинья...» «Манипулируйте статистикой». «Создавайте у человека ощущение, что он в меньшинстве, «что большинство считает так, как нужно власти». «Дискредитируйте своего оппонента, «не обращаясь к сути разговора». Просто, например: «Да ты педофил!» Раз! И всё! И поди отмойся от того, что ты «педофил». Или там: «Да ты гомосек!» (ахает) «О-о! Как же так?!» «Да у тебя иностранное гражданство!» И всё — у тебя типа нет права говорить о судьбах родины, потому что у тебя иностранное гражданство. — У тебя иностранное гражданство? — У меня есть иностранное гражданство и пара видов на жительство. — Да, но я... — Израиль? Израильское гражданство у меня есть. — ВНЖ в Испании? — И ВНЖ в Испании, да. — И где-то ещё? — И ещё где-то. — Где? — И в Германии ещё ВНЖ. Просто я принадлежу к тому поколению, которое хотело жить в глобальном мире, и я всё ещё хочу жить в глобальном мире. То есть я считаю, что вся эта история «родился и пригодился, живи здесь»... Ну, это твоя риторика. Я не вижу ничего плохого в том, что ты родился в Москве, потом прошёл обучение, как я, например, в Иерусалимском университете, потом ты поработал, например, во Франции, потом ещё где-то, снова приехал сюда, потом ещё куда-то поехал, потом опять вернулся сюда. Мир вообще-то открытый. Ты можешь жить где хочешь, набираться опыта, привозить его домой, передавать этот опыт дальше. Я не был бы тем, кем я являюсь, если бы у меня не было всего этого опыта, если бы у меня не было друзей в разных европейских странах, если бы я не говорил на языках, на которых я говорю, если бы я не был открыт другим культурам, если бы я всё время не ездил жить в другие страны. Ну вот такой я человек! И я считаю, что это круто. Я бы хотел, чтобы и мои дети были максимально открыты внешнему миру, чтобы они учились на иностранных языках, чтоб они были билингво или трилингво. Мне кажется, это круто и за этим будущее. А окапываться на своём огороде и говорить: «Какое моральное право вы имеете?..» Люди, которые рассуждают об отсутствии морального права, — это люди с домом на озере Комо или это люди, у которых у самих дома в Лондоне стоят. Точно не эти люди должны учить нас патриотизму. Был бы ты таким же дерзким, если бы у тебя не было паспорта Израиля и двух видов на жительство в Евросоюзе? Наверное, нет. Конечно же. Но это опять же вопрос — они же не случайно у меня появились. Ты думаешь, что делать со своей жизнью, как своей жизнью распорядиться и как ей управлять. Для меня свобода — надеюсь, что меня не смотрит товарищ майор — являлась всегда ключевой ценностью. Я строил свою жизнь так, чтобы иметь возможность свободного перемещения по миру, выбора страны, где я хочу сейчас жить и работать, поехать туда, чтобы оттуда вернуться, и так далее. Отсюда выстраивается остальное. То есть, конечно, это даёт мне возможность рассуждать более свободно. Если бы я был прикован наручниками к батарее на подвале где-то, может быть, я бы так отважно и не пиздел, разумеется. Но дальше вопрос каждому человеку: где степень его внутренней свободы? Могут ли меня нахлобучить за все эти выступления? Мы же с тобой в Москве разговариваем, а не в Барселоне. Я думаю, что запросто могут нахлобучить. И периодически людей нахлобучивают за такие вещи. Я думаю, что всё-таки свобода слова не карается сейчас, пока. Когда начнёт и начнёт ли в какое-то ближайшее время... Карается активная политическая деятельность. Уличные пикеты, демонстрации, вот это всё — за это тебе могут хорошенечко въебать. А за высказывания — нет. Но большинство людей предпочитают даже не высказываться. Хотя я не думаю, что, если бы люди просто говорили какие-то вещи, к каждому из них бы обязательно пришли. — Паспорт Израиля у тебя, потому что репатриация. — Потому что репатриация. — А ВНЖ в Германии и Испании, потому что у тебя недвига там? — Ну, просто поехал жить. Как поехал? Без покупки недвиги? Ну, в Испании я купил квартиру себе. А в Германии как можно получить ВНЖ без..? Ну, потом расскажу. (усмехается) Ну, можно получить в Германии... — Фиктивный брак? — Нет, нет.

По той же причине, по которой ты получаешь паспорт в Израиле. Немцы пытались восполнить количество еврейского населения, которое они уничтожили во время Второй мировой войны, По той же причине, по которой ты получаешь паспорт в Израиле. Немцы пытались восполнить количество еврейского населения, которое они уничтожили во время Второй мировой войны, и у них была какая-то квота на еврейскую национальную иммиграцию. Ты сейчас живёшь в Барселоне. Я частично зимой живу в Барселоне как климатический беженец. А, то есть это не эмиграция? Это именно история беженца? Ну, климатического. Не политического пока. — Можно ли писать про Россию из Барселоны? — Нет, нет. Ну поэтому что значит «я живу в Барселоне»? Я там, допустим, нахожусь в течение недели, потом я неделю или несколько дней в Москве. И остальное время я езжу где-то по миру. Потому что книги выходят в разных странах, и зовут то туда, то сюда. Сейчас с короной всё немножко поменялось. Но так было последние пять лет. Или даже последние 10 лет. Хотя Барселона — это только последняя пара лет. Ну, временная какая-то история: пожил, потом уехал, потом ещё где-то пожил. Я бы в Японии с удовольствием пожил, в Токио. В Лос-Анджелесе я бы пожил с удовольствием, если бы у меня там происходили какие-то удачные проекты. То есть я не отношусь к этому как к эмиграции, поскольку это у меня получается уже четвёртая эмиграция в том или ином виде. Я к этому не отношусь как к какому-то судьбоносному решению, которое принимается раз и на всю жизнь. Типа: «Прощай, немытая Россия!» Нет. Взял пожил там, взял пожил здесь. Приехал обратно сюда, здесь пожил. Мир открыт. Ты волен делать что хочешь. — Ты сказал, что нельзя писать про Россию из Барселоны. — Нельзя! Поэтому нужно здесь всё время находиться, приезжать по крайней мере или часть времени проводить, чтобы это чувствовать. Когда ты уезжаешь надолго, ты консервируешься в своём представлении о стране того времени, когда ты там жил. А страна движется! Это как белая эмиграция во Франции, белогвардейцы эти беглые, у которых сегодня четвёртое поколение потомков продолжает отмечать православное Рождество, ещё какие-то другие праздники. Они до сих пор говорят на совершенно анахроничном русском языке, которого больше нет, потому что большевики его снесли и переформатировали. А потом пришла постсоветская Россия со всем этим сленгом из интернета и заимствованными англицизмами. А люди продолжают говорить... Во Франции есть русскоязычная белоэмигрантская диаспора, которая продолжает говорить на этом несуществующем языке и тосковать по несуществующей, несбыточной пасхальной, святочной России их в четвёртом поколении назад прошлого. Тебе всё время нужна синхронизация с актуальным состоянием умов и с настроением. Ты должен быть здесь, чтобы дышать тем же воздухом. Потому что иначе ты впадаешь в лубок, в условность или в засахаренную ностальгию. Бунин тоже писал, но это всё время была проза или поэзия, связанная с его доэмигрантским периодом. Как с этими белыми эмигрантами в Париже. Поэтому нельзя, совсем оторвавшись от корней, что-то продолжать писать про Россию. Ты тут меня поддел по поводу «твоя риторика “где родился, там и пригодился”». — Я же не про то, чтобы жить только в России. — Да я шучу, конечно. — Не, я просто к тому, что Россия — это потенциально мегастрана. — Россия — охуительная страна. — (Дудь) Да, и здесь круто жить! — Нет, я обожаю её! До Крыма в моём представлении это был второй город Европы. Лондон и Москва — это два города, которые могли биться... Я вообще нигде себя так, как в Москве, не ощущаю. И безусловно то, что здесь родина, и то, что без этого никуда, что это тот воздух, которым ты дышишь. И в Европе ты с аквалангом дышишь этим московским воздухом всё равно. Поэтому это безусловно, это бессмысленно отрицать. Сегодняшний мир — это мир сложных идентичностей. Кто вообще требует от тебя, за исключением людей на озере Комо, определяться? ...то есть с домом на озере Комо. Ты можешь быть и россиянином, и украинцем. Ты можешь быть одновременно русским, евреем, татарином, как я. Ты можешь быть американцем, будучи наполовину филиппинцем, наполовину поляком. Ты можешь иметь два родных языка. [*(англ.) «слияние»] Мир сплавляется, всё это объединяется. Fusion* происходит. Это всё мы разговариваем, и через телевизор тоже, какими-то устаревшими понятиями. Конечно, есть место, где ты родился, где ты рос, где твоё детство прошло, оно навсегда для тебя родное, ты всегда туда хочешь вернуться. И конечно, ты хочешь, чтобы в этом месте люди жили особенно хорошо. — Потому что это твоё родное место. — Да. Да! В этом плане я тебя полностью понимаю и точку зрения твою разделяю. Но чёрный ты или белый, русский или не русский — это какие-то мало того что дискриминационные вещи, они ещё и очень из прошлого, понимаешь? И несмотря на трампизм, несмотря на Брексит, несмотря на волну правого популизма в Европе, глобализацию не остановить. Мы всё равно будем жить в едином мире. Так даже Соловьёв не акцентируется на том, чёрный ты или белый. Ну, условный Соловьёв. — Я не знаю — может, где-то он и... — Ну, условный Соловьёв, да.

Условный Соловьёв, условная линия государственной пропаганды требует от тебя тотальной лояльности и подразумевает... В частности всё вот это лишение людей с видом на жительство в других странах права Условный Соловьёв, условная линия государственной пропаганды требует от тебя тотальной лояльности и подразумевает... В частности всё вот это лишение людей с видом на жительство в других странах права — не то чтобы я собирался — баллотироваться на какие-то государственные посты — что это такое? Это просто желание людей глобализированных исключить из политического процесса, зашельмовать их, назвать их наймитами, иностранными шпионами. — Какая-то волна бессмысленной шпиономании. — Ну подожди! Вот у этого набора людей, которые сидят в Думе и запрещают нам есть пармезан и смотреть в сторону Запада, то, что у них есть двойное гражданство — это довольно ёбаное лицемерие. Это тоже не лицемерие. Это... У нас во власти находятся исключительные прагматики. Понимаешь ты это или нет, это так. Вся наша политика суперпрагматична. Просто иногда они неправильно ставят себе цели и неправильно подбирают средства. Что может быть лучше, чем иметь 10% правительства гомосексуалистами и при этом жёстко банить гомосексуализм? Это как... — Это ёбаное лицемерие! — Нет, это прагматизм. Это спецслужбистский, кагэбэшный, иезуитский прагматизм. Ты знаешь, что у тебя у всех членов правительства есть вид на жительство, и ты сейчас его объявляешь нелегальным, но говоришь: «Ребят, ну мы-то свои!» Но они знают, что на каждого... — Как вообще в принципе..? — А, это тот самый..? Что такое коррупция? Ты говоришь, что коррупция — это плохо. Но коррупция — это прекрасно! Без коррупции бюрократия в России была бы совершенно неуправляемой. В отсутствие идеологии, когда люди делают то, что надо, потому что они в этом верят, когда у тебя весь государственный аппарат укомплектован циниками и ворами, единственный способ заставить их повиноваться — это иметь на каждого из них папку. Когда у тебя есть досье на каждого человека, когда ты знаешь: вот этот ебал мальчиков, вот этот изменял жене с проститутками, вот этот воровал, вот этот... То есть на каждого человека лежит какое-то дело. И когда человек проявляет малейшую нелояльность, голосует против закона о том, что надо есть детей, или ещё что-то, ему звонят и говорят: «Иван Иваныч, а что вы голосовали-то против закона о том, что можно есть детей?» «Вы не знаете неужели, что мы видели, что вы несовершеннолетнюю девочку в прошлом году... » «Вот у нас макросъёмка». Он говорит: «Виноват. Попутал-с». И всё — оп! И вот это, мне кажется, обеспечивает тотальную управляемость, лояльность и выстраиваемость в шеренги или в фаланги по необходимости российской бюрократии, чиновничества. А ты исключаешь, что есть чиновники, которые не изменяли жене с проституткой и не брали на лапу? Поскольку я не столько фантаст, сколько исследователь русской жизни, я знаю, что есть масса случаев, когда человек пытается встроиться в систему, например, чтобы служить отечеству, а ему говорят: «Слушай! Такое дело, короче...» «Давай иди сюда, я сейчас объясню. Надо, чтобы на тебя видос был». Или: «Занеси два мульта вон тому человеку». Ты не можешь в принципе выше определённого уровня... Хорошо, моё мнение, субъективное, такое, что в нашей стране устроено всё так, поскольку от этого зависит управляемость систему, что ты не можешь по-настоящему делать карьеру, если на тебя ничего нет. Тебя будут отодвигать. Тебе предложат, ты откажешься — тебя просто отодвинут. Тебя не допустят до определённых... Потому что если ты в деле... Это как круговая порука, понимаешь? — Это как быть замазанным... — Ну, как гангстеры мажут кровью. Да. Необязательно кровью в нашем случае. Иногда другими жидкостями. Я думаю, что это и обеспечивает полную лояльность и управляемость нашей бюрократической систему, чиновничества. (музыкальная заставка) — Европа. — Да. Ты говоришь «цивилизованный мир», «гражданские права» и всё остальное. Нет ли у тебя ощущения, что в этом самом цивилизованном мире сейчас реально инакомыслие уже наказывается и будет наказываться по каким-то вопросам, где тоже хотелось бы дискуссии? Я про ту самую новую этику и всё остальное. Ну, поскольку новая этика очень новая, я думаю, что отношение к ней ещё не устоялось. Ну, так или иначе, бывает какое-то положение вещей, оно доходит до критической ситуации и движется в обратную сторону. Вот мы сейчас где-то здесь. Это не баланс. Баланс будет вот тут. Условно говоря, если ты 200 лет чёрных не берёшь в школы, то какое-то время тебе всех чёрных нужно брать в школы, это называется «корректирующая дискриминация», чтобы исправить всю ту историческую несправедливость. Иначе, если ты пустишь на самотёк и просто начнёшь брать каких-то чёрных в школы, уйдёт ещё столетие, чтобы это выровнялось. То есть сейчас нужно предпринять какие-то действия для того, чтобы исправить историческую несправедливость, даже если она в текущем моменте будет означать дискриминацию белых гетеросексуальных мужчин. [*(англ.) «жизни чёрных важны»] [и «все жизни важны»] Когда нам говорят здесь: «Что такое black lives matter? All lives matter*!» Но мы не имели... То есть, разумеется, да. Но есть речь идёт о том, что в Штатах, если белый полицейский видит чёрного с оружием, он стреляет на поражение не задавая вопросов практически всегда. — И об этом идёт речь! — А реально так? — Там огромное количество случаев применения... — Но это же пиздец. — Ну, немножко пиздец. — А о каком тогда гражданском обществе можно говорить? Если мент стреляет в..? Оно может быть полицейским, и гражданским, и правовым.

Если тебя не ёбнули при задержании, ты всегда можешь что-то сделать в суде — защитить свои права и ещё отсудить что-то у них. То есть у них, по крайней мере, независимые суды, которые работают. Если тебя не ёбнули при задержании, ты всегда можешь что-то сделать в суде — защитить свои права и ещё отсудить что-то у них. То есть у них, по крайней мере, независимые суды, которые работают. Но то, что у них огромные проблемы полицейского насилия, — это не нужно отрицать и спорить, потому что американцы выходят на улицы миллионами, протестуя против избыточного полицейского насилия. Есть проблема: полицейское государство. Оно может быть полицейским и правовым. А у нас оно полицейское и неправовое. Понимаешь? То есть когда у нас при задержании чувака убили или отвезли его в УВД и надели на бутылку шампанского, что, кто-то сильно за это..? Ну, во-первых, никто не вышел на улицы, потому что никому не хочется знать, как шампанское с другой стороны ощущается. Это раз. Поэтому давайте не испытывать судьбу. А во-вторых, люди понимают, что вряд ли чего-то этим добьются. И в-третьих, наконец, они думают: «Может, он сам чем-то провинился?» Не бывает же дыма без огня, как нам говорит Владимир Соловьёв. Люди будут смотреть это интервью и скажут: «Слушай, Глуховский..!» «И Дудь, кстати, этот дынеголовый!» «Вы живёте в России». «Нормально себя чувствуете». «Нормально зарабатываете». «Говорите всё что хотите». «И при этом ругаете Путина». «Ну не оборзели ли вы?» Ну, во-первых, мы проверим, не оборзелили ли мы, через... (усмехается) Ты всегда тыкаешь палкой в спящее чудовище, и откусит ли оно тебе голову, ты не знаешь, — может и откусить! А при этом всё равно остаётся ощущение, что у нас гораздо больше самоцензуры в стране, чем реальной цензуры. То есть люди, поскольку запуганы они поколениями, они предпочитают смолчать лишний раз вместо того, чтобы лишний раз высказаться. И мои родители, например, всё время говорят: «Зачем ты опять это сказал? Ну зачем ты это сказал?» Не говоря уже о дедушках и бабушках, пока остальные тоже были живы. Всё время вот это ощущение запуганности, оно с поколениями в крови у нас находится, оно впитано и находится на подкорке. Но это немного вопрос преодоления себя, мне кажется. Нет? А что Путин сделал тебе, если у тебя всё хорошо? Повторюсь: Путин имел на руках исторический шанс превратить нас в современное государство, свободное и процветающее. И он, ради того, чтобы просто оставить власть у себя, этот шанс не просто упустил, а похерил. Вот в чём главная история. И русский человек, как он был бесправен, так и остаётся. Немножко больше свободы, но эта свобода только личная. Хорошо, сейчас ты можешь трахаться с кем хочешь. И можешь выезжать за границу. На этом твоя свобода закончилась. И пространство свободы сужается. Сужается она потому, что расширяется личное пространство авторитарного лидера. В этом, собственно, мои претензии к нему. Чувствуешь ли ты эту свободу, живя на Западе? Там есть другие моменты, но там просто, знаешь... Свобода не ощущается. Ощущается несвобода. Ты не чувствуешь свободу. Ты чувствуешь, когда ты несвободен, когда идёт наступление на твоё личное пространство, когда тебя ограничивают. Когда у тебя наручники на руках, они натирают тебе запястья. Вот это — ощущение. А когда у тебя ничего нет и ты по улице идёшь, ну как бы нет и нет. Будут ли тебе на испанском или немецком канале давать трибуну, возможность высказаться, если ты там будешь говорить, что Путин красавчик? Я думаю, что всегда можно найти... — Во-первых, как писатель я имею право на любое мнение. — Мхм. Будет ли оно интересно, если оно будет за него? Как мы видим на примере моих коллег, всегда есть трибуна для какой-то пропутинской повестки. — В Европе? — В Европе в том числе. Там же есть разные мнения и разные платформы, и разные средства массовой информации, поддерживающие разные политические позиции. Путин, в принципе, синхронизировался с правым европейским популизмом. Есть огромное количество сочувствующих правым популистам газет, изданий и каналов, венгерских, скандинавских, британских и так далее, которые вполне могут занимать позиции, созвучные путинским позициям. Поэтому здесь, повторюсь, никакой конъюнктуры особенной нет. Если б это не совпадало с моими убеждениями, я бы всего этого не говорил. Но смотри, про западный мир. Я спрашивал тебя, как твой отец, который занимался сербской поэзией, отреагировал на бомбёжки Югославии в 1999 году. — Считается... — Я в это время уже жил отдельно, поэтому... Считается, что те события развенчали последние мифы и надежды на то, что в западном мире может быть справедливость. Секундочку. Сербы вообще-то подвергали резне боснийцев, косоваров и хорватов. То есть в Европе происходил геноцид в конце 90-х годов. Без санкции ООН бомбить столицу государства, так что мирные люди там погибают, — это пиздец. Это нехорошо, но ООН — это очень неуклюжий консенсусный механизм, который был блокирован Россией и Китаем. Ты не можешь получить санкцию Совета безопасности ООН, потому что у каждой из пяти стран-постоянных членов Совета безопасности есть право вето. То есть ты не можешь протащить никакое решение через него. Если Россия говорит: «Нет, мы не бомбим сейчас Белград, потому что это наш союзник», то сербы продолжают всё это делать. Другое дело, что, разумеется, хорваты тоже ответственны за военные преступления. Европейцы не хотели вторгаться и тратить жизни своих солдат и решили с воздуха решить вопрос.

Я к чему: на каждое зло и непоследовательность здесь есть зло и непоследовательность там Я не идеализирую Запад. Америка — это полицейское государство. Но правовое. В Европе есть проблема с тем, Я к чему: на каждое зло и непоследовательность здесь есть зло и непоследовательность там Я не идеализирую Запад. Америка — это полицейское государство. Но правовое. В Европе есть проблема с тем, что они долго игнорировали вопрос интеграции иммигрантов, например. Мне не очень близкие левые, социалистические идеи. Я считаю, что человека нужно стимулировать к тому, чтобы он работал, а не приучать к бесплатной кормушке. То есть в любой ситуации можно что-то найти. Но в целом я считаю, что в обществе, где есть конкуренция в отличие от монополии, где есть свобода в отличие от ограничения человеческой воли, где у человека есть права, которые гарантированы ему, и ещё полезно, когда права на собственность ему гарантированы, тогда это его стимулирует к тому, чтобы работать и зарабатывать, потому что он не боится, что у него всё отнимут, это общество будет развиваться лучше, быстрее, оно будет гибче. И поэтому я во все эти байки про закат Европы не верю. Я убеждён, что Западный мир в долгой перспективе всё равно переиграет и любые модели авторитарной модернизации, как китайская, и тем более любые просто авторитарные истории, как Россия и Белоруссия. — Вот и проверим. — Вот и проверим. Через 20 лет. (смеётся) (музыкальная заставка) Из чего состоит твой заработок? Он состоит из совершенно разных вещей. Он диверсифицирован. Книги. Права на экранизацию. Компьютерные игры. Давай, насколько возможно, попробуем детализировать. Во-первых, я правильно понимаю, что главный источник дохода..? Вот у музыкантов есть доход от стриминга. То есть ты написал некоторое количество популярных песен, их слушают на платформах, и это приносит тебе деньги. — У тебя такая же штука с роялти от книг. — Да, конечно. Роялти от всех книг, которые ты написал, приносят тебе 1 миллион рублей в месяц? Да... по-разному. Это зависит. Потому что когда выходит новая книга, конечно же, гораздо больше... Когда нет новой книги. Вот сейчас. Когда последняя новая книга вышла несколько лет назад. Может, один миллион не приносит в месяц. Но иногда приносит. Но в целом в среднем за год, я думаю, да, получается. Да, я думаю, что да. Сколько стоит новая книга? Вот ты просто пишешь новую книгу. Там такая история, что тебе дают аванс против роялти. То есть, например... Ну смотри. Тебе вперёд дают $100 000. И твоё роялти — допустим, доллар с книги. Так? Ну, это раньше было, пока рубль не упал. Сейчас думаю, это всё будет пересчитано. Если ты продал меньше, если книга продала меньше, чем сто тысяч экземпляров, то ты должен издательству. Надо ещё писать, выбирать этот аванс. Если больше, то они должны тебе. Вот такая история. Большинство авторов работает по этой схеме. Аванс против роялти. Сколько стоит, когда по твоей книге делают компьютерную игру? Это ничего не стоит. Это тоже зависит от того, насколько игра будет успешной. То есть тебе не дают деньги вперёд. Когда-то давным-давно мне дали $10 000. На самом старте. Я сказал: «Миллион». Мне сказали: «Десять тысяч». Я сказал: «Отлично. Давайте». Это было начало нашей коллаборации с украинской... Миллион долларов ты назвал? Я подумал, что вдруг я нашёл лотерейный билет. Мне сказали: «Миллиона у нас нет». Это мне было двадцать... четыре года. Я подумал, что вдруг это оно. Мне сказали: «Знаешь, чувак... Поохолонись чуть-чуть». «Потому что у нас есть для тебя 10 тысяч». Я сказал: «Ну давайте 10 тысяч. Отлично. Всё. Супер. Договорились». У «Метро» же куча перепечаток на других языках и больше миллиона по всему миру проданных экземпляров. Так? Значительно больше миллиона. Ну, да, «Метро» вышло на 37 языках: на всех европейских, на большинстве азиатских, включая тайский. Я слышал, что если книга издана более чем миллионным тиражом, это значит, что она тебя будет кормить до конца жизни. — Это деньги, которых при... — Ну, смотря сколько проживёшь. Вот. (усмехается) Я пока далеко не планирую, учитывая все обстоятельства, но хотелось бы, конечно, лет до 90. Не знаю, хватит ли. Но ты знаешь, дело в том, что книги — это абсолютное казино. Ты никогда не знаешь, будет ли роман успешным, попадёт ли он в жилу. И мне очень не хочется и никогда не хотелось фабриковать какие-то истории просто для того, чтобы они хорошо продавались, из прагматических соображений, потому что когда ты начинаешь... У меня есть знакомые писатели и режиссёры, которые от маркетинга танцуют. Они думают: «Вот, есть аудитория под это». «Сейчас я для этой аудитории что-нибудь сконструирую такое, что эта аудитория схавает». Но их примеры неоднократно доказывали мне, что это никогда не работает. Получается бездушный, искусственный продукт, и люди это очень чувствуют. Потому что с моей точки зрения, я к этому не сразу пришёл, главное, зачем человек берёт в руки книгу, как и фильм смотрит, — это за настоящей, живой эмоцией, пронзительной. Люди ищут отражение своих жизненных историй в литературе и в кино, ищут ответы на какие-то вопросы или хотят отвлечься и прожить чужую жизнь. Если ты это фабрикуешь из расчёта на продажи, то получится однозначно дохлый шлак, мертворожденный какой-то ребёнок, продукт. Я занимаюсь этим, получается, с 17 лет.

Мне сейчас 41. То есть 24 года. За это время я написал семь книг. То есть я не штампую их. Я стараюсь, чтобы каждая вещь была хотя бы другой, понимаешь? Мне сейчас 41. То есть 24 года. За это время я написал семь книг. То есть я не штампую их. Я стараюсь, чтобы каждая вещь была хотя бы другой, понимаешь? Чтобы это было подытогом какого-то жизненного периода, который я прожил, ситуаций, в которых я побывал, каких-то размышлений, которые у меня были. И часто, возвращаясь к вопросу, я не угадываю. По большому счёту, «Текст» был вторым из семи успешным, сколько-то резонансным моим проектом. Я общался со знающими людьми, и они сказали следующее: «За все эти годы написал только семь книг». «За эти же годы условный Сергей Лукьяненко написал книг 40 «и заработал на них меньше, чем Глуховский на своих семи». Это так? Я не знаю, сколько зарабатывает Сергей Лукьяненко. И я не очень интересуюсь, сколько зарабатывают коллеги по цеху. Но это именно противопоставление прочувствованной, продуманной, прожитой тобой вещи халтуре. Я понимаю, что халтура — это путь в никуда. Ты разочаруешь людей, ты их от себя отвратишь. И самое главное всё-таки, насколько бы коммерчески успешным я ни был, всё равно моя задача — плюнуть в вечность. Хорошо, что это приносит мне деньги, класс, но я готов писать вещи заведомо провальные. То есть моим следующим романом запланирована семейная драма, история про распад современной семьи, которая наверняка завалится коммерчески. То есть ничего там не будет, никаких продаж. Но мне это важно, мне это интересно, и я хотел бы на эту тему написать. Поэтому я за неё буду браться. Ну вот так. Почему тебе это важно? Ну, какие-то вещи, которые я проживал лично, и хочу, пока я их не забыл, пока они не выветрились из головы, размышления об отношениях между мужчиной и женщиной, о взаимоотношениях со своими детьми, каким-то образом отразить и изложить. У тебя распадается семья? Ну, я разведён сейчас. Вот развёлся. «Метро» ты написал очень молодым. — И это была очень коммерчески успешная книга. — Ну, да. Правильно ли я понимаю, что разбогател ты молодым? Ну, что значит «разбогател» и что значит «молодым»? — Простая отметка. Миллион долларов... — До 30 лет. — До 30 лет. — До 30 лет я заработал, да. Что у тебя в голове происходило? Что происходит в голове человека, у которого эта магическая, сакральная цифра оказывается на счету в таком молодом возрасте? Ну, я сразу купил на неё себе таунхаус, и всё, у меня деньги кончились. И на ремонт даже не было, пришлось дальше что-то делать, чтобы заработать на ремонт. Но цены были немножко другие, повыше. Потом же рубль упал. — Таунхаус за миллион долларов? — Таунхаус, да. Где это было? Это было на Подушкинском шоссе. Подушкинское шоссе немножко так в сторону от Рублёвки отходит. Ну, там ничего такого сверхогромного, престижного. Ну, какой-то... В то время я думал, что это будет дом моей мечты, в котором я проживу всю жизнь. И тратил на это все деньги. — Ну вот и всё. Ты покупаешь — и деньги заканчиваются. — М-м! В какой-то момент я думал, что буду тратить по $2000 в месяц и мне хватит на 40 лет. Но потом я понял, что так не получается как-то. Ни тратить по $2000 в месяц, ни на 40 лет. Потому что ты покупаешь себе эту штуку — и всё, и кончилось. Твоя цитата: «Настоящий русский писатель, я здесь не говорю про себя, «он гораздо в большей степени оракул, нежели коммерс». «И как только он начинает зарабатывать, ему немедленно идёт минус к его карме — «продался!» — Ты рефлексировал на этот счёт? — Постоянно. Конечно. То есть тебя тяготило, что ты коммерчески успешный? Ну... да, конечно. Это кокетство, с одной стороны, потому что лучше быть успешным, чем неуспешным, но с другой стороны, «успешный писатель» — это прям такое клеймо. — Успешный писатель типа не может быть «тру». — Толковым? Тру — это Платонов, у которого сын в лагерях, и сам он всю жизнь в нищете. Тру — это Мандельштам погибший. Тру — это Достоевский, который через каторгу прошёл. Это вот тру. Но с другой стороны, ведь есть Тургенев, который барин и тоже космополит. А есть Набоков, который билингво, профессор, энтомолог, эстет и так далее. Но, конечно, когда ты говоришь о русском писателе, ты сразу думаешь в первую очередь, наверное, о Достоевском и думаешь, что писатель должен познать дно. С другой стороны, я думаю, что по системе Станиславского можно... Во-первых, несмотря на твои заверения, нельзя сказать, что я родился с серебряной ложечкой во рту. Я из суперобычной семьи за исключением дедушки, но я его не очень часто видел. Вот, пожалуйста: Костромская область, город Мантурово, где я провёл все свои каникулы, и летние, и зимние. А в детстве, когда я был маленьким в саду, меня туда просто на полгода отправляли. Там деревенский дом размером, по-моему, 50 метров. Сортир на сарае. Огород, ведро, дома ничего нету, баня городская. Вот это всё моё... Лет до 13 я там был. И родственники у меня — суперобычные русские люди. Я по маме — совершенно обычный русский человек, причём из глубинки. И это всё совершенно настоящее. А по папе, наоборот, экспириенс очень городской. Я от этого от всего отталкивался. И это во мне где-то, если немножко поскоблить, всё ещё осталось.

Эти полюса есть. Конечно же, когда ты заплываешь жиром, у тебя фокус сбивается. Ты начинаешь терять ощущение. Это большой риск для писателя. Эти полюса есть. Конечно же, когда ты заплываешь жиром, у тебя фокус сбивается. Ты начинаешь терять ощущение. Это большой риск для писателя. Наверное. Поэтому, разумеется, я на эту тему много думал. И комплексовал. И продолжаю комплексовать. Но поскольку другим образом, которому я бы хотел следовать, был такой английский или американский рок-стар... То есть я бы, наверно, хотел быть рок-стар, если бы умел петь и всё такое, и образ жизни, присущий рок-звёздам. Но не звёздам русского рока. (Дудь смеётся) С их беспробудным алкоголизмом и так далее. Но всё-таки меня как-то больше прельщал образ американского или английского рокера. И меня продолжает с этим рвать. Но как я пришёл к идее, что можно не выбирать, кем ты будешь, по маме или по папе, записывать себя в паспорте, ты можешь быть по маме и по папе одновременно и быть и тем, и другим сразу, так же ты можешь перестать уже комплексовать и выбирать между русским писателем и американской рок-звездой и попытаться быть всем сразу. (музыкальная заставка) (Дудь) У тебя есть объяснение, почему народ фанатеет от Сталина? Почему Сталин снова суперзвезда? (Глуховский) Во-первых, у меня есть ощущение, что эта история пошла немножко на спад. Она действительно была несколько лет назад. Сейчас люди... Ну, потому что Сталин — это империя. Как было сказано ранее, мы все имперские подданные. У нас нет гражданского сознания в принципе — у нас сознание имперское. Мы счастье своё видим в том, чтобы быть частичкой чего-то огромного, угрожающего, неумолимого и сулящего всему цивилизованному миру пизды. Сталин — это символ нашей имперской мощи. Те же самые люди, которые молятся на Сталина, они же ходят с иконками Николая II с нимбом мученика. Казалось бы, противоречие, ведь это большевики его убили. В чём дело? Откуда этот диссонанс? Дело в том, что просто как Николай II — это символ Российской империи, так и Сталин — символ перелицованной той же самой Российской империи, Советской империи, которая, да, поменяла лого, поменяла мотто, она поменяла правоустанавливающие документы, но в принципе, по сути осталась тем же самым. Если разобрать ситуацию, всё происходит оттого, что обычному нашему человеку нет никакого шанса почувствовать уважение к себе, самоуважение в обычной жизни его. Ты ничто, и ты знаешь, что ты ничто. Ты знаешь, что тебя в любой момент могут раздавить, тебя могут снести. У тебя нет прав, нет свобод, тебе ничего не гарантировано. В гражданском обществе у человека есть гарантии его прав и уважение к себе. Он знает, что он всегда сможет отстоять своё достоинство. У нас этого не было никогда. Если ты не встроен в систему, ты ноль, ничтожество. Если ты в систему встроен, то тебе что-то гарантировано, пока ты в неё встроен. Но и то всё время проводятся чистки и внутрисистемные репрессии, которые зачищают либо неудобных людей, либо минимально нелояльных. Чем это заменить? Чем заменить ощущение себя гражданином и уважение к себе? Ощущением принадлежности к чему-то громадному, гораздо более могущественному, чем ты. И да, ты — муравый, но, блядь, как муравейник, мы можем стереть этот лес с лица земли. Ты — термит, но когда термиты идут вперёд, зебры и львы бегут. Именно на этом чувстве зиждется самоощущение русского/ советского человека. Поэтому Сталин. А Сталин — символ этого! Символ того, что нас «боятся и уважают». Мы очень часто путаем слова «боятся» и «уважают». Нам достаточно, чтобы нас боялись. Мы считаем, что это и есть уважение. Но есть народности, французы например, которых люди уважают, но не боятся. Для нас же, поскольку нам кажется, что у нас уже почти нет шанса заслужить честное, искреннее уважение со стороны других наций и народов, нам достаточно того, чтобы перед нами просто трепетали. Good enough. (Дудь) Хорошо. Когда ты встречаешься с человеком, который топит за Сталина, и он тебе приводит самый известный аргумент: «Взял страну с сохой, оставил с атомной бомбой», что ты ему говоришь? Я считаю, чтобы провести модернизацию и индустриализацию страны, не надо было жертвовать ни одной человеческой жизнью, не говоря о 60 миллионах. Или 20 миллионах в какой-то сталинофилической версии. Это не стоит ни одной человеческой жизни однозначно, потому что США провели индустриализацию, не пожертвовав ни одной человеческой жизнью, и до сих пор являются первой в мире по силе империей с точки зрения экономики, с точки зрения политической мощи — и военной мощи тоже. Не надо было оплачивать ускоренную индустриализацию жизнями людей. «Штаты приезжали в Африку и вывозили оттуда силы рабов». — Во-первых, мы сейчас говорим о другой эпохе. — Ага. Хорошо, а мы тогда, ну раз мы сравниваем, мы сами у себя были в рабстве. Отмена крепостного права и отмена рабства произошли с разницей в год. Если там они брали людей, находящихся в совершенно другой исторической эпохе, непохожих по тем достаточно звериным европейским цивилизационным представлениям того времени на себя. Их не надо было даже расчеловечивать — они были непохожи на европейцев. Они не были христианами. Они находились на несколько столетий по отношению к европейским цивилизациям в прошлом. Их использовали в качестве рабов. Мы же находились в рабстве у своих единоверцев, у людей той же культуры, того же языка.

Нельзя сказать, что что-то такое они делали, что русская аристократия, дворянство не делало по отношению к обычным русским людям. Это раз. А два, если мы сравниваем именно сталинскую и американскую индустриализацию, Нельзя сказать, что что-то такое они делали, что русская аристократия, дворянство не делало по отношению к обычным русским людям. Это раз. А два, если мы сравниваем именно сталинскую и американскую индустриализацию, то с гораздо бо́льшим эффектом американская индустриализация была проведена. Я не сказал бы про слезу ребёнка, но что любые промышленные проекты каким-то образом оправдывают... В чём вообще история с ГУЛАГом и с массовыми сталинскими репрессиями? Это экономический проект, по большому счёту. Нужен был рабский труд, для того чтобы освоить пространство Сибири, Восточной Сибири, Север и так далее. Ну а тебе скажут: «Так бы они просто бездельничали в тюрьме — «а так они на благо государства работали!» Да, только тогда для этого под выдуманными предлогами [*(англ.) «случайный, произвольный»] в рэндомном* порядке, чтобы посеять животный ужас, людей забирали из домов из постелей, которые ни к чему не были причастны, и отправляли туда. Вот так и не были причастны? На чём основано твоё убеждение про рэндомный порядок? Что такое «враги народа»? Что такое «враг народа»? Кого угодно можно объявить врагом народа по любому поводу. Во-первых, абсолютное большинство — это преследование не какого-то уголовного характера, а политического. То есть любой человек, не согласный с линией Партии, немедленно объявляется врагом по, например, доносу дворника или по доносу любовника твоей жены, или по доносу школьного учителя, который в классе что-то подслушал. Это пиздец вообще-то лютый! А для чего это делается? А, чтобы посеять животный ужас в людях, чтобы никто не знал, за кем придут следующим, и все боялись, дрожали, не смели слова сказать и подумать. Именно неизбирательность репрессий, когда нет логики, способна животный ужас в людях посеять. Это раз. А два — что таким образом ты наполняешь эти лагеря, и в лагерях люди, как ты правильно отметил, не сидели без дела, блядь. Они строили Беломорканал, они мыли золото на Колыме, они прокладывали железнодорожные магистрали и так далее. Это всё — просто экономический проект. Сталинский террор — это просто рабский труд, и всё это было ради рабского труда — чтобы десятки миллионов человек загнать и освоить наши бескрайние просторы — всё так было придумано и организовано. Это оправданно? Нет. Любой человек, который говорит, что так и надо, пусть представит себе своих родителей, себя или своих детей... Вот так, в случайном порядке, неважно, насколько ты в это свято верил, тебя могли выдернуть и отправить. И дальше ты кому это будешь объяснять? Десять лет без права переписки. И тебе повезло, если тебя не расстреляли и ты выжил. Ты выкладывал в инстаграме билет в Культурный центр ФСБ, где в прокате шёл фильм «Текст». Это не я, это не мой билет. Я нашёл его в инстаграме по хэштегу, сделал скриншот и потом выложил у себя. Это было смешно, потому что люди в штатском и в погонах, которые татуированы по голому телу, может, даже с изнанки, чтобы не палиться, они тоже решили ознакомиться с антисистемным фильмом «Текст». Может быть, чтобы лучше знать врага в лицо. Это коммерчески успешный фильм. Его не только критики хвалили, но он и денег собрал. Там бюджет примерно $1,2 миллиона, а заработал он в пять раз больше. Ты с этого что-то получил? [*(англ.) «сборы»] — (Дудь) С прибыли? — С бокс-офиса* — нет. Мне просто заплатили на этапе покупки прав, и я написал сценарий. То есть мне заплатили за сценарий и за права на экранизацию. Фраза «наши ваших кроют», когда он ловит под веществами чувака из ФСКН... — Он, видимо, фээсбэшник, как я понимаю? — Да-да-да. Это цитата откуда-то или? Нет, это не цитата. Импровизация. Но я думаю, что она вполне имеет право на существование. Я знаю, что у людей, которые ездят по Рублёвке, есть кодовое слово для сотрудников милиции. Они говорят: «Свои». И их отпускают. Если вы вдруг хотели покататься по Рублёвке. Не всегда даже проверяют. Есть такое. «Свои» значит: всё, свои, пропускаем. Даже не лезут ксиву смотреть. Я, разумеется, изучал немножко культуру. У меня сотрудники правоохранительных органов вычитывали книгу на этапе созданий, зэки тоже. Ты показывал силовикам на моменте написания. По твоим словам, они говорили, что да, всё таки есть. — И помогали советами. — И помогали советами. Восстанови, пожалуйста, эмоции силовиков, когда они это читали. Это было такое... немножко гангстерское превосходство? Это была обида? Или это была, наоборот, злость от того, что хочется быть честным, а система не даёт? Слушай, это были конкретно люди, которые согласились помогать, потому что они читали «Метро» и фанатели от «Метро». И поэтому они типа: «Ну поможем тебе с тем, как есть!» И потом так: «Ну, вот так у нас. Ну, вот так вот у нас». — То есть я не сказал бы... — Неловкость лёгкая? Немножко через неловкость признание ситуации. Потом это были люди из угрозыска, читали, и так далее. Полевые оперативники.

Не потомственная силовая аристократия. Я потом читал отзывы от каких-то ментов в инстаграме, которые возмущались и говорили, что вовсе всё не так. Не потомственная силовая аристократия. Я потом читал отзывы от каких-то ментов в инстаграме, которые возмущались и говорили, что вовсе всё не так. Но на том этапе люди, которые читали, я их мнению доверял. И потом нареканий каких-то существенных кроме оценочных я не слышал ни к книге, ни к фильму. Не, я спрашивал, мне было интересно мнение мужиков, которые знают, что их коллега, чувак, который сидит с ними в кабинете, может подбросить вес безобидному чуваку. Чувак, это бизнес! Мы начали с тобой разговаривать на эту тему — давай продолжим. Милиция, как ты её ни назови, работает у нас как коммерческая структура в принципе, которая ориентирована на извлечение прибыли. Они открывают дела за деньги, закрывают дела за деньги. Это моё частное мнение. Открывают дела за деньги, они могут крышевать, они могут рэкетом заниматься, протекцией и так далее. И продвижение по службе тоже очень часто происходит... Здесь ты покупаешь какую-то позицию, покупаешь какие-то звания. Так это устроено. Человек, попадающий в эту систему, либо играет по правилам, либо идёт домой спать. Ну вот такая реальность! Я даже не оцениваю это. Просто на удивление мало реалистических портретов того, что происходит с людьми в этой организации, и конкретных людей. [*«описательно» и «предписательно»] Я пытался просто описать — дескриптивно, не прескриптивно*. Я не говорю, что это плохо, хорошо, надо по-другому. Выводы пусть делает читатель. Я просто описываю ситуацию как она есть. Ну, это же ситуация, в которой нет выхода. Ты хочешь сказать, что честных полицейских не бывает? Я думаю, что люди, у которых есть коррупционный ресурс, этим ресурсом пользуются. Если тебе некого крышевать и не с кого брать, то ты честный. Я думаю, что часть людей, может быть, приходят романтики туда, но часть людей, приходящих в полицию, — это люди, которые хотят власти над другими людьми, потому что что тебе немедленно даёт работа в полиции — это власть над другими людьми. Это определённый психотип. Я бы в полицию работать не пошёл. — Но есть, конечно, романтики, выросшие на каких-то... — Глебе Жеглове. Глебы Жегловы, допустим. Хотя он тоже, как мы знаем, мастер компромисса. — Подбросил Кирпичу... — Он подбросил, да. Ну и здесь тоже подбросил. То есть, как часто бывает в жизни, всё не делится на чёрное и белое, и как раз нюансы подпитывают тебя в твоих творческих поисках. Ты говорил, что прототип главного героя из ФСКН, того, которого Янковский сыграл, он существует и этот чувак сейчас успешно занимается бизнесом. — Да. — Ты реально знаешь этого человека? Это друг друга, скажем так. Я его видел пару раз. Мне про него рассказывали что-то. Ну, тусовки, условно говоря, в клубе. — «Друг друга»? — Ну знакомый знакомого! Скажем так. Знакомый по тусовке моего товарища. А каким бизнесом занимается прототип чувака из ФСКН? Чтоб аккуратней вести... Он был клубным промоутером и потом стал ресторатором. Ну то есть он одновременно был наркоконтроллером и банчил. И одновременно был клубным промоутером. В то время можно было сочетать. Лихое начало 2000-х годов, когда всё это можно было делать одновременно. [*(англ.) «жил долго и счастливо»] А потом он ушёл в отставку и... living happily ever after*. Ты несколько раз в интервью употреблял фразу «госнаркокартель». Это ты оговаривался так? Нет, конечно. Это шутка такая весёлая, которая, я думаю, немножко отражается реальное положение вещей. Если бы ты узнал, что в кругу твоего общения есть чувак, который подбрасывал наркоту невинному человеку... — Нет, ну это пиздец! Я бы с таким... — Ты бы продолжил общение? — Нет. Нет. Ну это пиздец! Нет, ну есть какие-то вещи, чувак! (смеётся) Есть какие-то вещи, понимаешь? С такими людьми я бы общение не продолжал. Мы перестали даже с Прилепиным разговаривать в тот момент, когда он начал оправдывать пиздец на Донбассе и стрелять из пушек по украинским деревням. В этот момент, когда человек хотя бы оправдывает кровопролитие открыто и цинично, мне с этим человеком становится невозможно разговаривать. А есть в истории русской литературы те, про кого точно можно сказать: «Вот этот не продался»? Ну, конечно, такие люди есть. Допустим, продался ли Горький — это вопрос. Потому что история отношений Горького и власти — она такая, в общем... Может быть, он в какой-то момент и был приобретён, но думал, что является направляющей и шепчет власти на ухо. Это тоже большое искушение. Я сегодня среди своих современников вижу тех, кто... В любом случае это разговор с Сатаной. Разговор с властью — это всегда разговор с Сатаной. Но поскольку Сатана изобретателен и многолик, он может позволить тебе думать, что ты ему что-то будешь нашёптывать в ухо и направлять, и, может быть, даже стараться сделать его более человечным. Но на самом деле, поскольку всегда разговор двоих, он тебя, разумеется, перекукует, так сказать, переговорит и переубедит в итоге. Ну, про Мандельштама вряд ли можно сомневаться, что он находился в коллаборации с властью. А Бабель, например, наоборот, не только находился в коллаборации с властью, будучи великим, с моей точки зрения, прежде всего поэтом, но он элементарно участвовал в рейдах НКВД, точнее, ГПУ. И хотел про это писать роман и даже написал его, но потом, когда его арестовали, этот роман изъяли, и опубликован он не был. После «Конармии». Поэтому есть разные всякие варианты, понимаешь? А Бабель участвовал в журналистских, в исследовательских целях? Он начинал в исследовательских целях, но мне кажется, он увлёкся. Он увлёкся расстрелами. Он присутствовал при расстрелах. Мне кажется, он сел на трэш и кровь, и на ощущение власти не только над умами, но и над конкретными людьми, которых ты забираешь, загребаешь и потом превращаешь их в мясо. Реальный наркотический эффект! Я думаю, что он прямо поддался этому. Поскольку я немножко изучал его биографию.

Он прямо этому поддался. И он в какой-то момент служил. Судя по тому, как вы общались в процессе промо фильма, вы вполне сдружились с Петровым. Да, Петров — классный чувак. К нему никаких вопросов нет особых. Он прямо этому поддался. И он в какой-то момент служил. Судя по тому, как вы общались в процессе промо фильма, вы вполне сдружились с Петровым. Да, Петров — классный чувак. К нему никаких вопросов нет особых. Ты понимаешь, почему он стал мемом, хотя он действительно классный чувак? Я не видел ни одного фильма с его участием. Я немножко выпал из кинематографического поп-контекста. Я не видел «Полицейского с Рублёвки». Я не видел «Т-34». Я ничего не видел с ним. Я знал, что это звезда. Ну окей: звезда и звезда. Моя задача была максимально масштабировать мэссэдж, понимаешь? Я к этому подходил прагматически. — Чтобы как можно больше людей это увидело? — Чтобы как можно больше людей услышало, узнало, прочитало и так далее. — Чтобы история распространилась, моя была задача. — Чтобы что? — Это тщеславие или..? — Плох тот русский писатель, который не хочет быть властителем дум. Нет, чтобы влиять на умы, конечно, блядь! Зачем это нужно ещё? Тщеславие — нет. Ну, лично мне... Мне хочется, чтобы люди говорили о том, что я делаю. Но не дай бог меня будут дёргать через каждые два шага на улице. Это максимально некомфортно. Мне не нужна личная слава. Но мне очень хочется, чтобы моя работа была не зря, чтобы вещи, над которыми я работаю, были обсуждаемыми, попадали в точку. Вот это очень льстит самолюбию. — Вот сейчас нужен честный ответ. — Да. — Я вообще честно тебе отвечал всю дорогу. — Да, и в целом у меня нет в этом сомнений. Но здесь хочется, чтобы это прям было честно. Когда жизнь зарифмовала Илью Горюнова и Ивана Голунова, честно, ты же испытал эйфорию? Конечно. Ну, это пиздец, с одной стороны, и чувака очень жаль, и за него потом надо впрягаться. И я впрягался за него. В первый же день. Но конечно, думаешь: «Блядь, как угадали вообще!» «Пиздец просто!» Илья Горюнов и Иван Голунов. То есть есть момент, когда... Это раньше уже происходило, когда ты угадываешь. Но когда НАСТОЛЬКО ты угадываешь, ты такой: «Уооо! Что происходит вообще?!» Поэтому, конечно... Человека очень жалко, и слава богу, что его оттуда выцарапали, но ощущение удивления и некоторого ахуя от себя самого, что как бы... «Как такие вещи вообще происходят?» «Это откровение или что?» Потом я, конечно, себе объяснил это всё. Сказал, что, видимо, такое количество людей сидит по этой статье, Годуновых, Газуновых, Горяиновых, что угадать было несложно. То есть когда ты тыкаешь, и здесь 200 тысяч человек по этой статье сидят, или сколько там, 130, ты рано или поздно попадёшь в однофамильца. И вот попали в однофамильца, в человека с похожим именем-фамилией. Спасибо за честность. Я очень ценю. Ну а что? Как бы... Правду зато сказал. Нехорошо врать. (музыкальная заставка) Есть люди, которые не любят критиковать коллег по ремеслу. Но ты очень фактурно высказываешься по разным русским писателям. Поэтому я тебе предлагаю простую штуку. — Я называю фамилию писателя... — (усмехаясь) Блядь. ...а ты одним-двумя предложениями высказываешь своё отношение к его творчеству. Я должен сделать небольшой дисклеймер. Дисклеймер такой: я способен критически оценивать только тех писателей, с которыми ещё не успел лично познакомиться. В тот момент, как я с ними знакомлюсь, я... [*(англ.) «брось, перестань»] Ну камон*! У тебя Прилепин был знакомым. Был моим знакомым, да. Ну хорошо! Давай, окей. Тебе это не мешает его разносить и говорить, что «Обитель» — так себе книга. Нет, нет! «Две сцены, достойные Шаламова...» «а остальное — Фенимор Купер». Да, я это говорил, да. (усмехается) Итак. Владимир Сорокин. Мастер вообще! Мастер и панк, самое главное, за что я его просто обожаю. Захар Прилепин. Захар Прилепин продал душу Сатане. Борис Акунин. Борис Акунин — хитрый жук. (Дудь, смеющимся голосом) Почему? Ну, очень, очень, очень... хитрый жук. У которого тоже, безусловно, есть чему поучиться. Дарья Донцова. Дарья Донцова — в принципе говнодел, конечно, но я считаю, что если она делает каких-то людей счастливыми и по крайней мере помогает им бежать из нашей реальности в другую, спасибо ей за это. Виктор Пелевин. Это единственный по-настоящему культовый писатель в России. Я дико фанател, я его читаю с 14 лет. До «Чапаева и Пустоты» я прочитал «Синий фонарь». Я читал все его книги вплоть до «Ананасной воды для прекрасной дамы». Потом я срезался, потому что понял, что это уже немножко ремикс идёт. Сергей Лукьяненко. Ну... милый... кот. Такой, пуф... Ну, он талантливый человек, но я думаю, что он немножко стал халтурить. Ну и политически у нас с ним диаметрально противоположные взгляды. Но поскольку он людей не кушал лично, то за это мы его ругать не будем. Сергей Минаев. Сергей Минаев просто не писатель. Сергей Минаев — публицист, журналист, социолог, тусовщик. Но это не... Ну, он не писатель в принципе. Алексей Иванов. Алексей Иванов — русский самородок. Эдуард Лимонов. Эдуард Лимонов — ещё один панк, но... [*(англ.) «изображать»] [(обычно переодеванием, гримом)] Эдуард Лимонов косплеил* Троцкого. Это самое главное... — Ну, он хотел быть... — Внешне? Внешне и внутренне. Хотел быть революционером, играл в эту тему. Но это, конечно, несмотря на то что человек собой очень увлечённый, безусловно очень талантливый. Но мне не близкий.

Но он, конечно, крутой... персонаж. Он персонаж. Вот. (музыкальная заставка) [*(англ.) (здесь) «предлагать»] — Ты рассказывал, что питчил* «Метро» для экранизации Дэвиду Финчеру. — Да. Но он, конечно, крутой... персонаж. Он персонаж. Вот. (музыкальная заставка) [*(англ.) (здесь) «предлагать»] — Ты рассказывал, что питчил* «Метро» для экранизации Дэвиду Финчеру. — Да. — Ты лично его видел? — Да. Сидел с ним. — Прямо трогал его за руку? — Да. Да, да. Конечно. Финчер! — Расскажи! — Это мой любимый режиссёр. Я проебал жестоко эту возможность. Я пришёл к нему, не спав ночь. Вообще у меня всё в порядке со сном. Но я прямо... Это же мой любимый режиссёр, понимаешь? Это реально ржачная история. Какой-то знакомый чувак, продюсер, принёс проект Финчеру. Финчер говорит: «Хорошо. В 8 утра приходите ко мне в офис». Я прихожу к нему в офис. У него офис — это такое ар-деко здание бывшего банка. Такой маленький дворец, покрашенный серой краской. И там темно и холодно внутри. И там ходит Финчер и его один ассистент. Это его какая-то монтажка. Он такой, заранее утомлённый чувак. Высокий, грузный, с бородкой. И я час ему рассказываю... А! Сначала он говорит: «Расскажи, что у тебя до сего момента происходило в Голливуде». Я говорю: «Ну, история такая. Сначала я работал над экранизацией...» Вернее, предлагал экранизацию продюсеру, на секундочку, «Человека дождя» и «Нарнии», и «Во все тяжкие» Марку Джонсону. Прекрасный человек, и это довольно далеко дошло. Киностудия MGM купила опцион на права. Начали разрабатывать сценарий. Но потом всё как-то у них там развалилось. Права вернулись ко мне. Потом я... (полушёпотом) Ой, пиздец. Потом я начал работать с ещё каким-то человеком. Потом ещё с какой-то женщиной, которая была продюсером «Интерстеллара». Но с ней там тоже что-то не получилось, потому что... потому что я слишком много ждал и слишком быстро. Когда ты находишься там, тебе кажется, что всё случится завтра с тобой! Тебе говорят: «О, какой классный материал, чувак! Да! Мы тебе перезвоним!» И ты всё время живёшь в этом ощущении, что завтра — всё, завтра у тебя голливудский блокбастер и завтра ты станешь просто королём мира. Ты находишься где-то на подступах к вершине вселенной, и вот-вот всё случится. И потом ты как-то уезжаешь — и как проснулся. Знаешь, вот ты нашёл во сне какое-то сокровище или научился, как со мной часто бывает, летать во сне и думаешь: «Надо запомнить, как это делается, проснуться и попробовать». Просыпаешься — конечно, ни сокровища нет, летать ты не умеешь. Ровно такие ощущения у меня от Голливуда. Пока ты там, полное ощущение, что сейчас всё произойдёт. Фабрика грёз как она есть. Да. А возвращаешься — всё кончилось. Короче. Финчер. «С кем ты работал?» Я говорю: «С таким-то». [*(англ.) «А, знаю Джона. Тот ещё козёл».] Он говорит: «Oh, I know John. He's a dick»*. Типа, он хуй какой-то. Я такой: «Ну, окей, ладно». «С кем ты ещё работал?» Я говорю: «Я работал с Линдой». [*(англ.) «А, знаю Линду.] [Та ещё сука. (букв. “пизда”)» ] «Oh, I know Linda. She's a cunt»*. То есть «она пизда». И про кого бы я ему ни говорил, он любого человека вот так характеризовал. Я понял, что у него непростая история взаимоотношений с другими голливудскими персонажами. То есть он, видимо, прошёл через некоторое количество конфликтов и остался не всем доволен. Короче, я ему... Такой немножко человекофоб оказался, мизантроп. Мы с ним разговариваем, разговариваем. Я сижу, делаю питч, рассказываю историю «Метро». Он мне задаёт какие-то вопросы. И в конце я понимаю в первый раз для себя, что этот человек не снял ни одной истории про положительного главного героя. А «Метро» — это история про положительного главного героя, который просто немножко недопонял своё предназначение, и поэтому всё у него развалилось и заканчивается катастрофой. но вообще-то это положительный персонаж. А все фильмы Финчера и все истории Финчера — это про зверя внутри, про демона внутри, который тебя раздирает, про человека, который кажется нормальным, но который на самом деле чудовище. Цукерберг тоже? Конечно. Цукерберг тоже. «Карточный домик» тоже. Не говоря о «Чужом», в котором чудовище вылезает изнутри. Это всё про монстра внутри. «Пропавшая девушка», «Gone Girl» — тоже. Девушка оказывается монстром. Все — про монстров. Я это понимаю, я понимаю, что час потрачен зря, больше этой возможности никогда не будет, что я просто мудак и что мне надо было рассказывать про «Будущее», потому что там главный герой — психопат, социопат, мизантроп, который потом преображается каким-то образом. — В смысле питчить другой роман? — Другое надо было вообще рассказывать ему! Он говорит: «Спасибо, до свидания. Мы вам перезвоним». Я стою и понимаю, что величайшая возможность в моей жизни упущена. (музыкальная заставка) — Общие знакомые рассказывали, что у тебя... — У нас есть общие знакомые? ...что у тебя ужасно бомбило из-за кризиса сорокалетия. Меня начало бомбить гораздо раньше. Меня начало бомбить в 28. У меня кризис среднего возраста начался, когда мне было 28. Я почувствовал, что молодость кончается. — Почему? — Я хотел быть вечно молодым.

И потому что я чувствовал, что я недополучил чего-то. И может быть, из-за того, что я слишком въёбывал в молодости и у меня не было такого, что я её прожигал. У меня не было студенческой юности, о которой я мог бы вспомнить. И потому что я чувствовал, что я недополучил чего-то. И может быть, из-за того, что я слишком въёбывал в молодости и у меня не было такого, что я её прожигал. У меня не было студенческой юности, о которой я мог бы вспомнить. Я всё время хуячил, учился, работал, зарабатывал себе на жизнь. Когда я жил в Израиле, мне родители отправляли 200 баксов в месяц — и всё. Всё остальное — учёбу, проживание и еду — я должен был обеспечивать себе сам. Я приехал в другую страну, языка которой я не знал. Я выучил этот язык с нуля. И дальше я должен был себя кормить. [*(англ.) «коридорный, посыльный»] Я работал официантом, я работал в гостиницах беллбоем*. Грузчиком работал, охранником на концертах. Потом я приподнялся, понял, что у меня есть секретное оружие, и стал преподавать иностранные языки. Я завешивал автобусные остановки объявлениями, что я преподаю иностранные языки, и преподавал израильтянам английский, русским — иврит, кому-то французский — вот в таких комбинациях. — Ты знаешь пять. — Пять иностранных. Русский, английский, немецкий, французский, иврит, испанский. У меня не было какой-то такой отвязной студенческой алкоюности. Я думал, что сейчас молодость кончится, а у меня уже началась по серьёзке семейная жизнь — и всё, конец. Я дико из-за этого переживал. Ещё меня всё время плющило и продолжает плющить на тему того, что я недостаточно успел. И это на самом деле очень серьёзный мотиватор. Ну да. Всегда. Как только проходит... Вышел какой-то успешный проект, он состоялся, да? Это даёт тебе облегчение только на какое-то короткое время. Потом ты снова думаешь: «Вот ты сейчас постарел. Появилась седина, какие-то эти...» «Сколько осталось?» Наверно, сейчас, уже половина жизни, когда мне 41, прожита. И не лучшая половина впереди. Надо снова... Это как плыть против течения. Надо плыть вперёд, чтобы просто оставаться на месте. И надо очень энергично плыть, потому что течение будь здоров и оно сносит тебя туда, в никуда, понимаешь? И поэтому 40 лет, конечно... Само сорокалетие я прожил достаточно спокойно. Но 39 лет были очень тяжёлыми, когда я уже начинал думать и представлять себе себя 40-летним. И с 28 до 40 он не заканчивался. И только сейчас, когда я уже окончательно попрощался с молодостью, я понял: «Ладно, похуй. Едем дальше». Ты вообще не говоришь про семью, но в процессе интервью ты сам рассказал, что развёлся. Да-а. Можешь ли ты рассказать почему? — И замешан ли тут кризис среднего возраста? — Конечно, замешан, и я виноват. Я говно. — (Дудь) А-а. — Вот так. Тчк. Вот такая печальная история. Слушай, я не люблю людей, которые из своих беременностей, выкидышей и наряженных детишек делают себе пиар. Я вообще не хочу, чтобы люди говорили про мою личную жизнь, потому что личная жизнь — она, блядь, личная, и чтобы это отвлекало каким-то образом внимание от моей работы. Люди, которые не генерируют контент, типа ведущих, например, — им нужно торговать ебальничком. И они могут себе позволить и вынуждены, больше того, придумывать себе истории с романом с телеведущими или, если с ними происходит что-то драматическое, изображать беременности или ещё что-то. Но меня всегда от этого подташнивало. Я считаю, что не надо никогда, тем более ради мнимой популярности, пихать своих детей, например, в объективы камер. Наоборот, для меня это максимально приватная тема. Да, ты как-то говорил в интервью, что те, кто выкладывает фотки детей в инстаграм, как правило мало проводят с ними времени. Я уверен в этом. Я уверен в этом. Но здесь я зацепился за это, потому что ты так ярко и так болезненно рассказывал про кризис мужского взросления. Нет, я готов отвлечённо говорить о себе, но мне не хотелось бы давать никаких конкретных деталей про то, как я прожил последние 10 лет. Они были, кстати, по большей части счастливыми. Вот. И в любом случае, во всей этой истории была исключительно моя вина. (Дудь) Это же храм строится там? Строится храм, и я вспомнил твою цитату: «Патриарх — разумеется, вряд ли верующий человек, с моей точки зрения». Ну конечно. Чего? (Глуховский усмехается) Нет, ну, секундочку... Не, я всё понимаю: усадьбы, «Мерседесы», вертолёты — вот эта всё роскошь. — Но неверующий? — Ну конечно. Ну как? Ты знаешь, что Русская православная церковь в её нынешнем издании была сформирована при Иосифе Виссарионовиче Министерством государственной безопасности? Её же заново легализовали, потому что нацисты активно упирали на православные чувства на оккупированных территориях и было решено, что борьбу с духовенством и чиновничеством пора заканчивать и нужно иметь свою... (Дудь) Использовать этот источник силы. ...правильную церковь с блэкджеком и всем остальным. (смеётся) И вот, разумеется, при тотальном контроле со стороны МГБ/НКВД/КГБ эта церковь была сформирована. Во Франции есть «правильная» Русская православная церковь, была до последнего времени, по крайней мере, и они, разумеется, к нашей здешней, российской, советской — советской! — православной церкви относятся как, ну, не к сатанинству, но к однозначно кагэбэшной институции, потому что идеология и религия — это вещи очень похожие. Понимаешь в чём дело? Это прошивка, которая устанавливает для тебя какую-то картину мира и требует от тебя, во-первых, безоговорочной веры, а во-вторых, лояльности.

И если ты верен, то лоялен. Если ты веруешь, то веди себя определённым образом, соблюдай это. Когда коммунизма как религия... Потому что в какой-то степени коммунизм — это тоже религия со своими атрибутами: И если ты верен, то лоялен. Если ты веруешь, то веди себя определённым образом, соблюдай это. Когда коммунизма как религия... Потому что в какой-то степени коммунизм — это тоже религия со своими атрибутами: с жертвенными пирамидами в центре Москвы, жреческими собраниями, гимнами, иконами Ленина и Сталина в каждом жреческом кабинете, потому что Компартия — это религиозная институция, это не политическая институция. Когда она обанкротилась, когда люди в это больше верить не смогли, потому что весь советский проект рухнул... — То церковь пришла на смену? — Конечно. Церковь заменила в умах людей, тревожных и ищущих какое-то простое объяснение сложности мира... (щёлкает пальцами) Церковь это объяснение им дала. Поэтому церковь — это инструмент политического контроля. Мы говорим про Церковь с иерархами, с патриархом во главе, мы не затрагиваем веру в Бога — Бог вполне может существовать. — Ты про топ-менеджмент. — Я про топ-менеджмент. Человеческая потребность верить у меня ни сомнений, ни насмешек не вызывает. Человек нуждается в любви, человек нуждается в вере. Так устроен человек. Ему в мире без веры, без опоры очень неуютно и сложно выживать. Но кто эксплуатирует и с какими целями эксплуатирует эти человеческие потребности — это отдельный вопрос. И поэтому патриарх совершенно не должен быть верующим человеком. От него нужны совершенно другие вещи. Он должен быть встроен в политическую систему. Он должен быть лоялен политической власти. Он должен быть хорошим политиком, неплохим финансистом. Он должен быть авторитетным, он должен быть талантливым руководителем. Но к Богу всё это отношения не имеет. И больше того, я думаю, что такие вещи, которые он по работе часто видит, и такие разговоры, которые он по работе часто ведёт, исключают Бога из его картины мира. У-жас! — Ты не веришь в Бога? — Я не исключаю. Я думаю, что Бог приходит к тебе в тот момент, когда твои родители начинают стареть, ты становишься сильнее и умнее их, они слабеют, и тебе нужен кто-то на замену. И в этот момент ты ищешь Бога. (Дудь) Ммм! Бог — это замена твоим родителям. — Если повезло с родителями. — Если повезло с родителями. Бог — это ответ на вопрос бессмысленности жизни в условиях смерти. Если и когда мы победим смерть, у Бога больше не останется вопросов, на которые он может для нас отвечать, и мы перестанем в нём нуждаться. Люди из литературного мира сказали следующее: «Глуховский с самого начала получил большие тиражи и хорошие деньги». «Но не получил премии». «И в этом его боль». — Действительно? — Ну, от этого меня, конечно, сильно плющило, но... Было так. Это было так, потому что... Очень просто. Когда у тебя есть признание живых читателей, тебе очень не хватает признания критиков как людей, которые действительно разбираются в этом. А когда у тебя есть признание критиков, но нет признания читателей, тебе очень хочется тиражей, потому что помимо денег это ещё признание живых людей, читателей, не каких-то снобов, которые это оценят. А мне хотелось признания снобов, признания людей интеллектуально продвинутых, и главное — искушённых и изощрённых, [*(англ.) «ширпотреб»] того, что я делаю нечто, выходящее за уровень масс-маркета*. Но в какой-то момент я решил забить на это хуй. Я подумал: «Нет премии? Ну и в пизду эти ваши премии». Это тоже, конечно, был протест и отрицания. Сейчас у меня отношение к этому максимально ровное. В конце концов, премии... Я побывал в нескольких жюри. Я понял, как принимаются решения. Они принимаются исходя из самых разных соображений. Не только лучшая вещь получает, но и самая правильная вещь. «Этому автору уже дали другую премию, «поэтому несмотря на то, что это самая сильная вещь, мы ему дать не можем». Ты хочешь короновать какого-то неизвестного человека, чтобы твоя премия стала для него путёвкой в жизнь. Есть политика: одному члену жюри нравится одно, другому нравится другое. Они друг с другом спорят, торгуются. — Но главная не коррупция хотя бы? — Нет, коррупции вообще никакой нет. Просто сложная цепочка разных смысловых..? Коррупция там просто отсутствует, потому что не за что бороться. Книжный рынок по большому счёту очень маленький. Люди читают мало, читают пиратку. Супербестселлер в России сейчас — это книга, которая продала 100 тысяч экземпляров в год. Это будет, скорее всего, первая по продаваемости книга. [*(англ.) «номер один»] Number one*. В Америке, например, которую мы считаем нечитающей, цифры совсем другие, в десятки раз больше. У нас это так всё обстоит. Поэтому в этих процессах никакой коррупционной ёмкости нет, но есть много... не путинской- антипутинской политики, а внутривидовой политики пауков в банке. Это было моей болью, это меня направляло, конечно. Мне хотелось не отметочки какой-то. Мне хотелось признания людей, на которых я ориентировался, которые моего уровня или выше моего уровня. [*(англ.) «одобрить, похвалить»] Чтобы они заапрувили* мои литературные экзерсисы.

Но, говоря о 40-летии, главное, что со мной произошло, когда мне исполнилось 40, — на очень многие вещи становится похуй. Но, говоря о 40-летии, главное, что со мной произошло, когда мне исполнилось 40, — на очень многие вещи становится похуй. И ты говоришь: «Ну, пошли в жопу, господи. Нет так нет. Ну и насрать». Ну, то есть ты, ну... (Дудь смеётся) Почему я должен всё время существовать в оглядке на чей-то внешний апрув? Ты уже примерно знаешь к этому возрасту, чего ты стоишь. Ты знаешь свои проблемы, свои недостатки, изъяны, знаешь свои сильные стороны, и, главное, ты понимаешь, что любая внешняя оценка всегда субъективна и люди, которые издают эту оценку тебя, пристрастны и оценивают они тебя... не объективно. Поэтому стоит ли вообще по этому поводу переживать? А чей апрув тебе поймать было бы особенно ценно? Конкретные фамилии. Ну, конкретных фамилий уже нет таких, мне кажется. Ну, если бы Финчер тогда сказал: «Слушай, класс! Давай делать»... — ...это было бы, конечно, приятно. — Ещё? Если меня смотрят члены Шведской королевской академии... Ну нет! — Нобелевка — нет. — (прищёлкивает языком) Привет, ребята! Из людей, говорящих по-русски, чей респект тебе был бы или был..? Наверное, на этапе «Метро» это был бы респект Бориса Стругацкого. Но однажды его спросили в интервью: «Как вы относитесь к книге “Метро”?» — он сказал, что не читал, наверное, это какое-то говно. Ну, он интеллигентный человек и сформулировал это более мягко. Выразил скепсис, что это может быть какая-то достойная вещь, когда ему вкратце пересказали сюжет на какой-то его конференции. Но для меня Стругацкие были совершенно системообразующими авторами, и я на их прозе в подростковом возрасте буквально рос и формировался. Стругацкие, во-первых, — это лучшая фантастика, написанная в Советском Союзе, и, может быть, лучшая фантастика, написанная на русском языке. Это потрясающий путь от преклонения перед коммунистической идеей светлого будущего до тотального в ней разочарования. И главное, чему меня это научило, — это что фантастическим сюжетом можно пользоваться, чтобы критически разбирать проблемы нынешнего общества. При советской власти можно было только через фантастику и через сказки говорить на самые важные политические и социальные проблемы. А читатели всегда это считывали? Поэтому так фанатели? Это были любимые писатели советской интеллигенции. Конечно, читатели считывали все эти подтексты. — То есть это был диалог, понятный обеим сторонам. — Конечно. И цензоры тоже это считывали. Роман «Град обреченный» не был опубликован. Он был написан в 76-ом, по-моему, году и был опубликован только во время Перестройки. — Потому что люди понимали слишком очевидные параллели. — ...что перебрали? Там в центре сюжета Город. Они же из Питера. А питерцы как называют Питер? Петербуржцы как называют Петербург? Извините, пожалуйста. Город. Над которым вечно ставят эксперименты. Это как аллюзия на Советский Союз, где жители являются подопытными в бесконечном бессмысленном эксперименте. (Дудь) Мы всегда этот вопрос подгадываем для какого-то классного вида. В целом, исключая некоторый московский новострой, это подходит. В чём смысл жизни? Слушай, когда я был поменьше, я всё время говорил, что смысл жизни в развитии и саморазвитии. В жизни никакого смысла нет, конечно же. Жизнь бессмысленна. Мы — зверьки, которые случайно, каким-то образом получили сознание и способность выстраивать причинно-следственные связи. Это было наше конкурентное преимущество. У нас не было особенно выдающихся мускулов. Ну, за редкими исключениями. Вот, значит... (смеётся) У нас не было слишком быстрых ног, шерсти, зубов — ничего. Но мы научились чётко выстраивать причинно-следственные связи. И мы стали их иногда выстраивать ошибочно. И мы считаем, что если мы здесь находимся, этому должно быть какое-то объяснение. А мы здесь находимся не как конечный продукт эволюции и не как первое звено, а как одно из многих-многих звеньев. И я в этом, честно говоря, ничего удручающего не вижу. Проблема в том, что мы это осознали, огляделись: «Кто здесь?! Что происходит?! Ёб твою мать!» — и, во-первых, очень много о себе возомнили, а во-вторых, стали искать объяснения там, где, может быть, их искать не стоило. Поэтому к этому надо относиться как к трипу, которым можно наслаждаться, с одной стороны, и пытаться чем-то его наполнить. Не думать, что это какое-то кармическое испытание, которое приведёт тебя к лучшему результату в следующей итерации. Ты сам должен найти смысл для своей жизни. Я для своей жизни нахожу смысл в достижениях и приключениях. ...и саморазвитии. Каждый день должен быть либо каким-то пиздец приключением, либо должны быть какие-то выдающиеся достижения, и ты должен из точки А прийти в точку Б — что-то сделать такое, чего ты раньше не делал, как-то себя испытать, двинуться куда-то дальше по своей стезе. (музыкальная заставка) — Блиц! Я спрашиваю коротко, ты отвечаешь необязательно коротко. — Так, давай. Место в Европе, куда надо ехать человеку, который никогда не был за границей? В первую очередь. Ну, я бы сказал: Лондон. Но можно и в Барсу сгонять.

Что важнее: совесть или талант? Важнее совесть. Но... что ты имеешь в виду? Почему мы выбираем между совестью и талантом? Бывают люди, у которых есть и то, и другое. Бывают люди, у которых нет ни того, ни другого. Что важнее: совесть или талант? Важнее совесть. Но... что ты имеешь в виду? Почему мы выбираем между совестью и талантом? Бывают люди, у которых есть и то, и другое. Бывают люди, у которых нет ни того, ни другого. Я считаю, что... Вот, отвечаю на твой вопрос: талантливые люди, продавшие совесть, находятся в гораздо большем кармическом ответе перед универсумом и согражданами, чем бесталанные люди, душу Сатане продавшие. Именно поэтому у меня к некоторым бывшим друзьям есть вопросы. Россия — это Европа или Азия? Россия — это, безусловно, Европа. Москва — это Европа или Азия? Это микс, разумеется. Мы находимся на границе. Это как когда ты находишься в западных областях Украины, это уже немножко Польша, а немножко всё ещё Россия. А Киев — это больше Россия и гораздо меньше Польша. Но язык украинский, если ты несколько месяцев пожил в Украине, то ты польский чуть-чуть понимаешь. Так же и Россия находится между Азией и Европой, и азиатская управленческая культура, и цивилизационные моменты у нас присутствуют, но всё-таки мы культурно европейцы. И Москва — разумеется, очень европейский город, просто по-азиатски застроенный. (усмехается) Ну, Собянин дрочит на Гонконг, поэтому... Или на что там? ...поэтому мы знаем, что у нас теперь будет принудительная Азия, с камерами и со всей этой историей. Толстой или Достоевский? Это, блядь, ключевой вопрос. Слон или кит — кто переборет? Кто главный русский писатель: Толстой или Достоевский? Это немножко разное. Наверное, мне ближе как человеку со стабильной психикой Толстой. Но как человек со стабильной психикой я не могу не восхищаться психопатическими и невротическими откровениями Достоевского и его истероидностью. Это вещи, которые мне не очень доступны, и я могу себе их только представлять. И поскольку мне это недоступно, у меня нет такого оголённого, зашкуренного нерва, меня не коротит всё время, я не биполярник, поэтому мне кажется, что, наверное, круто, когда ты можешь всё это почувствовать, а не только вообразить. Поэтому я, в принципе, за Толстого, но Достоевским я тоже восхищаюсь. Лужков или Собянин? ...А можно всех посмотреть? (смеётся) Ну почему мы должны..? (оба смеются) Почему мы только между этими двумя должны выбирать? Собянин — это такой немножко... принудительный загон людей в счастье. То есть если... Во-первых, и то, и другое — распил. Начнём с этого. Нравится ли мне больше лужковский бардак или собянинская прилизанная гранитная Москва? Ну, неплохо... Тут, конечно, велик соблазн обосрать всех, но стоит признать, что за исключением пробок, которые он никак не решил, Москва выглядит поприличнее, чем выглядела при Лужкове. Но поскольку лужковская Москва — это Москва моей юности, то я как певец хаоса, вавилона и бардака не могу не восхищаться Лужковым тоже. Отдельная претензия у меня, конечно, по поводу тотальной системы видеонаблюдения и слежки, которая теперь ещё объединена искусственным интеллектом и ищет тебя по соцсетям, по базам угрозыска и по всему подряд. И с QR-кодами. Это, мне кажется, шаг в какую-то антиутопию. Лужков бы вряд ли потянул такую историю. А Собянин, поскольку он поклонник цифровых азиатских государств и тотальной слежки, всё это внедряет нам. А я, как ты помнишь, люблю свободу. Сколько тебе будет в 2036 году? Ой. Так, сейчас у нас 2020-й, мне 41. Плюс 15. Соответственно, мне будет — сколько там? — 56. — Плюс 16. — Плюс 16? Да. Ну, 57. Если дотянем мы с вами все. Сколько тебе было в 1999-ом? Ну, если я 79-го, то, выходит, 20. И финальное: в чём сила? Ха-ха! Эээ... «В чём сила?» Сила, мне кажется, в том, что ты продолжаешь долбить. Вне зависимости от того, получается или нет. Вне зависимости от того, что тебе говорят люди. Ты учишься и продолжаешь делать своё. То есть ты упорством и развитием способен любые горы свернуть, я уверен. В мотивации сила, в уверенности в том, что надо это делать дальше. (музыкальная заставка) — (хлопает в ладоши) Конкурс! — Так. Что ты принёс? Я принёс иллюстрацию, которую мне сделал художник Антон Гречко к роману «Сумерки». «Сумерки» выходил с рядом иллюстраций внутри. Специально он углём всё это делал. Это вот моя книжка «Сумерки». Не про вампиров. Слушай, в 2007 году ты выпустил книжку «Сумерки». Как можно было выпустить книгу с таким названием спустя два года после выхода книги про вампиров и за год до вот этой мегапремьеры? Я начал писать её задолго до этого, в 2005-ом ещё, когда я не знал ни про каких вампиров и книга не имела перевода на русский язык. Она называлась «Twilight», её не было на русском. Я придумал такое название. Про сумеречный мир. Про сумерки сознания, по большому счёту. Когда вот ту книгу этой дамы перевели... (Глуховский) Стефани Майер, да. ...ты расстроился? Я чуть-чуть расстроился, но потом пошла реклама на всех плакатах, и они спёрли шрифт, которым было написано... Тогда никто не знал про Стефани Майер, но знали, что есть книга. Они писали: «Фильм по культовому роману “Сумерки”», но не писали по чьему. И они использовали шрифт, который был у меня на обложке. Поэтому это очень помогло книге. — Серьёзно? — Да. В своё время. Но потом все девочки, которые мечтали максимально приятно расстаться с невинностью, ну, с вампиром... Это же аллюзия на первый половой акт, на лишение девственности, вот этот укус вампира. Со времён Брэма Стокера, кстати, ещё, где вампирский укус — это тоже метафора секса. (Дудь) Так, все девочки? [*(англ.) «короче говоря, в общем»] Anyway*, все девочки уже поняли, что это совсем не те «Сумерки», что у меня про каких-то индейцев майя, про конкистадоров, про апокалипсис, и там нет совершенно ничего похожего на дефлорацию. Представляешь, сколько девчонок ты разочаровал! Да. Но каких-то я и покорил за счёт этого. Которые просто по ошибке купили не ту книгу! В общем, книга выходила с иллюстрациями. И потом как-то раз Антон подарил мне сделанную углём работу, которая была одной из иллюстраций в этой книге. То есть это оригинал, потом вошедший в книгу. Она у меня лежала дома. Это конкистадор, упавший на дно майянского жертвенного колодца, сенота. Эта картина висит у меня в квартире. Квартира частично воспроизводит квартиру главного героя «Сумерек». Там у меня огромное, доставшееся от дедушки, зеркало , которому 200 лет, в золочёной деревянной раме. Главный герой в какой-то момент подходит к этому зеркалу и видит в нём вместо своего отражения конкистадора. Соответственно, вот этот конкистадор, который сидит на дне колодца. Отрываю от сердца и отдаю человеку. Вот этот конкистадор достанется следующему человеку. Мы похожий конкурс делали в выпуске с режиссёром Кантемиром Балаговым. Мы предлагали зрителям рассказать в комментариях про артхаусное кино, которое обязательно нужно посмотреть, — чем оно необычнее, тем лучше — и коротко объяснить, почему его надо посмотреть. То же самое мы предлагаем сделать сейчас, но только с книгой. Классная книга из неклассической литературы с коротким описанием, одно-два предложения, почему нужно её прочитать. Оставлять нужно в закреплённом комментарии, там, где таймкоды. Чем оригинальнее и интереснее будет совет, тем больше шансов на то, что вот эта картина достанется вам. Поэтому вперёд. — Митя, спасибо тебе большое! — Спасибо. (финальная музыка)

Ad Х
Ad Х