🏠

Беслан. Помни / Beslan. Remember (english & español subs)

Это текстовая версия YouTube-видео "Беслан. Помни / Beslan. Remember…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Всем привет! Мы в Северной Осетии, небольшой республике на самом юге России. Пятнадцать лет назад здесь случился самый страшный теракт в нашей истории. Первого сентября прямо во время праздничной линейки террористы захватили школу №1 города Беслан. В заложниках оказалось более тысячи человек. Три дня их удерживали без еды и воды в душном, тесном и обвешанном взрывчаткой спортзале. Когда случился штурм, бо́льшая часть заложников была освобождена, но 334 человека погибли. 186 из них — дети. Про Беслан снято много видео, но это совсем не причина не вспоминать про эту трагедию вновь. Когда изучаешь обстоятельства этого теракта, хочется кричать и плакать от ужаса, злобы, сочувствия и боли. В этом выпуске мы покажем людей, которые продолжают жить нормальной жизнью, как бы сильно по ним этот теракт ни ударил. Мы покажем, что Беслан — это не только кошмар 2004 года, но и очень сильные люди, которые уже полтора десятилетия ведут героическую борьбу за своё здоровье и счастье. Ну и вообще: чем чаще и громче напоминать про Беслан, тем лучше. Вот наша логика: когда-то государство допустило ошибки, которые привели к беде. Теперь государство должно окружить максимальной заботой всех, кто пострадал. И только через эту заботу оно сможет заслужить прощение, а после — и доверие людей. Делает ли государство всё, чтобы его простили? Делает ли государство всё, чтобы ему доверяли? Или кто-то очень стесняется этой темы и делает всё, чтобы никогда и никак её не касаться? Всё это мы и хотели узнать. Всё, что узнали, рассказываем вам. Так-то мы раздельно были, но я когда уже входила в сам спортзал... Там так: маленький коридорчик — и раздевалки. И входя в этот коридорчик, я увидела, что в раздевалке уже стоит мама с Мадиной и Викой. — И ты к ним примкнула просто? — Да. И мы уже все вчетвером зашли в зал. Вам нужно было как-то исхитряться, что-то делать, чтобы маленькие, ну, Мадина в частности, она первоклассницей была, чтобы она спокойно себя вела? Ну, у нас в принципе Мадина спокойная. Она просто там... Первый вечер она беспокоилась, как там будет её собака без неё. Вот это первый вечер её самой большой трагедией было — то, что собачка без неё. — Вот. — А кто? Порода. Порода? Да она дворняжка была. — Маленькая такая. — Вы просто завели, да? Да. У мамы на тот момент была красного цвета голова, каштанового. — Ну у мамы, у моей. — Цвет волос? Покрашенные, да. Цвет волос каштановый. И в какой-то момент я увидел женщину сидящую с такими же волосами. И я подумал на секунду, что это моя мама. И в этот момент я чуть с ума не сошёл просто. Но потом как бы в себя пришёл, думаю: «Нет, это не она». Это был самый жуткий момент для меня. Что ты спросила, Фать? Почему ты на ноге не написал жену? — (Лана) Имя своей жены. — (Фатима) На ноге. Не написал почему? — Да! — Так вышло. Мы с ней договорились. Мы с ней договорились, что если проживём 25 лет вместе, то вместо колец вытатуируем кольца. — (Дудь) Сделаем татуировки. — (Лана) Опачки! Сколько ещё осталось, скажи, до 25? Сколько ещё осталось? Не так много, кстати. (Лана) Сквозное ранение черепа. Задето правое полушарие головного мозга. У неё лобная часть была просто вот эта вот кожа. — То есть там не было кости? — У нас кости практически не было. Нет. Нам же и поставили титановую пластину, конструкцию такую. Меня сразу предупредили: «Вы знаете», — говорят, — «вы если сядете в самолёт... Вы представляете, какое это давление будет?» Кости нету. Всё бултыхается. На что я им ответила: «Вы знаете... А какая разница? В воздухе её не станет или на земле. Может, есть шанс, что мы её довезём. Вдруг это произойдёт. Это будет чудо, если мы её довезём, да». Мы прикрывали. У нас была кепочка. И даже эта кепочка стала давить. Вот когда мы поднялись уже, то, видимо, давление поднимается, у неё всё это вот так выворачивается. Собирается. Я держу, чтобы не обращали внимание на нас. Кепочка врезается. Но мы доехали. Да, это такой момент был. О чём только... Я не знаю даже, о чём я думала. Просто я... потом как-то подумала про себя: «Может, не надо было её везти? Вдруг я её не довезу?» Но ничего. Мы доехали, довезли её. Ну вот собрали ей череп. Чему она была очень рада. Говорит: «Вы представляете, какой у меня красивый лоб теперь будет?» И вот она всё время... Это первые её слова были. Её спрашивают: «Fatima, wie geht's?» Она так говорит: «А что мне сказать?» Я говорю: «Говори: лучше всех!» И вот это у неё такая дежурная фраза. «Фатя, как твои дела?» «Лучше всех, посмо́трите!» Стас Бокоев. — Он из параллельного класса? — Ага. Мы когда сидели в спортзале, вот третий день, Стас сидел за мной. А я всегда... Из-за того, что мама работает медсестрой, я знала, что у Стаса есть проблемы со здоровьем. И вот ты сидишь. Третий день. И было очень тяжко сидеть. Хотелось прилечь. Но места же нету. Я смотрю: передо мной сидит ребёнок, справа от меня сидела тогда наша библиотекарша, уже пожилая женщина. Справа то ли Мадинка, то ли Вика сидели. И сзади Стас. И я в какой-то момент уже просто набираюсь наглости и прошу — я говорю: «Стас, пожалуйста, можно я на тебе полежу?» Почему-то мне казалось, что он скажет нет. Он сказал: «Давай. Только недолго».

И вот я тогда легла на эти, не знаю, пять или десять минут. И прямо полегчало! Но потом совесть не разрешила дольше спать... лежать, и я вот села. И вот я тогда легла на эти, не знаю, пять или десять минут. И прямо полегчало! Но потом совесть не разрешила дольше спать... лежать, и я вот села. А почему? Потому что просто тяжело всем, да? Даже если..? Уже тяжело было всё. — Даже если просто на тебе... — Уже и без воды... Да. Уже даже от одежды было тяжко. Вот. И вот это... Ты удивилась, чем он стал заниматься? Да. Мне стихи его нравятся. Интересные. (Стас) Это Боб. Да, мне нравятся определённые его песни и тот посыл, который он привнёс в наш мир. А какой посыл он привнёс в наш мир? Любовь. Мир. Добро. Твой первый альбом — это рэгги и околорэгги. Это музло, на котором ты рос. Я правильно понимаю? (Стас) Музыка, на которой я рос, — на майке как раз. — (Дудь) О! — (Стас) Да! И даже книга вон там. Мне прислали её из Англии, большую. Папа привил мне это с шести лет. Я даже помню эту историю. Он принёс новый магнитофон. Он часто бывал в разъездах. Принёс магнитофон Sony. Если помнишь, они такие вот, с разноцветными движениями. Кассет много принёс. И там: Deep Purple, Uriah Heep,Pink Floyd, Led Zeppelin... Я взял эту зелёную кассету. Как сейчас помню. Четыре чувака в таких длинных этих. Поставил её. Начала играть Stairway to Heaven. Я начал слушать... Смотри: сразу мурашки по коже пошли. Это правда. Чистая правда, да! Я её включил, и меня прямо прибило на соло Джимми Пейджа. Я папе говорю: «Это чё?» И он сказал: «Это навсегда». И так и вышло. — «Это навсегда»? — Да. Он сказал: «Это навсегда». Я просто помню, что когда я тоже вернулась в Беслан, она была тогда самой тяжёлой. У неё то ли какие-то осложнения случились, то ли что, и ей опять было тяжко. Это первые мои воспоминания о Фатьке. Эти фотки её в реанимации. А потом помню, как мы с ней познакомились. Когда вот... Ну, может, и у тебя такое было, да? Что ты не ожидаешь от неё, что она вот такая. Заходит Фатя к тебе домой и начинает сразу же всех подкалывать. «О, ты толстый! А ты чё здесь сидишь?» — «А ты чё это..?» — Про тебя? Да! Вот её... Она подходит: «Диана, вставай! Диана, ну пошли! Диана!» Вот это её. И это всё так мило, всё до́бро. С ней прикольно общаться. — Это мы ездили на Байкал. — Да? Что это? — Знаешь, что такое Байкал? — Нет. Это озеро такое в Сибири. — Это ты там! — Это я, да, да. — Это озеро в Сибири. — А. И мы туда ездили всей нашей компанией. Очень красивое. — Я всегда мечтал там побывать. — Очень красиво. Но очень холодное. Очень холодное. И там комары вот такие! Вот такие там комары?! — Да. — Вот такие комары! Даже его чуть не сожрали. — Его чуть не сожрали? — Потому что он самый кругленький из нас и самый вкусный. Это были не комары. Это были муравьи. С крыльями. — Серьёзно? — Вот такие были..! Вот такие огромные муравьи! Для меня это новость, да. Поэтому... — Так, давай что-нибудь... — Прикольное у тебя обручальное кольцо. Да! А ты знаешь, что один из нас тоже сейчас выбирает обручальное кольцо? — Вот он. Он. — Да! Вот он выбирает обручальное кольцо. Юра, что это ты показал? — Я? — Да. — Это «коза». — «Коза»? «Коза» — это когда на рок-концертах... — Рок-н-ролл не слышала никогда? — Да, слышала. — Слышала? — Да. Ну вот на рок-концертах люди... Это их условный знак. Я забыла просто: как его зовут? — Серёга. — Серёга. Серёга, ты тоже будешь уже скоро жениться? Он уже скоро будет жениться. Как ты думаешь, он рад этому? Конечно. Смотри на его лицо. Смотри на его лицо. Это была первая кома у неё, сразу после травмы. Потом к первой годовщине у нас был гнойный менингоэнцефалит. Тяжёлая форма. Девочка была в коме. Она вернулась к жизни... ну вот просто овощ. После этой комы она... В общем, мы заново учились... Вот бывает новорожденный ребёнок. Мы с соски начинали. Жевать, глотать. В каком возрасте это, получается? — Это десять лет. — Десять лет? — Да. Мы её держали. Мы её... Ну, держали, кормили. Кормить мы тоже не кормили. Это всё через зонд.Это была очень долгая, очень страшная картина. Было очень страшно. Даже вспоминать не хочется. (Лана) Вот так постепенно мы начали возвращаться к жизни. Сколько раз вы были в Беслане за эти 15 лет? Было несколько лет, когда я летала в Беслан каждые две недели. У нас там был корпункт, и я там жила, в общем. В какой-то момент я посчитала, сколько я там провела времени как такового. Получилось больше двух лет. Беслан... По своей протяжённости, бесланское расследование — самое долгое расследование Новой газеты. Почему? Понимаете... Ну потому что это самая страшная трагедия, которая случилась в России. Её нельзя было вот так просто оставить. Я не могла. Я приехала больная оттуда. И когда Муратов сказал, что мы возвращаемся и что мы устраиваем корпункт... В этом корпункте были все журналисты Новой газеты. Даже отдел культуры, даже отдел спорта — все туда ездили. И все привозили информацию. Все работали на то, чтобы... Вот мы шли в этом чёрном туннеле. Мы ничего не знали. Была только версия власти, которая нам изначально казалась странной. И мы ей изначально не доверяли, потому что уже было понятно: про какие-то принципиальные моменты власть врала. Ничего ещё не зная, но не доверяя этой официальной версии, мы потихонечку шли по этому туннелю к свету и, как пазл, выстраивали по кирпичикам всю эту картину, пока не выстроили её до такой степени, что теперь мы в общем понимаем, что произошло в Беслане, что предшествовало Беслану и что было после Беслана. — Организатор этого теракта — Шамиль Басаев. — Да. Зачем ему это было нужно? Басаеву нужен был осетино- ингушский конфликт. В 92 году у нас республика Осетия и республика Ингушетия были, на самом деле, в ситуации военных действий между собой.

Очень сложный конфликт с большими жертвами. До сих пор совершенно не изученный, не разобранный, до сих пор очень кровоточащий. Басаев хотел его реанимировать, Очень сложный конфликт с большими жертвами. До сих пор совершенно не изученный, не разобранный, до сих пор очень кровоточащий. Басаев хотел его реанимировать, для того чтобы была нестабильность. — Ещё один очаг неспокойствия. — Совершенно верно. Да. А вот каким образом ему в голову пришла эта мысль, вот здесь на самом деле нужно спрашивать спецслужбы Северной Осетии. В первую очередь, УБОП Северной Осетии, который заслал в отряд Басаева агента, Ходова, жителя Осетии. Басаев его перевербовал. Ходова использовали, для того чтобы выманить банду Басаева и взять. Но игры с террористом, в такие вещи, в агентурные игры, они привели к тому, что Басаев всех переиграл. — И в итоге Ходов был в школе. — Да. И заложники говорят про него как про одного из самых жестоких террористов. Да. Он осетин. Он там был. Сколько в общей сложности вы провели в Беслане за эти 15 лет? Десятки раз. Я каждый год бывала. Ну, до 2010-го, наверно, я бывала каждый год где-то по три раза. В 2005-ом я вообще очень много времени там провела. Мне кажется, я даже оттуда почти не вылезала. А потом после 2010-го уже поменьше, да, ездила. Как террористы смогли туда проехать? Как гружёная фура с террористами могла там оказаться никем не замеченная? Мы когда ехали 1 сентября из Минеральных вод в Беслан, мои друзья, фотокорреспонденты, они наняли ГАЗель. Большую. Ну, большую машину. И мы на ней проехали от Минеральных вод до Беслана через несколько постов. На посту, который между Кабардино-Балкарией и Северной Осетией, нас... Там была большая пробка. Большая очередь. И к нам подошёл парень, который сказал, что за 200 рублей мы можем проехать без очереди. Мы заплатили ему эти 200 рублей. И он провёл... сопроводил нашу машину через пост. У нашего водителя записали... фамилию, он отдал документы. А у нас даже не проверили паспорта и не проверили рюкзаки. То есть даже не заглянули в машину. Там могло быть всё что угодно. Ну в общем, такая картина на этом посту, во всяком случае, со мной происходила довольно часто, когда я там проезжала после. То есть, это такое место, где за проезд брали деньги. Все про это знали. И в Беслане все про это знали. То есть этот вопрос: «Как они прошли?» — когда он задавался в Беслане людьми, он задавался не со знаком вопроса, а с восклицательным знаком, потому что люди были возмущены тем, что... Ну, этой коррупцией на дорогах. Тем, что можно вот так проехать. Но тут надо уточнить, что всё-таки по официальной версии, этот автомобиль проехал не через блокпосты, а просёлочными дорогами от Пседаха до Беслана. Но опять же, когда проводили следственный эксперимент и женщины, Матери Беслана, проехали там... Вернее, они там не смогли проехать. Они сказали, что там настолько ужасная дорога, что их автомобиль не проехал. — А уж что говорить про... — ГАЗ. Да. Большой грузовик с более чем 30 людьми, гружённый оружием. Это вообще довольно странно. То есть, ну, как бы, если мы не будем говорить про официальную версию, то можно предположить всё что угодно. Что они могли проехать и по какой-то обычной дороге. Тем более что заложники вспоминали потом, что один из террористов говорил им: «Вы даже не представляете, как мы прошли». А второй говорил: «Вас просто продали, потому что... За $20 000 мы проехали». Вот такие вещи потом рассказывали заложники в суде. Это вполне может быть классической иллюстрацией «эту страну погубит коррупция». Да. Абсолютно. Правда ли, что военные Ингушетии и Северной Осетии были в курсе, что 1 сентября может случиться нечто? У них были агентурные сводки, что может случиться теракт. Вот ровно про это самое. Эти агентурные сводки приходили в Беслан тому же начальнику... исполняющему обязанности начальника УБОПа Сохиеву и в МВД Осетии. В 5 часов утра было сообщение из Чечни о том, что готовится захват школы именно в Беслане. Были другие спецсообщения о том, что в самой Осетии видели чеченцев подозрительных, которые говорили: «Детей жалко. Они ни в чём не виноваты. Но что делать?» — До теракта? — До теракта. Всё было. И всё это есть. И мы все эти вопросы ставили: почему? Их ставили и заложники, и родственники заложников в суде: почему все эти вопросы остались неотвеченными? Это вопрос к следствию. Наведём фокус ещё раз. В 5 утра МВД по Северной Осетии, 1 сентября в 5 утра, получает сообщение, что... Задержан некий гражданин Арсамиков, по информации которого 1 сентября в Беслане планируют захват школы. Даже усиления не было. Насколько я понимаю, единственный сотрудник полиции, — Женщина. Фатима. — ...который был там, женщина, она была без оружия? Она была без оружия. Да. Как террористы смогли из Ингушетии доехать до Северной Осетии? На самом деле, и это говорили заложники на суде, и родственники, жители Беслана: часть террористов... Во-первых, то, как они описывали сам захват и количество террористов, — их было минимум в два раза больше. По описаниям и перекрёстным описаниям, из всех этих показаний сложилась картинка, что террористов было больше — было больше женщин, было больше мужчин, были разные группы. И их видели в Беслане до теракта: и на рынке, и в школе, и... А потом давали показания, настойчиво давали показания, жители Беслана. Власть их не услышала и не проверяла. Террористы были уже в Беслане за несколько дней до теракта.

С чего начался день? С того, что я встала раньше всех, потому что нужно было поехать купить букет Мадине, которая тогда в первый класс шла. — И мы с папой... — Мадина — твоя сестра, которая сейчас за стенкой. — Да. С чего начался день? С того, что я встала раньше всех, потому что нужно было поехать купить букет Мадине, которая тогда в первый класс шла. — И мы с папой... — Мадина — твоя сестра, которая сейчас за стенкой. — Да. И вот: встали пораньше, но естественно, не раньше мамы с папой. Но из девочек. У нас ещё одна сестра, Вика. Вот втроём. И вот... поехала покупать букет. Так? Купила, и вы втроём... Купила. Мы втроём, все три девочки, мама... Она и Мадину вела в первый класс, и она работает в школе. В первой школе. Медсестрой. И мы вчетвером поехали... пошли на учёбу. И ещё с нами была соседка, девочка. Мы её попросили, чтобы она засняла всё это. То есть она взрослая и просто ради нас пошла туда, в школу, чтобы снять Мадинин первый звонок. И вот камера, на которую террористы потом взяли и снимали всё это, — это была наша камера. Да, в органах есть видео это, где начало: мы выходим из дома... Просто вот всей семьёй выходим из дома. По-моему, даже в школе есть, немножко что-то поснимали. Дальше всё обрывается. Там «Время веселья» тоже вставила эта девочка. Ну эта девочка поставила просто: «Время веселья». Первый звонок. Мы на праздник шли. Я помню, мы накануне выбирали с мамой пиджак, все дела. На тот момент очень, ну... Не знаю почему, я очень сильно хотел попасть в школу. Мы должны были с мамой выйти, но она задержалась. Я говорю: «Так, я сам пошёл». Мы вышли с друзьями. Именно в этот день я, прямо как сейчас помню, пипец как хотел попасть в школу, увидел одноклассников, ну то есть... Какие-то темы обсудить. Я стоял лицом к парадному входу школы. Вообще в... Вот откуда ты заходил, вероятнее всего. Я стоял лицом туда и смотрю: бегут какие-то люди в масках и стреляют в воздух. И честно говоря, не сразу сообразил, пока они максимально не приблизились. Ну в смысле, не сообразил, чё это. Я до последнего момента не понимал, что происходит. Потому что, ну, люди... Знаешь, это так удивительно, что... как человек начинает слушаться в такие моменты. Не себя, а того, что тебя подгоняет. Притом, я не могу сказать, что я очень сильно в этот момент испугался. Ну, страх был, но такое ощущение было, что мне надо туда бежать просто. Понимаешь, эти люди стреляют в воздух, говорят: «Все внутрь! Все внутрь!» То есть происходит какая-то суета, и разом огромное количество людей загоняют в школу, моментально. Фатима туда пошла не одна. Она пошла со своей сестрой и со всеми со двора. Мама не повела её в школу? Мама не повела. Мама их проводила. Она спустилась во двор, проводила их, потому что их тут очень много было. Она должна была просто покормить Георика. — Ему было шесть месяцев. — Да. И пойти навстречу, потому что они должны были пойти в парк, пофотографироваться, погулять. И вот так она не дошла до школы. Она осталась с Жоркой. — Две сестры родные пошли в школу... — Да, две родные сестры пошли в школу. Сидели вместе. Она рассказывала: «Мы сидели вместе. Рядом с нами сидела женщина, которая нас опекала». В том плане, что она говорит: «Она мне всё время говорила: «“Сними свои туфельки. Они у тебя новые. Можно, мы будем..? Вот вы будете туда ходить, будете писать, а мы все будем пить эту мочу?”» Она говорит: «Я больше никого не помню. Потому что мне было настолько страшно, что я плакала. И младшая сестра мне сказала: “Фать, давай усни. Я буду тебя держать, а ты спи, а то ты кричишь, и нас могут убить”». Вот это она всегда вспоминает. Она говорит: «Вы знаете, я, наверное, всё время спала от страха. Я не знаю». (Дудь) К тому, чтобы минировать, они привлекали в том числе старшеклассников. Да, конечно. Меня тоже привлекли. То есть тех, кто по их мнению физически... Потому что, я помню, как держал в руках эту тему. То есть это была... Это была двух... «Кока-Кола» 2,5 литра, которая большая, да? Вот она порезана по центру. Короче, две нижние части бутылки пластмассовой, полторашки, они были друг в друга всунуты так, внутри — поражающий элемент, взрывчатка, и обмотана скотчем. То есть ты всё видел, короче. Я там видел, чё там как. — Вот. — Шурупы, гайки, подшипники? Ну да, вот металлические элементы, гвозди, вот это всё. Помню, что они вывели мужчин, которые, как мне кажется, по их мнению, могли оказать им какое-то сопротивление. Они их вывели и сразу расстреляли. Среди них, по-моему, был наш трудовик. Я помню... Они в коридоре прямо лежали. Ничем не накрытые. Вот так они лежали. Нас вывели. Вот тогда я увидел просто первые трупы. Убийство — нет. Что вы ели? Что вы пили? Первое время — воду. Её кто-то выставлял? Ну да. Они первое время могли принести поставить ведро. Потом уже просто отрывали материю... Когда нас уже не выпускали в туалет, мы мочились, соответственно, в бутылку. Ты отрываешь марлю. — Кусок одежды? — Кладёшь... Ну, одежду, да. Отрываешь, кладёшь её на горлышко и пьёшь. Потом... — Пьёшь собственную мочу? — Да. Ну и не факт, что собственную. И потом, я помню, даже лепестки роз хавал.

Кактус. Мне кто-то дал такой, этот... Маленький каланхоэ. Знаешь? Это... Оно похоже на кактус. Кактус. Мне кто-то дал такой, этот... Маленький каланхоэ. Знаешь? Это... Оно похоже на кактус. Каланхоэ — с такими острыми зубчиками сбоку. По-моему, для глаз ещё... или от конъюнктивита? Чё-то такое. Вот её я поел. Но в основном что-то, что могло дать какую-то жидкость. Это цветы, там, лепестки роз, школьные которые приносили, ещё что-то. Нам разрешали пить воду. Нам разрешали выходить в туалет первое время. Ровно до тех... до тех пор, пока по телевидению не передали, что в школе 300 человек. И тогда Ходов залетел с криками: «Если они думают, что вас здесь 300 человек, то мы сделаем так, что вас будет 300 человек». Нам запретили выходить в туалет и перестали разрешать пить воду. Враньё штаба про количество заложников — ...реально разозлило... — Не знаю, штаба или кого. Просто то, что это СМИ передали, да. Это их разозлило. Это их ожесточило. Как я сейчас понимаю это, изначально, буквально в течение двух часов после захвата заложников, в Кремле, в Москве, знали о количестве заложников. Они знали и понимали, что если страна узнает, что там более тысячи человек, и большинство из них дети, то реакция на эту трагедию будет совершенно определённая: люди будут на позиции: делать всё, чтобы спасти детей. В том числе — вести переговоры с террористами. Это единственный способ спасти заложников. И тогда, и сейчас, когда мы изучаем этот вопрос, я не понимал, в чём важность того, что от страны скрывали точное количество заложников. В чём важность? Не понимали масштаб трагедии. Я когда — мы второго сентября... Через два часа как я приехала в Беслан, в котором никогда не была, пообщавшись с родственниками заложников, которые уже полтора дня собирали списки и требовали от власти, от журналистов, которые там были, в первую очередь, официальных каналов, дать информацию, что там больше 700-800 заложников. Уже со списками ходили. Понимали, что идёт просто намеренная дезинформация о количестве заложников. 120 человек. Потом было 354. И вот на этой цифре власть остановилась. На этот час в этих списках 354 человека. (Ж. голос) Не может быть такого! (Женщина 1) Сколько, говорит? (Женщина 2) Сколько, он говорит? (Женщина 3) Триста человек. (Ж. голос) Какие «триста»?! У вас совесть есть?! (Женщина 1) А для чего, главное? (Женщина 2, срывающимся криком) Очки протри! (Женщина 1) Да ну какое «триста человек», когда там тысяча? (Женщина 2, срывающимся криком) А вчера «130» говорили! (Женщина 1) Там детей минимум 800, детей. (Женщина 1) Это беспрецедентный случай! Такого захвата детей ещё не было! (Женщина 3) Громче говорите, чтоб эти тоже... (Женщина 4) А кто в этом признается? (Женщина 1) Это совсем другой резонанс: тысяча детей там или триста детей! (Женщина 2) 350 не может быть. (Женщина 2) Мы лучше знаем. (М. голос 1) Так, женщина, уйдите отсюда. (М. голос 2) Можно вас попросить? (М. голос) Камеры там... Почему? Потому что 354 человека в заложниках и 1200 при условиях, когда невозможен штурм без потерь, — это совершенно разные ситуации. И про то, что невозможен штурм без жертв, об этом говорил начальник Центра специального назначения, генерал ФСБ Тихонов. Он говорил: «Мы обследовали школу. Школа старая. Никаких подвалов, никаких коммуникаций. Газ пустить невозможно». Они привезли туда газ. — Как по аналогии с... — С Норд-Остом. Да, захватом заложников в Норд-Осте, когда они всё-таки пустили газ. Ничего невозможно, то есть, только штурм. Это значит: гибнут заложники, гибнет большое количество спецназа. При этой ситуации вариант был только один. Переговоры. Чтобы спасти детей. Но вот... Страна не знала, сколько там детей. Она узнала это после штурма. Когда люди понесли гробы и хоронили, хоронили, неделю после Беслана хоронили, вот тогда она узнала о том, что там случилось. Нурпаши Кулаев, единственный выживший террорист, сказал, что за каждого из тех четверых высоких чиновников, которых звали террористы, по 150 детей бы отпускали. Да. А есть какие-то подтверждения, что это была бы не разводка? Что зашёл бы Дзасохов, его бы просто захватили или убили, а детей бы никто не отдал. Они звали на переговоры четверых человек: Дзасохова, Зязикова, Аслаханова и Рошаля. — (Дудь) Или Рушайло. Неизвестно. — (Сусанна) Или Рушайло, неизвестно. Но мы... Рошаль приехал и готов был идти. Мы думаем, что это был Рошаль, потому что они это связывали с Норд-Остом. Я верю в то, что Нурпаши Кулаев говорил правду, потому что когда мы ему говорили: «Почему ты не взял автомат?» — Рита Седакова ему говорила: «Взял бы автомат и начал стрелять в своих же, если тебе было жалко этих детей, и ты бы был героем», — на что он ответил: «А почему ваши четверо не захотели быть героями? Пришли бы, и они... Я слышал, я знал, что они за каждого из них собирались отпускать по 150 детей». Это 600 человек бы вышли. Шепель стал говорить: «Это неправда. Сейчас Нурпаши Кулаев может говорить что угодно». На что наши женщины в процессе говорили: «Значит, в какие-то показания Кулаева мы можем верить, а в какие-то показания мы не должны верить?» А верят в то, что они на ГАЗе приехали? Верят в то, что они приехали... Он подтверждал, что они приехали на ГАЗ-66. Дорогу показал, по которой они ехали. Значит, в это мы можем верить, а в то, что он говорит о том, что за четверых собирались отпускать детей, — мы в это не должны верить? Вы понимаете? Опять-таки, должно было быть расследование, и всё должно было быть расследовано так как надо.

У вас были там двое детей? Моих, да. Это сын и дочь. Младший сын и дочь. Из четверых, младшая дочка и младший сын. У вас были там двое детей? Моих, да. Это сын и дочь. Младший сын и дочь. Из четверых, младшая дочка и младший сын. Чем вы занимались все эти три дня? Как вы жили эти три дня? Ну... Вместе со всеми, кто там пытался разобраться в том, что происходит. Я был в администрации, в которой я сам проработал 8 лет когда-то. В этом здании. Там располагался штаб. Туда приехали спецназовцы. И я, как человек, который сам учился в этой школе 10 лет, ответил на их вопросы насчёт того, есть ли там подвалы, подземные ходы или нет, а потом мы только обслуживали их. Пытались помочь им, когда началась в первую же ночь страшная гроза, и эти уроды позвонили и сказали, что «если выключится свет более чем на пять минут, мы начнём расстреливать по 50 детей». Мне пришлось, допустим, за эти пять минут организовать автономное питание, резервное и так далее. То есть всё, что необходимо было делать для того, чтобы всё завершилось благополучно, мы делали. В сам штаб вы входили? Нет, членом штаба я не был. (Мамсуров) Боевики передали — был там на переговорщике, сидел у нас парень по имени Виталий — о том, что они требуют, чтобы я в течение пяти минут к ним пришёл. Вот... Я тогда сказал своему товарищу по имени Сергей... Говорю: «У меня там мать...» Отец к тому времени умер. Мать дома сидит ждёт. Я говорю: «Сергей, я тебя прошу. Я пойду. Если грохнут только меня, а дети останутся, то матери сначала сообщите, что дети живы. А потом скажете, что меня нет. А если всё кончится, тогда поступайте как хотите». Оставшиеся 2-3 минуты я потратил на то, чтобы... Мне они казались крупными специалистами во всём. Я их спросил: как себя вести с террористами, чтоб максимально... может, выторговать человек 50 и так далее вместо себя. Пока они мне это объясняли, этому же Виталию позвонили, сказали: нет, идёт Аушев, а его — потом посмотрим. И это отменили. В эту секунду я уже считал, думал, как я с этими уродами буду разговаривать, как мне в них не вцепиться, не испортить всё — или наоборот. Вот это то, что во мне кипело. А так, конечно был полный мандраж, стыд, страх, желание ворваться в эту школу. Вся эта каша, всё это. А почему ВАС хотели позвать? — Ну я не знаю... — Потому что ваши дети и потому что вы крупный чиновник? Да, они уже узнали, что там мои дети. Но в итоге из этих четверых, как я понимаю, пошёл на переговоры только Рошаль? — Ну, непосредственно физически подошёл к школе. — Я бы сказала: «пустили». — «Пустили»? — Да, потому что Зязиков спрятался. Аслаханов приехал поздно уже. Он приехал в пятницу в пять часов вечера. — Пятница — это... 3 сентября? — Да, это 3 сентября, да. Вот. Дзасохов хотел идти. И более того, члены осетинского парламента готовы были обменяться на заложников. Паньков, это тогда заместитель министра МВД, сказал, что если он пойдёт к школе или сделает что-то подобного рода, его арестуют. Для чего они их звали на переговоры? Есть — это миф или нет, — что один из этих четверых заходит — «150 человек выпускаем сразу». Так говорили заложники на суде. Что террористы были готовы отпустить заложников. Вы понимаете, когда зовут к себе людей, это значит, что по крайней мере, хотят им что-то сказать. Когда туда 2 сентября зашёл Аушев, который вместо Зязиков, испугавшегося, заболевшего, исчезнувшего... — Он, чё, реально испугался? — Да, он реально испугался. — Ну так не может быть! Может быть. Может быть. Вы Зязикова не знаете. Милый человек. Но не смелый. (Елена) Вот... — (Дудь) Вместо него пошёл Аушев? — (Елена) Вместо него пошёл. Никто в него стрелять не стал. Зязиков просто боялся, что застрелят. Возможно, его опасения... То есть это всегда выбор. Это философский вопрос на самом деле: нужно ли идти на такие требования, на уступки террористам? Именно политические. То есть это: независимость Чечни, прекращение военных действий и прочее. Это вообще малореалистичные вещи на самом деле. Вот. С этой стороны, да, это философский вопрос, вопрос, который стоит перед властью. И очень сложно, на самом деле, ответить: правильно или неправильно, нужно или не нужно? Но когда речь идёт о конкретной ситуации, когда ты можешь выиграть время, когда можешь спасти хоть кого-то и вообще — вот тогда надо говорить постоянно. Это процесс... Это наука, на самом деле. Ну, меня мой близкий, очень близкий... Ну, я его называю братом. Агаев Ваха, он депутат Госдумы. Он начал меня искать. И сказал: «Нужен срочно. Ты где?» Я был немножко за городом. Я приехал, он приехал ко мне домой и сказал, что меня ищет Шойгу. Потом на его телефон Шойгу позвонил. Он попросил его найти меня, зная наши близкие отношения. На его телефон Шойгу позвонил. Я с ним переговорил. Он спросил: мог бы я вылететь в Беслан? Я сказал: мог бы. Мне утром сказали, на каком борту я полечу. Я утром 2 сентября вылетел в Беслан. Я пришёл в штаб и сказал, что я прилетел. Там уже находился, когда я был президентом, министр внутренних дел республики Ингушетия, Хамзат Гуцериев со своим младшим братом, Михаилом Гуцериевым. Они уже были там. Я начал узнавать обстановку.

Понятно было, что захватили школу. Я начал узнавать обстановку. И я штабу, который находился в Беслане, сказал: «Пожалуйста. Я прибыл. Что я должен делать?» Понятно было, что захватили школу. Я начал узнавать обстановку. И я штабу, который находился в Беслане, сказал: «Пожалуйста. Я прибыл. Что я должен делать?» Там конечно было очень много вопросов, которые задавали все. Во-первых, по количеству захваченных. Говорили, что 356. Потом, никто в штабе не знал, какие требования. Ну понятно было. Потом, они требовали, чтобы... Я так понял, почему меня пригласили: потому что они требовали, чтобы зашёл или Дзасохов, президент Северной Осетии, или Зязиков, президент Ингушетии, или Рошаль. — Ну вы знаете, этот детский врач. — Да. Но, видно, они все трое не заходили. Им надо было, чтобы кто-то зашёл. И, видно, вспомнили про меня. Ну я и полетел. Я сказал: хорошо. Михаил Гуцериев, у него была... Как-то он, не знаю, вошёл в связь с, он назывался, пресс-секретарём отряда боевиков, который захватил, — у них был пресс-секретарь свой! — захватил эту школу. И у него была с ним связь. Ну и этот... Я говорю: «Соедини меня с ним». Он меня соединил. Я говорю: так и так, я такой-то такой-то. «Хотел бы зайти в школу». Он мне сказал: «Подождите». Я ждал где-то час. Потом он опять вышел на связь и сказал: «Хорошо. Заходите». И мне сказали маршрут, как я должен зайти. И я пошёл. (Дудь) Вас инструктировали..? (Аушев) Нет. — ...перед тем как идти? — Нет. Подождите. Никто из штаба не говорил? А насчёт чего они должны были меня инструктировать? Вы идёте в школу, где больше тысячи заложников. Ну какая-то стратегия же есть у штаба? Ну а какая стратегия? У штаба должна быть одна стратегия: что они хотят? Я так понял. Меня никто не инструктировал. Стратегия — УЗНАТЬ, что они хотят? Узнать, что они хотят. Какие требования. Я сказал, что, да, я готов войти. Меня встречали трое в масках. Начали натягивать на меня этот, как его... Мешок. Я сказал: нет. «Я не надену мешок». Вышла перепалка. Я говорю: «Не надену». «Или вы меня... или я...» И так далее. Ну они тогда надели на меня этот. Говорят: хорошо. Надели на меня такое... Ну, бывает, когда операцию делают. Такое. Ну такая накидка, чтобы не видно... Понятно: они, наверно, думали, что у меня камера стоит. Ну такая. Я говорю: «Хорошо. Это — надевай». Ну и всё, я зашёл в школу. Когда я зашёл в школу, ко мне вышел этот — ну как он назывался? — командир этого отряда. Я не знаю, кто он был. Ну, по крайней мере... И всё время кто-то снимал. Ходила камера всех снимала. Потом вышла директор школы. И она, директор школы, пожилая женщина, говорит: «Руслан Султанович! Нас здесь не 356. Здесь 1200 заложников». Этот тоже подошёл, говорит: «Чё они обманывают? Здесь не 350, а больше 1200». — Их это злило. Я правильно понимаю? — Да. (Директор) У меня просьба такая ко всем вам, ребята: ради Бога, ради Христа, ни одного ребёнка моего, пожалуйста, не обидьте. (Хучбаров) От нас ничего не зависит. Это зависит от Путина. От вашего президента. — (Директор) Ну, к Путину я конечно не смогу попасть. — (Хучбаров) Да я понимаю. Руслан Аушев — герой? Я думаю, да. Руслан Аушев пользуется большим уважением у себя на родине, в Ингушетии, и в Чечне тоже, потому что во время конфликтов в Чечне Ингушетия всегда давала кров, убежище чеченским беженцам. Ему за это благодарны многие чеченцы и ингуши. Второй аспект — это то, что у вайнахских народов очень развиты родственные связи. Даже если эти люди в разных, скажем так, политических лагерях и даже если они враги, у них всё равно есть некоторое такое друг к другу, я не знаю, уважение, может быть. Потому что они знают, условно говоря, кем был его дед, прадед и так далее. То есть какие-то вещи, они нам непонятны, но там всё это очень важно. Я думаю, что эти два фактора объясняют, почему с ним так разговаривали. Ну и потом, да, ещё, извините, третий аргумент, почему они с ним так уважительно разговаривали, — всё-таки это единственный человек, который пошёл в школу, который туда пришёл. И не уважать его за это нельзя. — Ну то есть «дал мужика». — Ну да. Когда я попросил завести меня в спортзал... Там когда заходишь в спортзал, там справа, слева... Ну знаешь, да? Когда заходишь в спортзал — там раздевалки. В этих раздевалках было битком набито женщин с грудными детьми. Дети были ну, практически голые. Вот это мне бросилось в глаза: грудной ребёнок, грудные дети. Они все... Они уже вторые сутки были. Уже вторые сутки были. Это было второго числа. Ну да, вторые сутки пошли. Воды нет. Духотища. Я же вижу, в каком они состоянии. Это меня сильно... Я понял, что я должен всё сделать, чтобы хотя бы этих грудных вытащить. Я зашёл в зал. Там битком набито. Я им сказал: «Вы меня узнаёте?» Они сказали: «Узнаём». Я сказал, ну, попытался их как-то успокоить, сказать, что всё будет хорошо, не переживайте. Ну как-то людям дать надежду. Хотя сам понимал, что очень сложно будет. Ну и потом, когда вышел, я с ним говорил, говорил. Я говорю: «Условия какие?» Он мне показал листочек, вытащил. Написано было... Я говорю: — Кто у тебя командир? — Басаев. «Какие условия?» Он мне показал листочек, там эти условия были.

Ну я ему сказал: «Слушай. Грудных отпусти. Они в чём виноваты? У тебя же, наверно, е́сть дети? Или были. Грудной — вот что он тебе сделал?» Ну он, так, сначала думал, Ну я ему сказал: «Слушай. Грудных отпусти. Они в чём виноваты? У тебя же, наверно, е́сть дети? Или были. Грудной — вот что он тебе сделал?» Ну он, так, сначала думал, потом согласился. 15 грудных и 11 матерей. То есть 26 так получилось... 15 грудных было. Когда он начал их выводить, я стоял контролировал, они начали благодарить. Я говорю: «Выходите быстрее. Выходите!» Женщины останавливались и этим боевикам: «Спасибо». Я говорю: «Выходите быстрее! Выходите!» (Женщина 1) — Спасибо! (Женщина 2) — Спасибо вам всем! (Женщина 3) — Мы за вас молиться будем! (Женщина) Спасибо вам всем. Спасибо. И подходит... Она, видно, была сестра. Ей лет, наверно, было 16-17. Он: «Стоп», — боевик. Говорит: «Ты не мать». — Нет. — Ты кто? — Сестра. — Так. Я говорю: «Дай сюда ребёнка быстрее». Боялся, что и его назад отдадут. Ну я у неё забрал. Я говорю: «Чей сын?» «Цах... Цкаева», — она сказала. «Руслана Цкаева». Я говорю: «Чей это сын?» Она: «Руслана Цкаева». Ну, я у неё забрал и... Аушев для вас герой? Для меня — герой. Потому что он спас близких, любимых моих людей: Аниту, Милану, Залину, Амину, всех остальных, Риту с её детьми. Это единственный человек, которого не звали, но который зашёл. Многие неоднозначно об этом говорят. Но для меня он герой, потому что благодаря ему, вот те 26 человек живы. Они живы. Они радуются жизни. И я готова сказать ему спасибо и готова пожать руку. А неоднозначно почему? Это тема Пригородного района. Но на тот момент, когда могли погибнуть все, когда никто не знал, что творится в спортзале, когда... когда каждый молился, чтобы его близкие вышли, — на тот момент Аушев зашёл и вывел. Да, он ингуш, там были в основной массе своей ингуши. И это вызывало подозрения у людей? Это вызывало у людей подозрения. Но человек вывел 26 младенцев... 26 человек, среди которых были младенцы. Я ему очень благодарна. — Вам передали записку... — Да. — ...которую вы должны были передать в штаб. — Да. — Вы отнесли её в штаб? — Конечно. Что в ней было написано? Ну, там были все их политические требования. Вот я как сейчас помню: первое... А, интересно написано: «Президенту Российской Федерации Путину от раба Аллаха Басаева». И пункты. Вывод войск. Чечня в составе СНГ, в рублёвом пространстве. Совместная борьба с международным терроризмом. На Кавказе, в России и так далее. Ну вот примерно всё. — Вы понимали, что это невыполнимые требования? — Ну конечно понимал. Ясно было, что не пойдут на это. Кто с вами связывался после того, как вы вышли? — То есть вы просто в штабе рассказали о том, что происходит... — Да, я показал: вот... А, нет! Он ещё попросил другое. Он говорит: — Можете записать? — Что я должен писать? Он говорит: «Наш убитый... Один наш убитый — 50 убитых заложников. Один наш раненый — 25 убитых заложников. Отключают свет — 5 убитых. И телевидение тоже не отключайте». И говорит: «Если свет отрубите, тоже пять мы убьём, заложников». Ну и всё. Примерно такие. Я ещё дополнительно написал. Я пришёл, в штабе всё это рассказал. Дальше вас отпустили? — В смысле? — Ну, в штабе. То есть, что вы делали? — Вы поняли, что пока... — Я в штабе находился. Я сказал: всё, я остаюсь. Я ж понимал. Ну куда я? Как можно уйти в этой ситуации? — Связывался ли с вами лично Владимир Путин 2 сентября? — Нет. Со мной никто не связывался. Там был Яковлев, представитель президента на Северном Кавказе тогда был, зам. генерального прокурора, он был потом военным прокурором, Фидинский, Фридинский, ну и там ещё Дзасохов и куча всяких генералов. Почему Дзасохов и Зязиков не пошли в школу? Не знаю. Дзасохов мне сказал, что ему запретили заходить. Вы верите в это? Ну он мне сказал. Ну и он всё-таки президент республики. Я должен верить. Ну он так мне сказал. Я так и... То, что он сказал, я вам говорю. — А Зязиков пропал? — А Зязиков исчез. Как такое возможно? Да трус. Одним словом: трус. Вы верите в то, что говорит Нурпаши Кулаев, единственный выживший террорист? Что если бы каждый президент... каждый из тех, кого они просили, заходил, они бы 150 человек выпускали? Я не знаю. Кулаев так говорит. Трудно сказать, что б они сделали. Ну, по крайней мере, заходить надо было. Почему? Потому что заходи́ть надо. Надо всегда говорить. Эти... Когда заложники, тем более женщины и дети, каждый уважающий себя мужчина должен заходить. Что бы с ним ни случилось. Непонятно, что это за осколок? Нам показали. Вот такой подшипник, круглый, обточенный, такой вот. И четвёртая часть этого подшипника была обточенная, как лезвие. Во-первых, мы очень долго сомневались: Фатя это или не Фатя? Потому что когда мы её нашли, она была вообще... Они все на одно лицо в реанимации были. Просто на ноге было написано «Дзагоева Фатима». Не «Дзгоева», а «ДзАгоева». Я заходила, выходила и не могла понять: Фатя это или не Фатя? Я её, допустим, не могла опознать. Но Жанна, мама, её узнала. Говорит: «У нас родинки одинаковые. Это моя дочка». Как она вспоминает сестру? Как часто и как? Очень часто. Сейчас увидите, там сейчас фотография. Рядом с ней полочка. Там её фотография. У нас утро начинается: «Доброе утро, Зая».

И заканчивается тоже: «Зайка, спасибо. Ты мне помогаешь. Спокойной ночи». Она не разрешает убрать оттуда фотографию. Потом, каждая поездка... И заканчивается тоже: «Зайка, спасибо. Ты мне помогаешь. Спокойной ночи». Она не разрешает убрать оттуда фотографию. Потом, каждая поездка... Вот мы, допустим, куда-либо... Вот едем мы во Владикавказ или просто куда-то выезжаем, она всегда говорит: «А давайте к Зайке съездим? Я её попрошу и просто посижу возле неё». Мы поедем на кладбище, она всегда говорит: «Зая, я знаю, ты мне помогаешь. Пожалуйста. Мне вот туда надо поехать. Ты же знаешь. Ты же мне помогаешь?» Почему реабилитацию надо проходить в Германии? Почему мы проходим её в Германии — потому что мы периодически бываем вынуждены искать клиники, где Фатя может чем-то заниматься. У нас, допустим, этого всего нет. Мы можем воспользоваться полчаса массажем, там, 30 минут, допустим, бассейн, массаж, ЛФК. Но даже не 30 минут. Чуть меньше. Но это длится так: если мы идём куда-то на лечение, мы там можем воспользоваться. Там же, мы вот ездили в Дюссельдорф... в Бранденбурге мы изначально проходили реабилитацию по два месяца. Мы добились всего благодаря этой клинике. Мы встали на ноги, с коляски встали. Мы заговорили. Мы стали передвигаться. Мы стали кушать. Мы сняли памперс. Мы стали разговаривать. Всё это — благодаря этой клинике. Она была с утра до вечера, допустим, — с семи до пяти она задействована, мы занимаемся. В 2005 году мы сделали первую операцию. Ей поставили титановый имплант. Собрали череп, можно сказать. Но у нас ещё стоит шунт. И в то время он у нас как бы, может, не практиковался. Я не знаю. У нас его никто даже проверять не мог. — В России? — Да. Ну, у нас. В данный момент — у нас. И мы бывали вынуждены вылетать в Германию, приехать, обследоваться, настроить наш шунт, понаблюдаться и уехать. Но реабилитацию мы в последнее время никак не могли охватить, потому что это очень большая сумма денег. У нас всегда на обследование, на пребывание на какой-то срок. Всегда они бывают. Нам выделяют. Мы находим, мы просим. Если не получается попросить, у нас бывают благотворительные фонды. Люди с доброй душой не забывают Фатю. Но периодически, чтобы мы периодически могли выезжать, мы бываем вынуждены просить эти деньги. Изначально мы выезжали на свои деньги. Где-то была людская помощь. У Фати на счету были деньги. Потом стали продавать... За Фатей числилась квартира. За погибшую дали квартиру. Мы их стали продавать. Каждая поездка — это была одна квартира. Мы продали, поехали, что-то сделали. Продали, поехали, что-то сделали. Ну а потом уже нечего продать — мы остались в этой квартирке. Вот она эта квартира. Мы не можем ни съехать, ни переехать, потому что финансов уже нету таких. И мы вынуждены бываем... Я очень всегда прошу. Нам нужна реабилитация, потому что после этой реабилитации, во-первых, Фатя себя лучше чувствует. Она ходит лучше. Она передвигается. Она занимается. Тут она тупо сидит. Вот это её помещение. Вот там зал в спальне — это её тренажёрный зал. Вот это её обитание. Никуда мы её не можем отвезти, потому что нужен сопровождающий. Где-то инструктора нету. Где-то её все боятся не знаю почему. Вы сказали, что помогло уехать на обследование государство. Нам помогают. Выделяют. На обследования. Но не на реабилитацию. На реабилитацию мы уже четвёртый год просим. Пятый год. Смотрите. Сколько стоит обследование? У нас обследование... Вот посчитайте, если одно МРТ у нас €900. — Евро? — Да. Мы там находимся 14 дней на обследовании. И в общем получается? Ну у нас округляется сумма. €6000-7000. €6000-7000 на обследование. — Да. — Это государство даёт. — (Дудь) А чтобы пройти полное реабили..? — (Лана) Нет. Нет, у нас не бывает. На реабилитацию мы в последнее время вообще не можем взять деньги. Реабилитация стоит 40? Вот 40 сейчас выставили счёт. Нам прислали из клиники. Ровно два месяца, на два месяца проживания рядом с ней, — у нас стало €40 000. Нам часто говорили: «Ну что, вы же не одни в Беслане!» Мы такое тоже в свой адрес слышали. В то же время мы встречный вопрос задаём: а почему мы должны опускать руки? Ребёнок хочет жить. Она живёт. Она ждёт, что она поправится. Почему мы не должны..? Да, нам в Германии помогли. Вот пожалуйста, сделайте так, чтобы вы нам здесь помогли. Мы не будем у вас денег просить. Но нам и здесь никто не помогает. В плане лечения, я имею в виду. Лана рассказывала, что там в числе терапии есть лошади. — Да, лошади. — А что вы с ними делаете? Катаюсь я на них. О! Катаюсь я на лошадях. — Тебе нравится? — Да. — Прям верхом, да? — Да, верхом. — А не страшно? — Нет, не страшно. А там со мной эти ходят. Ну кто с лошадками там ходит? — Тренер? — Да, тренер. Слушай, а зачем? Это просто помогает? Общение с лошадьми. Это терапия. — А кролики ещё там есть! — Да, там же. — А чё с кроликами делают? — Кроликов надо гладить. Гладить там надо кроликов. — И это тоже помогает? — Да. У нас бывает так, что приходится очень долго ждать помощь нашу. Подключаются простые люди: артисты, просто дети, благотворители. Фате было очень плохо. Это было в позапрошлом... Нет, это было три года тому назад. Нам было очень плохо. И... Делали благотворительный концерт.

У нас была прямая трансляция. Фатя сидела. Ей стало плохо, но оттуда она не хотела уходить. И вот собирали дети. Собирали, приносили. Кто сколько мог. У нас была прямая трансляция. Фатя сидела. Ей стало плохо, но оттуда она не хотела уходить. И вот собирали дети. Собирали, приносили. Кто сколько мог. И тут нам объявили, что сбор закрыт. «Не хотят разглашать, но вам помогли. Собрали деньги, и вы можете выезжать». Это был парень. Футболист наш. Алан Дзагоев. Он даже не хотел, чтобы мы это разглашали. Я низко кланяюсь ему. Огромное спасибо этому парню. Здоровья ему. — Там большая сумма была? — Миллион. — Рублей? — Да. И вот мы полетели. В течение недели мы так быстро всё организовали, мы её вывезли. Нам настроили этот шунт. Мы полечились. Приехали. Вот это нас очень тронуло. Вот это на самом деле было до слёз. Там цветы стоят. И шарики. Это..? Фате 14 числа исполнилось 25 лет. И мы когда там были, мы отмечали в ресторане. У нас дедушка, он всегда говорит: «Когда вы уезжаете, у меня почему-то бывает такое... такое желание обнять вас. Вдруг вы приедете, а я её больше не обниму?» Старенький? Ну, ему 82 год, но он у нас ещё на спортивном велосипеде гоняет, так что он ещё не старенький. — Это ваш папа? — Да. Он видит, что мы каждой копейкой начинаем дорожить, ну, собираем — вдруг что? И мы сели как-то недавно. Он мне говорит: «Вы знаете, говорит, я хочу, чтобы мы Фатин юбилей отметили в ресторане». Как раз такая погода была. Мы хотели поехать за город, а он говорит: «Нет. Я хочу собрать всех её подруг, всех её родственников, чтобы мы посидели». «Я хочу накрыть на 80 человек», — ой, — «на 50 человек столы». Ну и конечно каждый внёс какую-то свою лепту. И мы это сделали. Вы бы видели — за 25 лет — Фатькины глаза. Только она переступила порог этого ресторана, мы все, не только мы, все это заметили, что каждый год в ней происходят какие-то изменения. И в первый раз за всё это время ей захотелось выйти потанцевать. То она всегда говорила: «Нет, я хромаю. Нет, я калека. Я инвалид». Тут она только подойдёт — и сразу на танцплощадку. Только выйдет, только подойдёт — «Нет, я пошла танцевать!» И вот мы все сидели. Очень многие прослезились. Но вот все... Каждый год какие-то изменения в ней происходят. И она такая счастливая была, что папа, когда всё это закончилось, говорит: «Вот теперь я могу умирать». Я говорю: «Да, теперь надо ещё следующий год ждать». Первое время Жанна никогда не хотела улыбаться. Первое время. И всё время плачет. Утром встанет, подойдёт, поплачет возле фотографии. Потом Фатя в таком состоянии. И видимо, Фатя за всем этим наблюдала. И как-то она на диване лежит и задаёт нам вопрос: «Вы не ходите никуда и не улыбаетесь, только потому, что я не умерла? Вы бы, наверно, улыбались, если бы меня тоже не было?» Мол, я вижу, вы постоянно плачете. Вы плачете потому, что я не умерла? Или вы плачете потому, что я осталась живая? И вот после этого мы решили, что именно Фатькины дни рождения, я же говорю: вот что бы ни было, но Фатя и её дни рождения — это для нас святые даты. Этот день — очень святой для нас день. (Лана) Это вот так они нам готовили журналы, учили её пользоваться зубной щёткой, умываться. Её держат, и она всё это делает. Вот тут: как надо держать щётку. Это Фатя. (Дудь) Сейчас она чистит зубы сама? (Лана) Она всё это сама делает! Она уже — да! Обслуживает сама себя. Вот это вот, видите, какой у нас шрам. Это всё титановая пластина у нас. Тут её обучают пользоваться, значит... Это тоже. Это в зале с ней занимаются. Привязывают. Она ходит, стоит. Если бы тогда, когда вы её везли и поправляли кепку, чтобы, ну в общем, чтобы голова не ходила ходуном, как бы дико это ни звучало, и вам сказали, что она будет такой — сама ходить, отбивать нам пятули при знакомстве? — Вы бы поверили? — Никогда бы не поверила, нет. Почему мне они нравятся — что это всё в одном месте. Я ещё недавно сказала, говорю: «Надо же! Когда мы уехали в первый раз на операцию, мне, наверно, надо было остаться как беженке там». Просто мне кажется: если бы мы в то время по три, по четыре месяца, и вообще чем больше мы там находились, у нас бы ещё лучше были результаты. А вы не находились, потому что не было столько денег? Ну конечно. А как я могла оплачивать? Вот тут мы уже ходим. — Мы улетаем сегодня. — Да. — Но... — Во сколько вы улетаете? Мы вот сейчас с тобой поболтаем и уже едем в аэропорт. Если мы вернёмся через неделю, через две, что тебе привезти? Ничего. Сами приезжайте. Туда должна была поехать сразу Политковская. В этот же день она связывается по телефону с Закаевым. У неё уже был опыт Норд-Оста. Она понимает, что переговоры — это очень важно в этой ситуации. Она вылетает... Прямые рейсы отменяют из Москвы во Владикавказ. Она вылетает кривым в Ростов. Ей подсыпают что-то в чай, и она практически в коме в аэропорту в Ростове. Еле-еле её спасли. Её отравили. Второго числа у нас планёрка в редакции. Я вызываюсь туда полететь. И второго числа открывают прямой рейс из Внуково для родственников. При мне задерживают Андрея Бабицкого. Это ещё один журналист, который потом делал интервью с Басаевым.

Тот самый террорист Шамиль Басаев, который организовал Бесланский теракт. Его при мне задерживают во Внуково, потому что он тоже, как Политковская, мог выходить Тот самый террорист Шамиль Басаев, который организовал Бесланский теракт. Его при мне задерживают во Внуково, потому что он тоже, как Политковская, мог выходить на чеченское подполье, на руководителей этого подполья и, соответственно, мог быть мостиком к переговорам. Потому что переговоры в такой ситуации — это то, чего власть никогда не делает, и то, что надо делать, чтобы спасти заложников. Его при мне задерживают во Внуково. В моём присутствии. Якобы он распивал пиво в публичном месте. Это не так. Я очевидец этого. Я звоню в редакцию, говорю, что задержали Бабицкого. «Что мне делать?» Мне говорят: «Сиди тихо. Тебе главное — долететь в Беслан». Почему государство так боялось любых людей, которые могли организовать эти переговоры? Потому что «мы с террористами переговоров не ведём». Так было в Норд-Осте. Так было в Беслане. В 2004 году Масхадов был президентом Ичкерии, независимой Чечни, как считало террористическое северокавказское чеченское подполье. И в общем, грубо говоря, он был главарём всех. Всех чеченских боевиков. Они должны были... Шамиль Басаев руководил ими как военный, как генерал. А у Масхадова был политический вес. — То есть он был... — Политик №1. Президент, да. Он был президент Ичкерии. Поэтому уж точно бы этот человек, ну если бы даже не отдал приказ, ему подчинились, то по крайней мере, к нему бы прислушались те, кто захватил школу. У него был представитель, Закаев, который на тот момент был уже за границей, в Лондоне. Закаев был официальным представителем Масхадова в Европе. Вот. И поэтому на него выходила Политковская. Она была с ним знакома. На него или даже на Басаева, или на других террористов мог выйти Бабицкий, что он и сделал, на самом деле, когда я сделала интервью с... — Басаевым. — Басаевым, да. У него был доступ к ним, контакты, соответственно. Но на Закаева вышли, на самом деле, и Закаев договорился тогда с Масхадовым, что Масхадов приедет, и Масхадов выставил условия своего приезда в Беслан. Даже не Политковская, которая к тому моменту лежала в больнице в тяжёлом состоянии. Не Бабицкий, которого задержали. И никто из нас. А договорились Дзасохов, Аушев, Гуцериевы. Они вели эти разговоры с Закаевым, потому что и Закаева, и Масхадова прекрасно знали. Когда я его спросил: «Кому ты подчиняешься?» — он сказал: «Подчиняюсь Басаеву». Я спросил: «А Масхадов?» А он говорит: «Масхадов — президент... наш». Я сразу сказал: «Ты выполнишь то, что он скажет?» Другими словами, я думал: «Ладно, Басаев дал вам такой приказ — захватить школу». Но я уверен, что Масхадов... Я знаю Масхадова, я был уверен, что он никогда не одобрил бы этот план и что можно было привязать Масхадова к спасению людей. Очень коротко: я правильно понимаю, что Басаев и Масхадов оба террористы, но они часто действовали... ну, Басаев часто действовал, не заверяя свои решения у Масхадова? Ну, у них всегда были очень непростые отношения между собой. — Вы пытались связаться с Масхадовым. — Да. — Через Закаева. — Да. Как это происходило? Ну, у меня появилась идея. Я говорю Дзасохову: «Александр Сергеевич, давайте... Есть идея привлечь Масхадова». Тем более и Дзасохов Масхадова знает. Мы же тогда все руководители Северного Кавказа. Он же был признанный, президентом. — Ельцин ему и... — В Кремле? ...самолёт подарил, и бронированный «Мерседес» подарил на инаугурацию. Вон стоит самолёт Як-40. И «Мерседес» бронированный подарили. Поэтому все с ним нормально. Но я его знал и до этого. Но в чём суть? Кто мог? Закаев. Закаев в Лондоне. Я военным в штабе сказал: «Дайте телефон Закаева. Вы же знаете». Ну, потом дали. Мы вышли на лондонский номер. Там стоял автоответчик. Я ему продиктовал: «Ахмед, это я. Я тебе перезвоню». Ну, потом, через... Я сделал паузу часа полтора. Перезвонил. Он ответил. Я ему сказал: «Ты же понимаешь, что за то, что сейчас происходит в Беслане, вас будут ненавидеть все в мире? За этот... Ваши политические цели — это одно, а женщины и дети — это другое». Он говорит: «Я понимаю». Я говорю: «Выйди на Масхадова и скажи, чтобы принимал меры». Он сказал: «У нас односторонняя связь». Ну, я говорю... И так далее. Потом... Я не знаю, как они связались, в Интернете я утром, третьего уже числа в Интернете было заявление Масхадова, что они с женщинами и детьми не воюют и он готов. И? Дзасохов сказал, что готов предоставить коридор? Дзасохов не мог предоставить коридор. Федеральные силы должны были коридор предоставить. — Готовы ли были федеральные силы предоставить..? — Не знаю. Я знаю, что третьего числа пошла стрельба. И я был уверен: если бы... Я думаю, если бы Масхадов пришёл, я думаю, что вопрос можно было решить. В Беслане сразу было разделение на официальный штаб, люди, которые в него входили, — это все североосетинские чиновники, они даже не знали, что они туда входили, они узнали после теракта, и штаб реальный, который составляли заместители директора ФСБ Патрушева Анисимов, Проничев, Тихонов. Я не знаю по поводу Анисимова, но точно знаю, что Тихонов и Проничев получили Героя за Норд-Ост, за то, что они пустили газ, отравили террористов, спящих расстреляли, а заложников не спасли. Эти люди определяли, что будет в Беслане и как действовать. И у них изначально была... Все их действия были направлены на силовое решение, хотя тот же Тихонов, ещё раз говорю, обследовав школу, они понимали, что это будут огромные жертвы и среди заложников, и среди спецназа. Но вот... Они об этом докладывали. Я думаю, что было решение принято силовое всё равно. Как пытались выйти на связь с Масхадовым? Я? Я пытался, да. Это делали Гуцериев, Дзасохов и вы? Все были в разных местах. Дзасохов выходил на этого мерзавца, который в Лондоне бороду чешет сидит.

Закаева. И потом я узнал, что он через него пытался выйти на Масхадова. Гуцериев, я не знаю, выходил или нет. Но я с Масхадовым был знаком, Закаева. И потом я узнал, что он через него пытался выйти на Масхадова. Гуцериев, я не знаю, выходил или нет. Но я с Масхадовым был знаком, когда он ещё был официальным президентом Чечни. И я подарил ему на одной из наших встреч такой маленький Коран. И он его носил вот здесь. Через пару лет мы встретились. Тогда он ещё был официальным президентом Чечни, с которым разговаривали Лебеди и всякие другие деятели. Я спросил: «Ты, кстати, мой подарок..?» Он его достал, говорит: «Он всегда со мной». Потом, чтоб вы знали, я потом скажу, почему я это... Отдельно. У нас, горцев, есть свои принципы, после которых стыдно жить и ещё стыдно подыхать, как с ним, как он подох. Когда ему было тяжело, мы во Владикавказе его жену и семью — она у нас была, пока над ним и над его семьёй нависла угроза. Это когда? Это был где-то 1999 год. Это наш долг. Даже если у тебя дома кровник спрятался, ты не имеешь права его трогать. Ты можешь убить его где угодно, но в своём доме ты должен его обслуживать, потому что он гость. Это тоже было. Но когда они начали официально писать свои дурацкие записки и говорили: «Только с Масхадовым разговаривайте», — я нашёл в Баку его официального представителя по имени Али. У Масхадова там был офис. Я нашёл его телефон, набрал и сказал: «Али, я Таймураз Мамсуров. Тогда-то тогда-то мы с твоим начальником общались». Он говорит: «Да, он мне о вас рассказывал». «Вот передай ему теперь, что беда пришла и от его имени и именем Аллаха здесь убивают людей». К тому времени они уже убили более 20 человек. Он говорит: «Да, я обязательно передам. Вы будьте на телефоне. Он обязательно перезвонит». И с того момента до этих взрывов вот этот кнопочный телефон был для меня, как для фаната — самое ценное дорогое. Я боялся моргнуть — вдруг будет звонок, а я... И он не перезвонил. Вот тебе Масхадов. Эта мразь. Вот это то, что у меня было с Масхадовым. Смотрите. То, чего я не понимаю. Масхадов — главарь всех чеченских террористов на тот момент. Часть террористов, чеченских, ингушских и всех остальных, захватила школу. Через Закаева Масхадову звонят. — (Дудь) И говорят... — (Елена) И требуют, чтобы он что-то сделал. Да. «Что-то сделай». Какой ему интерес это делать, если его же люди всё это организовали? Нет. Не его. Я не думаю, что он вообще в этом участвовал, потому что Шамиль Басаев действовал достаточно самостоятельно уже к тому времени. Собственно говоря, ну если немножко, на четыре года назад, отнестись от этих событий и вспомнить 1999 год, нападение Басаева на Дагестан, это было сделано вопреки желанию Масхадова. Масхадов был политическим лидером Чечни. Но не все силовые акции были с ним согласованы? Вообще никакие силовые акции... Принимал решения о них и их исполнял исключительно Басаев со своим окружением. В него входили ближневосточные исламисты, такие как Хаттаб. С ни́ми он это делал. С Масхадовым это если и согласовывалось, то не в первую даже очередь. Поэтому Масхадов мог повлиять на ситуацию, когда уже был теракт. Но решить изначально... Я не думаю, что он вообще знал, что готовится такое нападение. Но есть другая версия: Дзасохов с ним поговорил, Масхадов был готов приехать. Дзасохов взял пару часов на то, чтобы обеспечить коридор. Да не говорил Дзасохов никогда такого и с Масхадовым он не разговаривал. Он разговаривал с Закаевым. И Закаев обещал, что Масхадов что-то предпримет. Он ничего не предпринял. Дзасохов сказал: «Если Масхадов захочет приехать и вздумает (а ему надо приехать или хотя бы позвонить этим мерзавцам), то мы готовы обеспечить ему безопасность». Вот и всё! А по-другому и нельзя было говорить. Вы считаете, Масхадов не приехал бы? Да нет конечно! Он даже мне не позвонил, понимаете? Как я могу разговаривать с человеком, полковником Советской армии, который был в моих глазах... был президентом республики, корчил из себя великого горца, хранителя наших обычаев? Что же он мне не перезвонил? Когда его помощник Али говорит: «Я его найду. Он обязательно...» А чтобы его замаскировать, он мне говорит: «Правда, там, где он сейчас, там глубокая ночь». Я говорю: «Вам, что, трудно его разбудить? Здесь ужас творится от его имени». И он не перезвонил. После этого Масхадов для меня никто. Просто никто. И не живой, и не мёртвый. Ему пообещали коридор... Нет. Это он просил, чтобы ему дали коридор, чтобы его на подъезде к Беслану не поймали, потому что он же в розыске у нас был. — Да. — Террорист, ну, не номер один... Ну, может быть, не первый, но и не второй. То есть это человек, которого власть хотела заполучить. Он просто хотел гарантий, что он доедет до этой школы... Да. ...и зайдёт в неё. И тогда он... Вот были и все его условия, на самом деле. Так? Почему этого не произошло? Вы представляете, если бы приехал Масхадов и вывел детей и заложников из школы? То есть... «Не может наш враг нам помочь»? Да. Не может наш враг спасти детей и стать героем. Такая извращённая логика. Мне кажется, что власть всегда ошибается, на самом деле... Особенно с... Она выдаёт за слабость, на самом деле, силу, на которую неспособна почему-то.

Она считает, что слабость — это... спасать людей — это слабость, спасать детей — это слабость. С её возможностями манипулировать информацией, а она уже тогда в Беслане проявилась... Она считает, что слабость — это... спасать людей — это слабость, спасать детей — это слабость. С её возможностями манипулировать информацией, а она уже тогда в Беслане проявилась... Это сила — спасти людей, спасти детей. Но они так не думают. Вы хотели сказать: с их возможностью манипулировать информацией можно было позволить врагу вывести детей... — ...но отманипулировать как хочешь? — Да, конечно. И тогда бы... Я не знаю, кто... Ну можно... То есть можно было разделить. Можно было вообще забрать себе все лавры. Хотя мне кажется, это что-то вообще чудовищное. Но можно было минимизировать последствия того, что это сделал Масхадов, но спасти детей. То есть я сидела лицом как-то... на окна смотрела. Уже галдёж был. Люди ходили. Всем было всё равно. Поэтому был галдёж, и в какой-то момент я слышу грохот. Тут, бум, поворачиваюсь — и всё, и падаю. Я не поняла, что случилось. Лежу. Потом второй взрыв. И в какой-то момент то ли сестра, то ли мама, уже точно не помню, типа: «Диана, вставай, побежали! Диана, вставай!» И вот это чуть-чуть в себя привело, я говорю: «А я не мо... Я не могу». Всё. И потом вот... Не знаю, это пару минут, наверно. Я особо ничего не помню. Просто помню, что пыталась встать, пыталась хоть как-то пошевелиться. Никак. И как тебя вынесли? Мама меня опять-таки... Нет. Она не могла. Я же тяжёлая. Она меня... тащила. По трупам. И девочки тоже там были, она их не отпускала, да. И тогда уже, когда вошли спецназовцы через дверь тренажёрки, вот тогда мама меня уже туда потащила и передала им. Вот смотри: когда мы восстанавливали все события, одна из вещей, которые мы не могли понять... — Там же просто град пуль шёл во все стороны. — Да. Но при этом куча народу как-то выбиралось. А как так получалось? Я не знаю. Ну вот это, не знаю, просто везение. Это то же самое, что в людей... Есть люди, в которых попадали осколки десятками. Но ничего важного не было задето. В меня попал один осколок. Что-то из этой серии, наверно. Ты помнишь, как ты возвращалась в Беслан и какие у тебя чувства были в связи с этим? Да. После семи месяцев отсутствия я очень домой хотела. Сам приезд в Беслан, вот он был конечно тяжёлым. Потому что всё это время ты думаешь только о том, что нельзя. Нужно держаться. Нужно лечиться. Нужно то, то, то, то, то. Ты приезжаешь туда и через, там, полгода сталкиваешься с этим со всем. Ты выходишь на улицу, а вот девочка по соседству — её уже нету. То есть класс собирается, приходит к тебе, а вот... не весь. А они это всё уже пережили. Тебе нужна реабилитация постоянно, так? Да. Раз в год — точно. Для поддержания физической формы. Вот. К чему она приводит? То есть, что значит «для поддержания физической...»? Для чего она нужна? То есть сейчас уже, спустя 15 лет, естественно, о том, что я вот так встану побегу, — речи об этом уже не идёт. Сейчас она нужна для того, чтобы просто поддерживать оптимальную физическую форму. Ну, не знаю, это врачи... Есть такое дело как «спастика». Тонус в мышцах. Лечение — в одной конкретной клинике мне снимают спастику на полгода. За счёт того, что нет спастики, тебя твоё тело слушается лучше, потому что нет такого сильного сопротивления. У меня ещё искривление позвоночника. Они мне выпрямляют осанку. Если этого не будет, то... то что? То всё, над чем до этого бились, может сойти на нет. Потому что я-то сама занимаюсь, но это всё равно что ты с тренером в зале занимаешься или сам. То есть тебе нужен кто-то, кто тебя знает, кто видит со стороны, кто в этом разбирается и может где-то посоветовать, где-то помочь. Извини за прямоту вопроса, а если этим не заниматься... — ...то ты будешь просто увядать? — Мгм. Да. Мне стоит не позаниматься 2-3 дня, не походить 2-3 дня — я уже вижу, как мои мышцы садятся. Их и так не особо много, а когда они ещё совсем исчезают, то сразу видно. Как ты ходишь? С ходунками дома. Это такие четыре..? Да, на четырёх ножках такие. Бабульки обычно в них ходят. Я слышал от одного человека: если бы ты на реабилитации у этих самых немцев оказалась раньше, то возможно, ты бы вообще смогла встать. Если бы я продолжала ездить именно туда, то возможно. То есть я не говорю, что, да, было бы. Но вот я была два года назад. Сколько это уже? 13 лет спустя, получается, да? То есть мне как? Я приехала. И они уже понимают: ну 13 лет прошло. «Так, нужно подкорректировать осанку. Нужно снять спастику, то, то — так, работаем сюда. Работаем месяц. За два дня до отъезда... А там у них такая система, что ты приходишь на занятие, тебе говорят: ну, пройдись — или: попробуй сделать это движение, попробуй сделать то. Заканчивается занятие, они: «А теперь давай сейчас попробуй, получается или нет». И вот в конце занятия меня ставят в брусья, мол, пройдись туда-обратно. Я прошлась. Он спрашивает: «Ну как?» Я говорю: «Чё-то я, этот... Чё-то легко ходить. На руки почти не опираюсь». Он на меня смотрит: «А ну руки отпусти». Я просто беру руки отпускаю и стою.

Он такой на меня смотрит: — А это когда было? — Я говорю: — Я не знаю. Вот сейчас. Поэтому конечно когда никто уже ни на что не надеялся, какой-то прогресс. То есть для меня вот так стоять без ничего — это прямо... Он такой на меня смотрит: — А это когда было? — Я говорю: — Я не знаю. Вот сейчас. Поэтому конечно когда никто уже ни на что не надеялся, какой-то прогресс. То есть для меня вот так стоять без ничего — это прямо... Раньше я так не могла. Все твои поездки за границу — это благотворительные фонды? Кроме одного раза. Один раз мы обратились за помощью к Таймуразу Дзамбековичу Мамсурову. Это был как раз последний год, когда он занимал пост главы. И один раз на лечение в Германию меня отправил Таймураз Дзамбекович. Выделил деньги из своего фонда. Так. А сейчас два года назад ты ездила? Это благотворители были, да. Ты сама их запрашивала или..? Нет. Они сами нашли. Как-то через Матерей Беслана вышли. Предложили поехать. А ты понимаешь, сколько стоит каждая реабилитация? Ну примерно. Там двадцать... Ну в районе €25 000 в месяц. Твоей семье и тебе виделась идеальная история — это когда €25 000 в год просто выделяется для того, чтобы ты могла съездить на реабилитацию? Ну, тогда нужно было больше, чем месяц. Тогда — нет, побольше. Тогда — хотя бы 2-3 месяца. Задавала ли ты себе вопрос когда-нибудь: почему такой помощи тебе нет? Потому что «в российских реабилитационных центрах тоже нормально» или почему-то другому? Первое что просят — это, да, чтоб было дешевле найти альтернативу в России. — Но эта не та альтернатива? — Не та. Нет, в Москве был один реабилитационный центр, «Крита» назывался. Там тоже прям хороший. Их лечение мне подошло. И хорошие результаты были. Но он обанкротился и закрылся. Потом ещё была пара реаб... Пару раз пытались что-то найти, но не идёт это лечение, не помогает. А тут — ну вот есть эта клиника, которая помогает. Естественно, уже когда были перепробованы много всяких вариантов после «Криты», только тогда мы стали настаивать на Германии. Мы до этого никогда не настаивали. Мы всегда соглашались: «Ну да, давайте посмотрим. Давайте здесь». У тебя никогда не было обид на государство из-за того, что ты не могла ездить в Германию каждый год? Неважно куда. В лучшую клинику. В ту клинику, которая тебе помогала. «Обид»? Я не знаю, как правильно... что сказать сейчас. Хотелось бы мне, чтобы это было? Конечно. Хочу ли я, чтобы дальше, не дай Бог, если когда что-то такое повторится, чтобы остальным не пришлось точно так же, как мне и Фатьке, бороться за элементарные вещи? Мне сейчас даже скорее вот этого хочется. Чтоб у других было тоже... не было так же, как у нас. Я работаю. Вот полгода как устроилась на работу. Я работаю бухгалтером удалённо. Расскажи, как это получилось. — Судя по Фейсбуку, у тебя были проблемы в том, чтобы найти работу. — Да. Я пыталась найти работу года четыре, наверно. Ну то есть там были всякие разные документальные заморочки, но года четыре пыталась устроиться на работу. И официально, и неофициально, и через разные фонды, разные центры. И в прошлом, в декабре этого... прошлого года нынешний министр здравоохранения, Гогичаев Тамерлан Казбекович, просто решил встретиться с тяжелоранеными терактниками. И в разговоре с ним я как-то упомянула, что не могу устроиться на работу. На что он ничего не сказал. Всё прошло. Уехал. Через неделю он позвонил со словами: «Диана, тебя хотят взять на работу. Ты согласна?» Вот. И вот так получилось. — Какое у тебя образование? Ты училась... — У меня высшее, да. У меня высшее образование, Московский институт предпринимательства и права. Заочное отделение. Да, я бухгалтер. — Как выглядело обучение? — Заочно. Дистанционно, Интернет. Так. А тебе нужно было на вступительные прилетать? Сколько раз тебе в Москву приходилось прилетать? Нет, мне так ничего не надо было. Всё через Интернет. — Ага? — Мне пошли навстречу. Просто когда я закончила школу, опять встал острый вопрос насчёт учёбы. Это всё-таки был 2006 год. Это не то что сейчас, где дистанционное обучение даже в школах есть. А тогда это было достаточно весомой проблемой. Расскажи об увлечениях. Я заходил к тебе в Фейсбук, и судя по всему, ты смотришь вечерние шоу американские. — Ой! — Ты Эйч-би-оу любишь. — Моё любимое! Расскажи! Ток-шоу американские, да. Я большой фанат Эллен Дедженерес. — Да?! — Да, я обожаю Эллен. — Ну она же крута! — Очень крутая! Она очень классная, да. То есть, да, и лейт найт... Я начала это всё делать, чтобы практиковать английский. Фильмы и сериалы я не всегда... То есть я не могу смотреть, там, не знаю, Настоящего детектива в оригинале. Там слишком сложный текст. А в лейт найт шоу всё более просто, спокойно. Ты смотришь и — ну круто делают! То есть тот же Киммел или Фэллон. Их очень интересно смотреть. Чё тебе больше всего нравится? Карпул-караоке? — Или когда играют на инструментах детских? — У Джеймса Кордена? — Да. Ну, нет, у Джеймса Кордена — конечно Карпул! Вообще всего его музыкальные номера. У Киммела я люблю интервью. Мне он как интервьюер нравится. Фэллон слабый в этом плане. У Фэллона тоже есть всякие развлечения. Игры хорошие. Ну а Эллен я смотрю всё. Эллен — просто... От монолога до музыкального номера в конце.

Ты смотришь и кайфуешь от этого. Ты смотришь и кайфуешь от этого. Ещё у вас был созвон с сыном. Это они организовали звонок. Ну теперь-то я знаю, как это было, потому что директриса рассказала. Они пришли, взяли моего сына за руку, повели его. И как мне потом рассказывала другая учительница, которая всё это видела, она говорит: «Зелим, ты босиком по стёклам идёшь битым, порежешься». А он ей говорит: «Меня ж всё равно убивать ведут. Какая разница?» Пацану десять лет. Она почему-то это сильно запомнила. Они заставили директрису позвонить мне. Она со мной разговаривала. Тогда не было мобильников таких. По стационарному телефону. И сказала, что им всем плохо. Я говорил с ней. А потом они, оказывается, передали трубку сыну, а я не знал, что с сыном говорю. Они говорят: «Это он», — напомнили мне. Я ему сказал: «Зелим, ты мужчина». Он говорит: «Папа, скажи, чтобы не было штурма». Ну, десять лет пацану. Понимаю, что это ему кто-то говорит, — откуда он понимает? Я ему сказал: «Зелим, ты мужчина. Там твоя сестра, твои родственники, держись. Штурма не будет. Если будет штурм, я сам встану перед ними и не пущу». Потом я что-то сыну говорил, а оказывается, трубка уже была в руках боевиков, и они её бросили. Мы говорили про переговоры. Власть-то ведь всё-таки пошла на переговоры с террористами. Третьего сентября Зангионов договорился о том... Или Аушев договорился, а Зангионов потом подтвердил эту договорённость, что приедет наш МЧС, четверо сотрудников, заберут тела мужчин, которых террористы убили первого сентября. Вот в этот момент, когда приехала машина МЧС, и прозвучали взрывы. (М. голос по телефону) Заур, здравствуйте! Что в эти минуты происходит близ школы? (Голос журналиста Заура) Здравствуйте! Вот в этот... Только что прогремел взрыв. Что это были за взрывы? — Я так понимаю, что это важнейшая часть... — Да. ...в изучении штурма и причины, почему же столько людей погибло. Это важнейшая часть. Это заняло много лет, в том числе моей личной жизни, чтобы узнать, что реально произошло. и доказать это. Но сейчас можно уже проще об этом говорить. Официальная версия: в этот момент в час дня террорист, который сидел на педали... Вот зал. Вот под баскетбольными кольцами сидят террористы, у них нога на педали. Весь спортзал заминирован. Один из террористов снял ногу с педали, и всё взорвалось. И это были первые взрывы, а после официальная версия гласит следующее: террористы сразу начали стрелять по заложникам, в спины заложников убегающих. И наш спецназ побежали в школу спасать детей. Сразу. И погибли. На самом деле, всё было по-другому. В тот момент, когда МЧСовцы подъехали к школе, спортзал был обстрелян с пятиэтажек, которые перпендикулярны спортзалу, совсем в близком расстоянии находятся по переулку Школьный. С крыш 37 и 39 дома было выпущено в какой-то промежуток, совсем небольшой, времени выстрелы из РПО-А и РШГ. РПО-А — это «Шмель». Вот. А РШГ — это ручная штурмовая граната. Могу сейчас уже ошибаться, потому что я всё-таки человек не военный. Но именно её тактические характеристики и снаряд, который она несёт, собственно говоря, смогли бы произвести те разрушения под окном спортзала, которые там оказались. Такой большой проём, вывал кирпичей наружу, через который в том числе и заложники выбегали. Что важно, что вообще стало смертельным для официальной версии: окно, пролом кирпича наружу — вот спортзал, вот наружу — и совершенно целый подоконник и целыми переплётами, которые сделаны из тонкого-тонкого дерева. О чём это говорит? Что если бы взорвалось то, что говорили по официальной версии... А официальная версия много раз менялась: то там бутылка, то там СВУ, то оно на стуле, то оно впритык, то на подоконнике, то ещё где-то, то под баскетбольным... Потом они в результате перенесли. Официальная версия сначала говорила: здесь первый взрыв был. Когда мы доказали, что первый взрыв был именно там, они перенесли уже туда место первого взрыва на 16 или на 20 метров, больше чем. Но вот если бы взорвалось любое СВУ террористов, всё окно было бы в... весь этот тонкий деревянный оконный переплёт был бы в клочья. Это уже речь идёт о математическом моделировании взрывов. Потому что мы тоже не сразу до этого дошли, не сразу за это зацепились. Всё это просто осталось на съёмке. Мы все эти фотографии собирали, их изучали. Изучал их в первую очередь член Федеральной парламентской комиссии, учёный, Юрий Петрович Савельев, который находился с нами на совершенно разных позициях, и мы бы вообще никогда в жизни не пересеклись с ним, если бы не Беслан. Он оказался специалистом. Он бывший ректор питерского Военмеха. И вот он за все эти вещи зацепился, когда мы стали потихоньку... Сначала мы нашли огнемёты на крыше дома. Потом мы узнали, что все местные жители, а их было очень много, их подвозили... Всё это есть в официальных показаниях сотрудников осетинской полиции. Они подвозили и заносили на крышу нашим спецназовцам, которые там сидели, вокруг школы было оцепление, это оружие заносили туда. Там остались эти тубусы от огнемётов. Их нашли. Их было очень много. Очень многие местные растащили их на сувениры. Вот так мы потихоньку, шаг за шагом, узнавали, потому что самое главное: из показаний сапёров 58 армии, из показаний заложников, из показаний пожарных, не взорвалось ни одно СВУ террористов в школе, то есть не сдетонировало именно как СВУ. Всё взорвалось уже через какой-то промежуток времени от огня, от пожара.

Да. В 2005 году я была летом в Беслане и общалась с людьми, которые потеряли родных в школе. И вот один из них, Да. В 2005 году я была летом в Беслане и общалась с людьми, которые потеряли родных в школе. И вот один из них, Эльбрус Тедтов, рассказал мне про своё расследование, которое он сам проводил. Он показал мне... Мы прошли по спортивному залу, и он показал такое чердачное окно и показал траекторию, по которой, по его мнению, пролетел первый снаряд из огнемёта. То есть по его версии получается, что с крыши дома №37, который сразу за школой, выстрелили из огнемёта, и выстрел попал через это чердачное окно, и произошёл первый пожар. Первый даже не пожар, а вот эти искры, которые потом привели к пожару, они были на чердаке. То есть первый выстрел и второй выстрел были... — Извне? — ...извне. А третий выстрел, это уже как предполагает Парламентская североосетинская комиссия, третий выстрел был уже в результате вот этих... — (Дудь) Жа́ра? — (Ольга) ...жа́ра, первых выстрелов. Упала бомба, которая была прикреплена к баскетбольному кольцу. И... вот как бы третий взрыв уже был внутри. Кто эти выстрелы извне наносил? Установить, кто именно находился на крыше домов 37, 39, 41, невозможно. Ну, никто не смог этого установить. Наверняка знают официальные, следствие наверняка знает это, но таких данных я нигде не нашла. Но при этом есть показания жителей. Я сама разговаривала с жительницей дома №37, которая мне рассказывала, что в первый же день захвата, первого сентября, их всех заставили уйти из дома и на крышу поднялись российские военнослужащие. Моя версия такая. Во-первых, взрыв сначала был. Штурм готовился, потому что профессионалы должны готовиться к штурму. Но то, что часть продолжала тренироваться за пределами Беслана, это говорит о том, что штурм должен был быть потом когда-то. Трое суток они дали. Они написали: даём вам трое суток. Трое суток не истекли тогда ещё. Ещё до ночи было время. Произошёл взрыв. По телевизору крутили обращение какой-то женщины. Она разговаривала на своём языке, обращалась к своему мужу, одному из уродов, которые там были. Они смотрели телевизор. И говорила ему: «Ты мужчина. Ты поступишь, как хочешь. Но вот у тебя самого дети. Вот наши дети». Словом, на жалость. Я тогда стоял и смотрел этот эфир. Я понял, что это дебильное решение. И буквально как только это обращение закончилось, прогремел взрыв. Я думаю, муж, который смотрел всё это, его что-то заклинило, и понеслось. Но вы не можете не знать как житель Беслана версию, которая очень популярна в Беслане: что первый взрыв... что сначала случился взрыв извне. Я как житель Беслана, как инженер, как очевидец версии не выбираю. У меня есть версия, которую я сам знаю, как она была. Был взрыв внутри. Это... Вот отличие от вас, допустим, у вас есть возможность выбирать из нескольких версий. У меня нет желания выбирать. Я точно знаю, что было. Но вы же знаете, что Матери Беслана нашли тубусы от огнемётов на крыше домов, которые прям рядом? Да, это всё было. Но взрыв произошёл сначала в спортзале. Через короткое время был второй взрыв. И тогда я уже бежал к спортзалу и ворвался в него, когда всё там полыхало. И буквально со скоростью минимум 5-10 детей и других раненых оттуда выносили. И началась каша. Поэтому я эту версию не принимаю. Это даже не моя версия, но я склонна верить этой версии, которая гласит о том, что первые взрывы произошли именно в спортзале школы, где находились все заложники, и взрывы были извне, с крыши пятиэтажки, последней, крайней, третьей пятиэтажки. Я верю в эту версию потому, что следственные органы, Прокуратура, которая на тот момент занималась расследованием, они не представили своих аргументов, чтобы переубедить нас или убедить в чём-то другом. Почему я верю в эту версию? Потому что в зале было много свидетелей, нормальных, которые были ещё в сознании и понимали и которые рассказывали, что сверху, как раз по траектории с той третьей пятиэтажки, что-то влетело, выбило фрамугу окна, а она такая, неслабая. Вот что-то влетело. Это было доли секунды. Произошёл какой-то свист, какой-то хлопо́к, и вот этот огненный шар. И дальше уже происходило то, что происходило. И вот это всё ушло вверх, начала гореть крыша. Дальше, я верю в эту версию потому, что расследование провёл Юрий Петрович Савельев. Он приезжал вместе со специалистами. Мы помогали ему, вместе составили схему того, где сидел каждый из заложников в спортивном зале: вот прямо по номерам — кто, где, как, рядом с кем сидел. Это всё сопоставлялось, проверялось. Абсолютно каждый человек был расставлен по местам. Потому что мы все друг друга знали там. Расследование Юрия Петровича, профессора кафедры техники горения и взрывов, это специалист, каких мало в России, оно показало, что взрыв был, траектория взрыва... траектория полёта снаряда была именно с крыши пятого этажа. Его версию, его расследование, Совет Федерации не включил в свой доклад. Его даже не стали заслушивать на слушаниях в Совете Федерации. Но Юрий Петрович написал открытое письмо... Нет, оно не открытое. Он написал личное письмо президенту Российской Федерации.

И всё в своём докладе он изложил. Он даже издал потом четыре книги расследования бесланского теракта. Там есть абсолютно всё. И всё в своём докладе он изложил. Он даже издал потом четыре книги расследования бесланского теракта. Там есть абсолютно всё. Осталось всё безрезультатно. И поэтому я верю только в эту версию. И не только я. — Есть две версии. — Да. Официальная — что террористы внутри школы привели в действие взрывное устройство. Нога с педали слетела или что-то ещё у террориста — и взорвалось. Вторая версия, так называемая «народная», которой придерживаются люди, живущие в Беслане, — что кто-то пальнул в школу из огнемёта. В какую из них вы больше верите? Ты понимаешь, я... Я могу и так сказать, и так сказать. Но я как человек военный и тем более бывший президент республики я не могу предуг... говорить. Я точно не знаю, как там произошло. Я видел, что пошёл взрыв был, пошёл над школой дым. Потому что тополя... Вот так: школа, тополя — и школа внизу была. Пошёл дым и пошла стрельба, когда поехали забирать эти трупы. Что там произошло — трудно... Была комиссия Совета Федерации. Там было одно мнение, другое мнение. Надо спрашивать тех, кто был там, внутри. Там же 333 погибло, но и живые остались — они должны сказать, что произошло. Мне трудно сказать. Если я скажу так, а вдруг я ошибаюсь? Я не могу какую-то версию ставить выше, я же тебе говорю. Но... как там могло взорваться? Ну я видел, когда зашёл в школу, там висел щит баскетбольный. И там что-то было прикреплено. Это я видел. Вот так посмотрел по кругу. Стояли по кругу боевики в масках и с оружием. Как они, что они там придумали? Но какая-то нога на педали — в это мне с трудом верится, потому что нога может устать — и может произойти взрыв. Тут немножко вопрос. И говорить о том, что там взорвались все эти устройства, что взрыв произошёл внутри, я с этим тоже не согласна. Потому что третьего числа, когда все террористы были захвачены и когда уже даже гражданские... Бой закончился, так? Когда оттуда стали, из спортзала, где была масса трупов, среди них был и мой ребёнок. Потому что выносили только на следующий день. Вот третьего числа сапёры 58 армии Гаглоев и Набиев вынесли самодельные взрывные устройства. Где-то больше 30 штук. Сейчас не помню сколько. Им говорят: «Это что?» Они говорят: «Это мы вынесли из спортзала. Это не взорвалось». И когда им задают вопрос: «А если бы это взорвалось?» Они отвечают: «Тогда бы здесь всё разлетелось. Тут бы ничего не осталось». Тогда их спрашивают: «А тогда что это было? Извне?» И они говорят: «Да, выходит, что извне». Это было 3 сентября, когда все говорили всё, что видели, — всё что видели, то и говорили. А потом даже на суде они пытались отказаться от этого, но уже не откажешься, хотя и пытались. Почему тогда государство эту версию не принимает? Почему они настаивают, что взрыв прозвучал в школе из-за того, что что-то случилось у террористов? Ну, в нашем государстве как-то не принято наказывать. Как-то это немодно. И немодно в нашем государстве разбирать ошибки. Работа над ошибками у нас поставлена очень плохо. Зато в нашем государстве развито такое, такое вот, понимаете, такая вот чиновничья солидарность. И поэтому, я считаю, людей, которые даже виноваты в допущении теракта, людей, которые были призваны обеспечивать безопасность, их даже не пожурили, их никого не наказали. Все получили повышения в должностях. Даже тот же руководитель Федеральной службы безопасности района, в котором произошёл теракт... И офис Федеральной службы безопасности находится в ста метрах от первой школы. В ста метрах находится, вы видели. Даже ближе. В 50 метрах отделение полиции. И понимаете, никто не наказан. И Гайденко, руководитель Федеральной службы района, он ушёл на повышение. Он сейчас генерал. Вот. То же самое было с Андреевым. Андреев был руководитель Федеральной службы безопасности в республике. Тоже ушёл на повышение. Дзантиев, министр внутренних дел на тот момент, подал в отставку. Все остальные, даже которые имели какое-то косвенное отношение к событиям в Беслане, все получили повышение в должностях. И это самое страшное, понимаете? Когда не проводятся уроки над ошибками, тогда те генералы, вот эти кабинетные генералы, которые сидят, они чувствуют полную безнаказанность. И мы всегда просили: мы не кровожадные, нам не нужно, чтобы их посадили или казнили. Вы хотя бы назовите фамилии и структуры, которые виноваты в допущении теракта, которые виноваты в том, что столько жертв и среди мирного населения, среди детей, среди взрослых, среди заложников, и среди сотрудников спецподразделений. Я думаю, что штурм бы в любом случае начался в ночь... Он готовился с третьего на четвёртое. Но вот то, что он начался рано, раньше этого времени, ровно через час после того, как Дзахосов выступил перед людьми в Доме культуры в Беслане и сказал: «У нас будет сейчас переговорщик. Очень важный человек должен приехать на переговоры». — А он выступил перед людьми и сказал..? — Да, в 12 часов. — И под этим человеком он подразумевал Масхадова? — Я думаю, что да. Ну точно не Аслаханова, который в 5 часов приземлился, который, в общем, как бы... Я думаю, что он имел в виду Масхадова.

Я уверена в этом. Я думаю, что изначально пытались сделать так, что это террористы взорвали школу, чтобы на них переложить ответственность за начало штурма. Потому что понимали, что вариантов решить эту проблему по-другому нет, Я уверена в этом. Я думаю, что изначально пытались сделать так, что это террористы взорвали школу, чтобы на них переложить ответственность за начало штурма. Потому что понимали, что вариантов решить эту проблему по-другому нет, а решать эту проблему надо. То есть или переговоры, долгие, мучительные, нудные, и с возможной победой Масхадова даже. Ну потому что... Или раз и навсегда «замочить» террористов, а с заложниками у нас не церемонятся в стране. Если ты заложник... Это должны запомнить все. Это никуда не ушло. Да, у нас давно не было терактов, подобных Норд-Осту и Беслану. Но всем людям надо запомнить одно: если ты стал в этой стране заложником, конституция в отношении тебя перестаёт действовать. У тебя нет права на жизнь. Его никто не будет соблюдать. Значит, со всеми практически журналистами Новой газеты тех времён я много общался, давал... — я ни от кого не уклонялся. Я был на канале Дождь. И Эхо Москвы. И вся Новая газета, все эти журналисты. И «Совершенно секретно». Они все какие-то версии дают, и так далее. Ну, понимаете, это... Возможно, кто-то так мог думать. Я, например, знаю, что когда в нашей среде обсуждалось что сделать, мы готовы были пойти на всё. Не то что Масхадов — даже если бы сам дьявол пришёл. Речь шла о спасении детей. Поэтому вот эти многосложные версии, которые рождаются у журналистов, если им что-то такое точно известно, Бог им судья. Таймураз Дзамбекович, вы сейчас говорите за себя, я правильно понимаю? — Что вы готовы... — Я говорю... А готово ли было ваше начальство? Я имею в виду начальство Российской Федерации. Ну откуда я знаю? Во-первых, если переговоры велись с Закаевым, то это не могло быть без ведома начальства. Тогда бы отсекли вообще эту возможность переговоров. То есть вы считаете, что Путин был бы готов... — ...и дьявола, и Масхадова? — Да я думаю да. 100%. Я думаю, что штурм начали извне. Я думаю, что... Я не знаю, кто это сделал, но очевидно, это были какие-то российские военнослужащие. Какое подразделение, я не знаю. Интересы конечно были начать этот штурм извне, потому что это был уже третий день, когда люди в школе сидели в духоте, без воды, без еды, в паническом состоянии. Уже были трупы и снаружи, и внутри. И конечно, я думаю, если бы затянули ещё немного, то нервы родственников, которые были на улице... А вы не забывайте, что это были мужчины с оружием, так называемые ополченцы. Нервы родственников могли бы сдать. И уже раздавались ведь тогда призывы: «Давайте сами решим эту проблему. Давайте сами туда пойдём». Как вы относитесь к версии, что штурм начался ровно из-за того, что нельзя было допустить приезд Масхадова и нельзя было допустить, чтобы террорист, враг России спас наших детей? Ну, такая версия есть. И эта версия возможна. Но я помню, что стрельба началась, когда поехали за этими трупами. Я боюсь, что вот там они накосячили. И там уже пошла стрельба. Если бы там вот это не придумывать, а просто вывезли бы трупы, то можно было бы продолжать переговоры и так далее. Но что там произошло, когда они вытаскивали трупы, — вот это для меня загадка. А когда уже пошла стрельба — уже всё, там уже пошло́. И этот... Этот позвонил. На Гуцериева вышел этот пресс-секретарь и говорит: «Нас атакуют». Мы: «Да вас не атакует никто». Он говорит: «Нас атакуют!» Вот в разговоре. Я говорю: «Кто, он говорит?» «Он говорит, что их атакуют». Я говорю: «Да не атакует их никто!» А он говорит: «Нас атакуют! Ну тогда... «Тогда привет...» — Как он сказал? — «Привет президенту России!» И всё, и бросил трубку. И с тех пор больше не появлялся. Как вы относитесь к версии, что штурм начинали наши, потому что Масхадов был готов вписаться? Не все в эту версию верят. Как к ней относитесь вы? У меня нет другого выхода и нет других фактов, чтобы я этому не верила. Понимаете? Нет других фактов. Если бы было нормальное расследование... Расследование, которое проводят специалисты, которые говорят: «Вот так, вот так, вот так. Вот это — правда, вот это — неправда». Вот что я узнала из прессы, что я узнала от людей, что мы все знаем, я склонна в это верить. Пусть переубедят меня тогда. Пусть представят другие факты, если это не так. На сегодняшний день я верю, что Масхадов собирался приехать. А мне хоть кто пусть приедет. Хоть кто! Но этих детей, раз их уже захватили, их надо было спасать. Это потом другой вопрос — какие там ставятся условия, какие ставятся... Спасите. Вы допустили, что это случилось. Любыми путями вы спасите их! Танки лупили по школе, уже когда не было... Танки... Нет. Смотрите. Танки стреляли, но стреляли они болванками. Не снарядами. Потому что если бы ТАНК ещё таким реальным снарядом, то от этой школы точно не осталось бы половины. Во время штурма всё-таки танки не принимали участия. В основном обстрел вёлся из огнемётов и гранатомётов. (Дудь) По школе палило тяжёлое вооружение. Да. Танк, который стрелял болванками, как нам говорит официальная комиссия.

Болванка — это холостой заряд? Это — да. Это болванка, которая не взрывается. Она только разрушает, пробивает стену, чтобы открыть какой-то доступ. — Вы верите, что стреляли болванками? — Верю. Потому что я сам Болванка — это холостой заряд? Это — да. Это болванка, которая не взрывается. Она только разрушает, пробивает стену, чтобы открыть какой-то доступ. — Вы верите, что стреляли болванками? — Верю. Потому что я сам на танковом полигоне в Добеле в Прибалтике водил танк Т-72. Если бы хороший снаряд, действительно снаряд, то полшколы бы снесло. Тем более там расстояние было 15 метров. Но огнемётами стреляли боевыми? Я этого не видел. Огнемётов я не видел. Но тубусы на крыше. Да, тубусы были. Они стреляли. Но я этого не видел. И не видел, когда эта стрельба была. Взрыв... Меня ранило при первом взрыве. И я уже ноги не чувствовала. Ничего не почувствовала. Как будто я взлетела и опустилась. И уже ноги я не чувствовала. Они, кто живой, уже поднимали людей, и обратно... в столовую. Чтобы прикрываться опять. Мама с детьми ушла, а я осталась. А как происходил уход мамы? — Она же вас пыталась вытащить сначала? — Да, она меня хотела... — Расскажите. Она меня хотела поднять. Я говорю: «Иди сама, спасай детей». И она ушла, а я осталась. И этот, террорист, ещё ко мне подполз потом, когда всех выгнали: «Вставай!» Я говорю: «Я не могу». Он меня на живот перевернул и говорит: «Ползи к окнам. Там», — говорит, — «безопасно». — И вы поползли? — Да. Как могла. Чуть-чуть. Что именно случилось? То есть что оказалось поражённым? Осколок в позвоночник попал. Откусанный шуруп. Или проволока откусанная. Такой кусочек был. В позвоночнике застрял. В рёбрах. — На операции в Москве его вытащили? — Да. Но при этом позвоночник уже повреждён? Ну, сказали: нерв не задет, потому что он в рёбрах застрял у меня. — Так. И что это значило? — Видимо, на нерве образовался синяк. «Мозг», — говорит, — «не задет спинной». — И что это значило? — Сказали: ходить будешь. «Надо время». А сколько это время уже идёт? — Вам сказали: «Ходить будешь»? — Да. — Так, а что нужно было делать, чтобы..? — «Всё нормально», — говорит. — «Операция прошла успешно. Ходить будешь, но нужна реабилитация». Ну, время надо, пока синяк рассосётся. Ну как? Реабилитация хорошая. — Так, и она у вас наступила? — Нет. — Почему? — Ну... Нету нормальной реабилитации. Ну какая-то же у вас была? Ну, была, но... Так, первый раз была в Пятигорске. Потом в Самаре. Потом в Крыму. Нет. После операции была в Подмосковье. В санатории «Голубом». И потом Пятигорск, Самара и Крым. И всё. — Как вы оцените эти реабилитации? — Никак. Как мёртвому припарка. Не помогает ничего. ЛФК, массаж — тоже не помогает. Нету сдвигов никаких. Когда мы проводили предварительные исследования про то, кто как из жертв Беслана живёт, надеюсь, вас это не обидит, но про вас сказали: «Очень нуждаются». Соврали или нет? Ну, каждый человек нуждается. Я нуждаюсь в реабилитации хорошей. А так, то, что в деньгах нуждаюсь, — это... Можно заработать. Фиалочки продаю. Развожу уже год. Год назад начала и вот развожу, и по Интернету... В Инстаграм скинула — и... — И люди покупают? — Да. Пардон за то, что я вообще не понимаю. А в магазине просто фиалку не купить? Можно купить. Но сортовые, красивые, кучерявые всякие — это только вот тот, кто занимается фиалками. Вот это листочки. Вот с таких листочков я начала год назад. Я их посадила, они дали росточки. Потом их пересадила. Вот такие пересадила, они вот такие выросли. (Дудь) Та-ак? Но вот эти, они большие не будут. Они вот такие маленькие. — (Дудь) А здесь, она вырастает, и появляется вот такая красивая штуковина? — Да. (Марина) Вот так. (Дудь) А сейчас её нет почему? (Марина) Ну, отцвёл вот бутончик только. (Дудь) Так. А сколько он держится, когда появляется? Ну, недели две. И вот с таких листиков я вырастила вот такие большие. (Дудь) Так, а продаёте вы именно листики? Пока — листики. (Дудь) Где вы это увидели? (Марина) У подруги взяла листочки. Она тоже фиалки любит. И посадила. Потом уже по Интернету заказала сортовые. У неё «бабушкины», как говорятся, фиалки. (Дудь) «Бабушкины фиалки»? Ну, голубая, розовая. А я уже заказала и белую, и бордовую, и розовую — разные. И синие. — (Дудь) Смотрите, один листочек стоит 100 рублей? — Да. (Дудь) Ну то есть... Вы в Беслане. И кто-то заказывает этот листочек. Как вы его доставляете? — Конвертик вкладываете в почту? — Нет. В зип-пакет или в пакет заворачиваю. Диск влажный на стволик. И в пакет. И потом сколько штук завернули — в коробку. И на почту. (Дудь) Сколько максимально листиков у вас заказывали? Десять. Пятнадцать. — Ух ты! То есть это 1000-1500 рублей? — Да. (Марина) Когда смотрю, там, воды налью — и успокаиваюсь. Приятно мне... общаться с ними. (усмехается) Даже утром заезжаю и смотрю: которая зацвела? Которая не пропала? Начинает пропадать — тогда обрабатываю. Гнилое отрезаю. — (Дудь) Ну по сути, это такие друзья ваши? — Да. Приятно, когда начинают цвести. Всё в цветах бывает. Как ведёт себя государство по отношению к вам? Как вам помогали после того, как всё случилось? Ну как? Выплата была изначально, а потом уже... Соцстрах выплачивал два памперса и одну пелёнку. Ну и коляски дают в шесть... в четыре года раз или в шесть лет. Матрас противопролежневый. Это всё даё́т государство? Да. Ну, это когда мама пойдёт напишет, что мне вот это и это в ИПР надо, — тогда они выдают. А так, сами они ничего не дают. Но зато если попросить, они выдают сразу? Да, если напишешь, там, ждёшь какое-то время, они потом выдают. Нет, ну это же нормальная практика? Они могут же не знать просто, что нужно? Да. Если потребуешь, они выдадут. Ну вот к Битарову пошли, коляску попросили — он сделал выплату, и я заказала её в Крыму, и прислали мне скутер. Мама помогает, я сюда сажусь, завожу ключом и выезжаю.

— Она электрическая? — Электрическая. Аккумуляторы под сидением. Заряжается от зарядки. Максимум какой вы выжимали? Здесь есть спидометр? (Марина) Десять скоростей там. (Дудь) Десять скоростей? На десятой ездили хоть раз? — Она электрическая? — Электрическая. Аккумуляторы под сидением. Заряжается от зарядки. Максимум какой вы выжимали? Здесь есть спидометр? (Марина) Десять скоростей там. (Дудь) Десять скоростей? На десятой ездили хоть раз? — Всегда. — На десятой? — Да. То есть такое, кавказское вождение. Это первый раз я поехала с мамой на рынок. За ней приехал брат. Пока он... Ну сколько здесь? Километров шесть, наверно, до рынка. И пока он доехал сюда, на улицу, я за ними уже следом приехала! — Шесть километров?! — Да. (Дудь) Что вы в телевизоре смотрите? Сериалы. (Дудь) Какой у вас любимый? Любимый? «Пёс». — (Дудь) «Пёс»?! — «Пёс». Это телеканал НТВ. Да. — (Дудь) А кто у вас на рабочем столе сейчас? — Панфилов. (Дудь) А кто это? — (Марина) Главный герой... — «Пса»? — «Пса». Вы сказали, что у вас нет реабилитации, но вы ездите в санатории или куда-то ещё? Ну вот последний... Два года назад в Крыму была. Процедуры и электропроцедуры были. А потом поехала через... где-то месяцев через девять поехала, дали путёвку, и уже нету тех процедур, которые я до этого принимала. А почему? Ну, в путёвку они не входят. Как сказать? Подороже стали, а путёвка, допустим, 60 000 стоит, и те процедуры в путёвку не входят. И мы некоторые процедуры докупали. В путёвку мне три массажа только вошло. — В путёвке нет процедур? — Да. — А зачем такая путёвка? Ну вот такие путёвки дают. Чтобы глаза закрыть. Что вот, они «дали». «Она поехала. Полечилась. Отдохнула». А так — лечения там никакого. Мне врач говорит: «Ты на одну ногу хочешь три массажа? Или тебе на две разделить?» Докупали до десятки эти массажи. А какая у вас пенсия? Около тринадцати. Только по инвалидности. У меня стажа нету, поэтому... — Смотрите. Какие деньги вы получаете от государства? Только 13 000 рублей? — Да. — И разовые истории, когда просите: коляска, что-то ещё. — Да. Тогда выдают. — Кроме реабилитации вам что-то ещё нужно? — Нет. Только хорошая реабилитация. А я слышал, у вас мама кредит взяла. Она за кадром нам сказала. (Марина смеётся.) Ну, выплатим. А как вы выплатите, если у вас 13 000 рублей пенсия? Ну, мама получает. Я получаю. Сын работает. — Как-нибудь. — М-м. А большой кредит? — Не очень. — А какой? Не скажу. А для чего вы его брали? Вот, двор сделать. Чтобы ездить хорошо, ровно было. Потому что по ямкам на колёсах не поездишь — проваливаются. — А были ямки до этого? — Мхм. Собака нарыла. Тоже сериал «Пёс» в некотором смысле? (Марина смеётся) Наши спецназовцы — герои? Да. Да. Несомненно. Спецназовец Андрей Туркин, он лёг на гранату, чтобы спасти заложников, и она взорвалась под ним. На гранату, которую бросили террористы. Ну и Разумовский погиб прямо в школе. Вы же видели мемориальный памятник ему возле школы? У меня нет сомнения, что эти спецназовцы — герои. Те, кто туда пошли. Я не думаю, что эти спецназовцы начинали штурм. Спецназовцы — герои? Спецназовцы выполняли приказ и пожертвовали своей жизнью. Другое дело — что в моём понимании, они выполняли преступный приказ. Я на месте... Если бы я была спецназовцем, в такой ситуации я бы отказалась стрелять. Ну вы бы тогда просто не были спецназовцем. Да. Я не спецназовец. Я журналист. Поэтому в данной ситуации они выполнили ценой своей жизни... Это потеря для «Альфы» и «Вымпела», особенно для «Вымпела». Они не несли никогда таких потерь. У них никогда не было таких потерь. Для них это был первый раз вообще за всю их историю. И это показывает, что их прогнозы — что будет много жертв, не только среди заложников, но и среди спецназа. Да. Потому что в таких условиях вести штурм очень сложно без потерь. А спецназовцы действительно были без броников? — Или это..? — Были в бронежилетах все. В судебно-медицинских экспертизах, которые как раз по спецназовцам все есть, они все в бронежилетах. Эта версия, видимо, была придумана гражданским лицом, потому что она немного унизительная. Даже если бы взрывы были неожиданностью, наши спецназовцы провели три с лишним дня в полном боевом снаряжении вокруг школы. Они не снимали свои бронежилеты. Они не отдыхали. Они... Они реально выполняли свою боевую задачу. Какую бы им ни ставили эту задачу. Но это... Это спецы. Это одни из лучших спецов в стране. Не надо их так унижать. Они все были в бронежилетах. Потому что они понимали, что от этого зависит их эффективность во время штурма. Я знаю, что, например, Туркин бросился на гранату. Когда сняли решётку, которая стояла в столовой. Железную. Которую, кстати, пробили танком. И туда стали прямо влетать бойцы спецназа. Мне Залина говорила: «В тот момент мы почувствовали, что мы кому-то нужны и что мы не одни». И когда стоял боец... Вот он влетел и на железном столе стоял, и к нему кинулись человек десять детей, и они все кричали: «Папа! Папа!» Они хватали его за сапог, и он не мог сдвинуться с места, потому что тут обстреливали эти. Она говорит: «Я видела, как они держали его за ног, как кто-то из них падал, потому что эти тут стреляли».

И она говорит: «Тут врывался другой. Этот вместе с детьми падал напал, чтобы дети хотя бы легли». Отстреливался другой. И она говорит: «Тут врывался другой. Этот вместе с детьми падал напал, чтобы дети хотя бы легли». Отстреливался другой. Я могу говорить о героизме всех. Я знаю, что Лоськов совсем молодой. Мне показывали, что в деревне открыли памятник. Никого больше нет у родителей. Я очень благодарна, я преклоняюсь, но тем не менее, я считаю, что есть руководители подразделений или руководители служб, которые на тот момент принимали какие-то неправильные решения. Это было очень неправильно — отправить отряд на отработку действий с БТРами и начинать тут штурмовать, подогнать эту машину, чтобы забирать трупы, подогнать вот... Это что-то... какая-то нестыковка. Эти уехали туда. Эти забирают трупы. И тут начинают бомбить с крыши — и именно в спортзал! Даже если был приказ стрелять по школе, начинать штурм, — ну почему именно в спортзал, где столько дней дети без воды, без еды? Почему? Территория школы большая. Почему именно в спортзал? Кто дал команду стрелять именно в спортзал? Или кто-то до такой степени тупой, что сказали: «Штурмуем! Стреляйте!» — он взял и стал стрелять просто так в спортзал? Неужели за три дня они не отработали, куда можно стрелять, чтобы отвлечь террористов, и куда нельзя стрелять? То есть вы тоже склонны думать, что простые русские пацаны героически погибли из-за неверных действий начальства? Я тоже так думаю. И тоже обвиняю руководство в том, что были приняты неверные решения. Когда выходим гулять, мы пройдём и через школу заходим. Мы постоянно гуляем с ней. Мы заходим. Она всегда сядет, ко всем подойдёт. (Лана) «Вот это моя одноклассница». Потом, когда она подходит к альфовцам, я стала замечать, она начинает... вот подойдёт — и может перекреститься и что-то про себя говорит. И я её... Совсем недавно я говорю: «Фать, я не могу понять, что ты говоришь». «Я», — говорит, — «им говорю: спасибо за то, что я жива». Вот это совсем недавно, это новое для неё. И вот она встанет возле них и каждого должна погладить, подойти. Почему столько детей сгорело? Ой, вы знаете, я это вообще не могу вспоминать, и вот... Фатя всегда говорит: «Почему приехали пожарники, где нету воды?» Вот я не знаю, откуда она ЭТО знает. Говорит: «Почему они приехали и не могли потушить пожар?» Всегда говорит. «И почему: вот здесь наш отдел, а вот здесь наша школа? Почему мы горели? Вот она всегда, когда мы выходим, так посмотрит с балкона... — ...и говорит: «Я не могу понять». — Отдел... пожарный? — Нет, отдел МВД. — МВД. — Да. Говорит: «Я не могу понять: сюда смотришь — милиция, меня охраняет, на пятом этаже. Туда посмотришь — школа. Почему мы горели?» Вот она всегда так говорит: «Почему мы горели?» Не знаю. Почему они горели? (Дудь) Больше сотни заложников погибли не от огнестрельных... — Не от... — Сгорели. Они сгорели. Как так получилось? Потому что обрушился потолок. — (Дудь) Почему не тушили пожар? — (Мамсуров) Он горел. Потому что... Пожар не тушили, потому что идиоты приехали без воды. Пожарники приехали без воды, а потом, когда уже нужна была вода, они искали гидранты. — Как такое может быть, когда вы три дня ждёте... — Ну вот так! ...ключевого события, штурма? Вот так может быть, оказывается. Это чувство ответственности. Если тебе кажется: «Я пригнал пожарников», — и дальше в носу ковыряешься, а мы рассчитываем, что стоят пожарные машины, и все в полном обмундировании, то значит гарантия есть, что будут работать. А вот так оказалось. С пожаром тоже такая же история. Понимаете, я ни в коем случае тоже не хочу обвинять бойцов-МЧСников, которые, я видела, кинулись туда, тушили, спасали, выносили. Я не обвиняю их ни в коем случае. Но опять-таки — руководство. Когда мы спрашивали на суде у руководителя МЧС республики и когда мы спрашивали других, спасателей: почему они приступили к тушению пожара спустя два часа, они нам отвечают: «Нам не было команды начинать тушение пожара». Как боевое подразделение должно ожидать какой-то команды? И когда министр МЧС отвечает: «Штаб должен был дать команду. На тот момент я уже не руководил штабом. К моим действиям никто не прислушивался». А кто руководил? Кто руководил на тот момент штабом? И почему должна была быть команда приступить к тушению пожара, когда там уже гражданские тушили, когда туда все уже зашли, забежали? Вот понимаете? А была же история, что они без воды были? Да, была и такая история. Потому что подъехали пожарные машины. Они стояли два дня наготове. В них по инструкции, как они говорят, я не смотрела эти инструкции, как они говорят, эти машины были районные, из Владикавказа, и они были до половины заполнены водой. А мы говорили: «Почему до половины? Это же на 3-4 минуты тушения пожара». И они нам отвечали, что они должны были вкрутиться в гидрант во дворе школы. Там есть специальные краны где-то в земле, И пожарные должны были свои шланги туда вкрутить. Но мы говорим: «Вы понимаете, что это бой? Вам, что, террорист на крыше даст возможность вкручиваться?» Они пришли умирать. А вы пришли спасать. Почему вы за два дня не наполнили эти машины? Пусть бы с них текло — наполняйте, но чтобы в тот момент вы подъехали. И пока они вкрутились в этот гидрант... Там не подходили какие-то наконечники.

Бегали искали наконечники. В общем, вот такая неорганизованность была. Бесланский теракт показал, что в ситуации террора, в ситуации, когда идёт бой, Бегали искали наконечники. В общем, вот такая неорганизованность была. Бесланский теракт показал, что в ситуации террора, в ситуации, когда идёт бой, наши не сработали. Сработали ну прямо вот, ну скажем, на 3. Но это далеко не на 4 и не на 5. Хотя времени было 52 часа на то, чтобы всё разработать, ко всему подготовиться. С одной стороны, Российское государство говорит: «Мы с террористами переговоров не ведём». Хорошо? А с другой стороны, спасательная операция, которая, кстати, происходит спустя два года после теракта в Норд-Осте... Много странных вещей во время теракта в Норд-Осте. И казалось бы, можно сделать работу над ошибками и по-другому действовать в следующий раз. Но проходит два года, и ты снова проводишь спасательную операцию, где один косяк на другом. Почему так получается? Почему наша страна..? Вот казалось бы: столько ошибок было в истории. И мы всё равно эти ошибки повторяем. И в обычной жизни. Наверное, поэтому. Потому что мы всегда думаем: «Ну... Это не с нами произойдёт». Опять получается — опять: «Это не с нами произойдёт». Потому что у нас есть одна проблема, которую я давно заметил. Надо бороться, сделать так в государстве, чтобы жизнь каждого человека была на вес золота, и этому подчинить всю стратегию государства. КАЖДОГО человека. Ну... Лозунг Великой Отечественной, кто-то говорил, — я не знаю, насколько это правда: «Бабы нарожают. Надо заканчивать». Это тот лозунг: «Надо заканчивать». У нас к людям, к сожалению, отношение... «Нарожают». Вот этого у нас нет до конца. Отношения. У нас в государстве надо сделать так, чтобы человек стоял в основе всего и вся. Я родился в 89 году в Беслане. Родился достаточно тяжело, с очень редкой аномалией. Это обратное расположение органов, зеркальное. То есть у меня сердце справа, печень слева, селезёнка справа — ну то есть у меня всё зеркально внутри. — У тебя реально сердце вот здесь? — Да, у меня сердце справа, печень слева. То есть зеркально расположены органы. И при этом, у меня хронический обструктивный бронхит лёгких. Я родился уже с бронхитом лёгких. Сказали, что я не выживу. На хате даже гроб сделали маленький. Ну я вот-вот уже должен был умереть. Я был синий весь. Ну прикинь: 1989 год, зима. Вот эти какие-то... Ну, может, не было таких, видимо, способов быстренько реабилитировать младенца, но получилось так, что планы изменились — у меня или у кого-то ещё. И в итоге я выжил. Мы сразу с мамой и отцом поехали в Питер. Дома не смогли продиагностировать, чё со мной, как вообще в принципе. Я на вот-вотах, долетели мы до Питера, в Институт пульмонологии. Там мне уже поставили диагноз и начали лечить. Под конец второго дня, вечером я потерял... ну, короче, уже по-другому начал реальность воспринимать. Иначе. То есть у меня уже начались конкретные глюки. Видимо, от обезвоживания или ещё чего-то, не знаю. То есть у меня создалось впечатление где-то минут за 20 до взрыва изнутри, что ребята выходили на улицу и во дворе был кран, из которого вода всегда текла. И у меня создалось впечатление, что ребята выходили на улицу попить воды. Их выпускали. Типа, их выпустили воды попить. Я такой сижу и соседу говорю: «Вадик...» Ну я так это просто помню. Я говорю: «Там можно воды попить, по ходу». И вот в момент, как я встал, долбануло сходу. Я рухнул. Такой лежу, и ну, там уже... Ну, звуков не слышал. Кто-то там бежал по тебе. Кто-то упал на тебя. Кто-то чё-то как-то. Потом следом за ним ещё один взрыв был. Но к тому моменту я уже поднялся. У меня к тому моменту горло было... Я, короче, лежу и не могу понять, откуда у меня воздух идёт. Тут раз, трогаю — а у меня из горла прямо хлещет кровь. — Смотрел «Килл Билла»? Когда она руку отреза́ла, и там фонтан такой? — Да. Вот у меня примерно то же самое было. И где-то ещё на задворках разум говорил, типа надо перетянуть очень сильно горло. Я перетянул какой-то тряпкой себе горло. — Видел, там подоконники высокие были? — Да. Как-то перевалился, ну, залез на подоконник. Но тогда ещё силы были. Либо третий взрыв прогремел, либо чё, короче, меня вынесло оттуда, с подоконника. Я упал, помню, оба колена ударил о кирпичи. И... Ну там всё как в тумане. На тот момент у меня уже звук пришёл. То есть я уже всё слышал: стрельбу, крики. Уже к тому моменту штурм начался. То есть стрелять уже начали с обеих сторон. Из спортзала был выход в том, дальнем углу территории школы, через гаражи. И мы туда все ломанулись. Когда заложники начали выбегать из школы, ответная сторона начала полностью поливать, как я понял, стрелять по школе, чтобы... Потому что эти стреляли прямо по бегущим, ну, террористы. А поливать начали? Наши. Чтобы они не имели возможности в нас, в бегущих стрелять. Как я понимал. У нас в каждом из таких дворов есть «хазар», дом, как мы называем это, в котором происходят все праздники и какие-то эти. И вот мы забежали туда. Зашли туда. Я помню, я к стене прислонился и вырубился. Это последнее, что я... Потом я очнулся в палатке МЧС. Тогда ещё у меня голос был. Тогда я ещё говорил. Он у меня спросил, типа: где у тебя ещё, мол, типа..? Я весь в крови был. У меня просто спросил: «Где у тебя ещё ранения?» Я говорю: «У меня ещё вот здесь очень сильно болит». А у меня там, короче, полпули было, по ходу.

Какой-то осколок между этими застрял. Лёгкое не порвало, но как-то там застряло, не знаю. И всё, в этот момент я отключился. И затем произошло... Какой-то осколок между этими застрял. Лёгкое не порвало, но как-то там застряло, не знаю. И всё, в этот момент я отключился. И затем произошло... Я в момент лежу и просыпаюсь от того, что я, короче, в целлофановом мешке. Труп-мешок. Ну то есть меня накрывали уже. Типа, я умер. Моя одноклассница рядом оказалась. Я не знаю, каким чудом просто. Я в этот момент просто глаза открыл. Из-за того, что я потерял много крови, они не прослушали... Ну, короче, видимо, сердце же справа у меня — и они подумали, что я, короче, отъехал. — Смотри. То есть они увидели тебя в отключке. — Да. — Послушали, приложили руку или что-то к сердцу... — Ну видимо, да. Да. — ...и там оно не бьётся. — Ну да! И они подумали, что я умер, наверно. Когда они увидели, что я глаза открыл, а я реально лежу в чёрном мешке, прикинь! — Для трупов. — Да! Сходу меня оттуда вытащили. Там чё-то как-то, и уже потом я оказался в больнице. Смотри. Если бы ты не открыл глаза в тот момент, то теоретически ты... Ну, я думаю, что через какое-то время я бы... Потому что я не мог уже шевелиться. То есть у меня сил физически хватило, только, наверно, чтобы открыть глаза. Я не мог двигаться. От потери крови или ещё что. Я не знаю. И в этот момент она: «У него же..!» Я ещё помню: «У него сердце справа! У него сердце справа!» Прикинь, да? Эта одноклассница, в момент, как я открыл глаза, она оказалась рядом, понимаешь? Осетинский флаг! Да. — (Дудь) С чего это? — (Стас) Это я так намотал просто. Ну, это чтобы не забывать свои корни. Как тебе живётся в Москве после Осетии? Я вот только недавно приехал. Я дома месяц был после концерта. Я, если честно, очень люблю это место — сам город Беслан, Осетию. Наверно, скажу так: везде был бы своим, но понимаю... Я обязательно вернусь жить, ну... доживать своё время какое-то определённое дома, в Осетии, но сейчас считаю, что нужно находиться в Москве, чтобы, ну, как-то... А по ощущениям, моё место сейчас здесь. — Потому что это центр ремесла? — Да. Очень много людей со всего мира стали оказывать всяческую поддержку. Все приглашали, там, в реабилитационные центры. То есть просто даже люди, которые просто жили... Вот условно говоря, простая семья в Лондоне, она говорила: мы можем взять человек десять, чтобы они у нас просто пожили, отвлеклись от этого. И мне мама говорит: «Ты не хочешь поехать в круиз? На Кубу». Получилось так, что этот... Это был человек из Мексики. У него был... На тот момент он был достаточно большой фигурой в Латинской Америке. И он изъявил желание пригласить просто детей, показать им, что есть другая сторона в жизни. Я только сейчас понял, что то зло, которое конкретно меня настигло, мне жизнь показала, что есть добро соразмерное этому. Не знаю, поймёшь ты или нет, но... Это очень тонкая вещь. Когда я в первый раз... Его зовут Хорхе Вергара. Когда я с ним в первый раз увиделся и посмотрел на него, первое, что он спросил: «Как ты себя чувствуешь?» Просто человек на испанском спросил меня: «Как ты себя чувствуешь?» Он спрашивал об этом каждого. «Как вы себя чувствуете? Что у вас сейчас внутри? И как я могу вам с этим помочь?» Несмотря на то, что... Нас не заваливали бабками, но у нас было всё. Нам показали... Я впервые в жизни увидел этот карибский берег с белым песком. Я увидел лайнер в 14 этажей. У нас был круиз по Карибскому бассейну. И я был просто... Я на две недели просто выпал из той реальности. (Стас на записи) Вот честно: мне понравились люди сами, которые так добродушно отнеслись к нам. Вообще люди сильно понравились. На тот момент, до этого круиза, я был тотально уверен в том, что я вырасту и буду работать в органах и всю свою жизнь я посвящу борьбе с терроризмом, вообще в принципе с любым проявлением экстремизма. Я буду мочить, короче, всех бородатых чуваков. Я буду самым агрессивным человеком в мире. Я буду делать всё, чтобы зло не проникло в этот мир, но при этом действуя со злобой. Так? Это бы означало, что я проиграл. Что эти люди, которые пришли в школу, добились того, чего хотели в отношении — я всегда говорю про себя — в отношении меня, например. Что я пропитался этим. Что я ничем... — А карибский круиз тебя переформатировал? — Да, он меня изменил. Потому что я на тот момент был уверен, что весь мир такой, что этот мир теперь уже хочет постоянно держать меня в состоянии агрессии, что он хочет, чтобы я сделал что-то агрессивное. Смотри. Ты музло пишешь здесь, да? Да, я и мой товарищ Никита всё делаем здесь. Альбом, тот который был. Всё это было тут записано. На альбоме вся музыка, все биты — ваши? Нет, биты мы покупали. Первый альбом был конкретно с покупкой битов, с правами, со всеми делами. Тогда я ещё не писал музыку сам. Оно пришло уже, как бы трансформировалось и вот сейчас только начало как-то воплощаться в полный собственный продакшн. — (Дудь) Вы наигрываете мелодию через эти штуки? — (Стас) Записываем всё, да. Потом сводим. (Дудь) Я правильно понимаю, что твой генеральный месседж в том, что проблемы и зло — от молчания? А если люди говорят и делятся, то тогда гораздо больше шансов, что будет хорошо, а не плохо? Всё верно. Потому что зло — это не что-то запредельное. Это не что-то, что... Оно рождается в нас.

Оно рождается в тот момент, когда мы не можем справиться с чем-то и в тот же момент мы не можем этим поделиться, просто потому что мы самые сильные, самые твёрдые, Оно рождается в тот момент, когда мы не можем справиться с чем-то и в тот же момент мы не можем этим поделиться, просто потому что мы самые сильные, самые твёрдые, мы самые крутые и можем справиться со всем. Именно в этот момент происходит эта подмена понимания того... И именно поэтому я здесь. Просто сказать, что человеку нужен человек. Это заезженная фраза, но это так. Короче, вот это мне подарил один очень важный человек в моей жизни перед концертом. Я очень мандражировал, типа, как выступать. И вот тут написано, смотри: «Sing like no one's listening». (Дудь) Пой так, как будто никто не слышит. — Сверху написано: «Танцуй, как будто никто не видит». — Да. Да. И вот это выражение мне очень сильно помогло на концерте, потому что как будто бы отключило всех. — Это был первый концерт в жизни? — Да. И вот после него — как груз с плеч упал. Как вы относитесь к принципу «Мы с террористами переговоров не ведём»? Как к принципу хорошо отношусь. Как к принципу. Если думать, скажем так, о национальной безопасности, то понятно, чем продиктован этот принцип: понятно, что террористы, которые, возможно, планируют что-то на следующий раз, они должны понимать, что это будет бессмысленно, потому что с ними никто не будет вести переговоры, не пойдут на уступки. Но, в то же время, мне кажется, декларируя этот принцип, государство, тем не менее, должно, пусть там как-то даже тайно, но делать всё для того, чтобы спасти заложников, и вести эти переговоры. Пусть тайно, пусть про это никто не знает, но оно должно сделать всё, потому что человеческая жизнь, она... Я банальности говорю, мы все знаем: она бесценна. Но у нас в стране, к сожалению, это не так. Вот у нас в суде, я лично свидетель этому, пришёл переговорщик, уполномоченный, ФСБшник, Зангионов, который вёл переговоры. На все вопросы суда — количество заложников, требования террористов, всё буквально — он говорит: «Не знаю. Не знаю. Мне ничего не говорили. Меня не ставили в известность. У меня не было информации. Я ничего не знаю». Но он же говорил? Это же голос был... Ну вот как он говорил, мы так и не поняли. О чём он говорил, если он даже количество заложников не знал? Выходит, что он говорил с террористами, которые ему не сказали, сколько у них в зале заложников. Может, он врал на суде? Я думаю, что он действительно не знал. Вот в чём проблема. Что вообще, как таковой, прорабатывался только один сценарий: решить проблему силовым путём. Почему? Чтобы показать, что... «Мы крутые. Мы мочим всех в сортире. Нас не запугаешь. Хоть миллион детей возьмите в этой стране — всё равно...» Они хотели, чтобы с ними переговорил кто-то на высоком политическом уровне. В политическом штабе — была военная часть и политическая — кто-то предложил Карелина. Мол, они любят борцов. Я им говорю: «Слушайте, ну Карелин... Уважаемый Саша. Хороший, уважаемый парень. Но им нужен политик». Дайте им какого-то там... Ну хотя бы уровня... Министр — ладно, захватили школу — пусть министр образования с ними говорит. Он член правительства. Или зампред, который отвечает. Ну это же его школа. С ним сам всевышний, министр то есть, должен был выходить на связь и спрашивать: «Что там происходит с нашей школой?» Вот он хотя бы должен был с ними говорить. Ну выйди на связь. По телевидению. Телевизор работал. Как вон Черномырдин Виктор Степанович разговаривал же? Что мешало так же поговорить? Говорите с ними! Ситуация же должна... Время же работало на спасение людей. — Над Черномырдиным многие смеются за тот разговор. — Кто? — Очень много людей. — Те, кто смётся, пусть сделают так... Пусть они представят одну... Вот я всегда удивляюсь, когда говорят: «Виктор Степанович совершил ошибку». А вы своих детей туда заведите. Своих сестёр, матерей, детей посадите в школу и скажите, что не разговариваете. И смейтесь над Черномырдиным. Когда чужие дети, конечно можно смеяться. Но когда твои..! Поставь себя и своих детей в это положение. Виктор Степанович спас людей. Он же спас людей. Что, ситуация изменилась в Чечне? Ни капли не изменилась. Война закончилась. Потом вторая началась. Если мы говорим о спасении людей. А если мы говорим о чём-то другом, это надо о другом говорить. Хорошо. Черномырдин лично разговаривал с Шамилём. Он, что, героем стал? Где эти около 200 трупов, которые в результате этих переговоров были? Они так же похоронены, как наши дети. И что? Черномырдин чуть ли не любезничал с ним по телефону, как со своим братом родным. Считается, что если бы не этот разговор, жертв было бы гораздо больше. Я о том, что иногда говорят: «Почему не разговаривали?» Было время, разговаривали. Что это меняет? Но... Но Будёновск считается примером ситуации, когда вопрос был решён. Ну да, когда 170 похоронено, кладбище закрыто, вопрос решён. Черномырдина сейчас все считают слабаком, что он тогда взял трубку и поговорил с Басаевым. А я считаю, что это поступок, ну, может быть, не великого, но существенного политического деятеля. Он спас очень многих людей. Своих людей. Своих граждан.

Такая же ситуация... Вам могут сказать: а если бы мы всё-таки тогда замочили Басаева, то не было бы всех других терактов, вдохновлённых или осуществлённых им. Такая же ситуация... Вам могут сказать: а если бы мы всё-таки тогда замочили Басаева, то не было бы всех других терактов, вдохновлённых или осуществлённых им. Я ещё раз говорю: в основе всех этих терактов — Чеченская война. Не будет войны — не будет терактов. Только так решается эта ситуация. Не было бы Басаева — был бы кто-то другой. Был бы Гелаев. Был бы Хаттаб. Был бы Умаров. Террористы были уничтожены, когда были прекращены военные действия в Чечне. Да? То есть вот террористические акты прекратились не только потому, что уже после Беслана. Достаточно... Ещё долгое время, на самом деле, были теракты. Много было терактов. Но! Как только всё-таки в Чечне прекратились масштабные военные действия, как только население перестало поддерживать террористов, боевиков — не террористов, а боевиков, боевики... постепенно террористическая активность Северо-Кавказского подполья сошла на нет. Всё равно эта ситуация, если реально оценивать... «Сейчас мы убьём террористов и продолжим войну в Чечне, и у нас не будет террористов». У нас будут террористы, на самом деле. Как вы относитесь к принципу российской власти «С террористами мы переговоры не ведём»? Опять то, о чём я говорю. Можно не разговаривать. Принцип очень красивый. Ну предложите другой принцип. Значит, вы говорите: «Разговаривать не будем. Всех убьём». 333 — это много или мало погибших? А в Норд-Осте? Не говорили. Ну и что? Но вы же должны спасти людей! Разговаривать — это один принцип. Можно не разговаривать. Если у вас есть уверенность, что вы проведёте операцию без потерь, проведите её. Но я пока не видел ни одной операции без потерь. Найдите мне хоть одну. Виктор Степанович поговорил — все вышли. Все вон выросли уже. Вон они живут, здравствуют. И я уже видел девочек, которых я вывел. В Хорватии. Кстати, мэр Загреба, Милан, он каждый год по 50 человек до сих пор вывозит в Хорватию, и они там отдыхают. Я всегда говорю: поставьте туда своих детей. Хорошо на чужих детях и людях свои принципы организовывать, или отвоёвывать, или декларировать. Но своих посади туда. Вот представь, твои дети там находятся. Или близкие тебе люди. И вот тогда и говори, что мы не разговариваем ни с кем. Понятно что... Ну раз вы это допустили! Ведь вопрос в чём? Почему допустили, что школу захватили? Где была агентурная работа? Почему они проехали столько и заехали в школу? Они же прошли через сколько километров, отряд этот, в УАЗиках, на грузовиках и так далее? Ну раз вы допустили такой косяк, я так грубо скажу, ну тогда надо как-то действовать в соответствии с этим косяком. Ну, мне чуть полегче, чем Фатьке. Моя жизнь от... У неё жизнь зависит от этих поездок. Буквально. Спустя 15 лет всё равно её жизнь от этого зависит. В моём случае, от этого просто зависит здоровье. Я могу где-то и в местном реабилитационном центре перекантоваться. Чтобы просто хотя бы минимум что-то — можно. — А что, в Германии действительно лучше? — Да, намного. Ну то есть я же не говорю, что везде в Германии лучше. Просто я знаю клинику. В этой клинике был результат и есть. В ней был первый спустя месяцы результат ощутимый. Где и пошли все. В общем, моим прогнозом было: максимум — сидеть. Максимум — сидеть. Это говорили и в Москве, и сами немцы. И никто не думал, что что-то может ещё быть. Я могу рассказать историю, как у меня нога зашевелилась. — (Дудь) Расскажи. — В первый раз. У немцев так положено, что главный врач клиники раз в неделю делает обход по всем пациентам, которые у него там лежат. У нас был доктор Майнерс, такой взрослый дядька, такой серьёзный. Профессор. И вот он приходит на обход с моим лечащим врачом и моими — как его? — инструкторами. И вот они стоят. Я тогда немецкий особо не понимала. И чё-то друг с другом разговаривают, разговаривают. Потом он на меня такой смотрит и такой: «А пошевели правой стопой». Я на него смотрю. Он: «Ну попробуй». На английском он тогда со мной общался. Я пытаюсь пошевелить. Не получается. Он такой: «А пошевели левой». Я пытаюсь — и шевелится. И тут тишина. И они: «Ну, может, спастика. Может, случайно. А ну пошевели ещё раз». «Ещё раз». Опять шевелится. «Ещё раз». Опять шевелится. На меня мои инструктора смотрят и говорят: «В чём дело? Ты вчера после занятий не могла ничего этого сделать». Я говорю: «Я не знаю. Ну шевелится она!» И тут они: «Всё, быстро. Сейчас зовём медперсонал. Собирайся, быстро в зал». И вот меня все эти... вниз, в зал. Там чуть ли не полклиники собирается, консилиум. Как дальше быть с реабилитацией. И если раньше в основном упор делался на руки, потому что было ясно, что вот руки поддаются. Ноги — так просто, чтобы не атрофировались. А вот тогда они собрались, перестроили весь план реабилитации и стали делать акцент уже и на ноги. И оттуда уехала... Вот это было где-то три месяца спустя реабилитации. Через два месяца ещё я уехала, и они мне ещё колено разработали. Я научилась ещё колено сгибать. То есть вот тогда уже встал вопрос, что мне нужно активнее заниматься, что если хоть какой-то шанс, то нужно вперёд и с песней. Республика помогать пытается... — Республика помогает. — Да.

Всё происходит силами республики. — Но федеральный... — А так, чтобы деньги упали из Москвы, ну, от государства, а не от частных лиц... — Такого не бывает? — Такого не бывает. Ну помогают, допустим, Всё происходит силами республики. — Но федеральный... — А так, чтобы деньги упали из Москвы, ну, от государства, а не от частных лиц... — Такого не бывает? — Такого не бывает. Ну помогают, допустим, когда есть необходимость обследовать и лечить в каком-то медицинском учреждении Москвы или Санкт-Петербурга, конечно тогда подключаем Минздрав России и конечно тогда эта помощь оказывается. Тогда их берут, обследуют. Но это всё единоразово. Это из года в год просьбы, обращения. Хотя я считаю, что в Минздраве Российской Федерации должна быть программа лечения и реабилитации жертв теракта. Как государство после этого помогало жертвам теракта? Очень были большие компенсации. Путин подчёркивал, что он лично обращался за финансовой помощью к госкомпаниям, чтобы они жертвовали, и действительно были большие пожертвования. Газпром много чего сделал для Беслана, например. Спортивные площадки, школы были построены. Денег дали много. Но это была одноразовая помощь. Было не так много раненых, вот тяжелораненых пострадавших во время Беслана, и всё равно было понятно, что им нужна будет многолетняя помощь. Этого не было уже через несколько лет. Уже люди ходили с протянутой рукой, у всех просили, просили. Сейчас они уже всем надоели. Они до сих пор просят. А это, соответственно, уже никого не интересует. Трагедия уже не настолько болезненна. Но огромное количество детей нуждалось в реабилитационной помощь. Это системная помощь должна была быть. Этого не было сделано. Я знаю, что при Мамсурове это было... Таймураз Мамсуров. Его дети были в этой школе в заложниках. Он близко к сердцу принимал эту трагедию. И у заложников было легче с помощью, чем сейчас. Фатима Дзгоева. Спустя год после Беслана она была, ну, в вегетативном состоянии. Сейчас это совершенно другой человек. Невозможно представить, что ещё недавно всё было просто чудовищно. При этом на реабилитацию в Германию их семья собирает деньги, сначала продавая квартиры, потом просто обращаясь к людям. Где-то футболист Дзагоев. Где-то кто-то ещё. В общем, что называется, идёт по миру. Почему? Я точно могу сказать, что и Фатима Дзгоева, и все все эти годы что-то получали. Другое дело — я вам могу сказать: я умру, а они ещё будут жить, и к сожалению, по тому состоянию здоровья, в котором находятся эти дети, до конца жизни им надо будет помогать. И сегодня, когда вы говорите «по миру», я прошу быть аккуратней, потому что сама Фатима скажет: «Мне помогают. Но этого иногда недостаточно». Это совсем другое. И... Я сейчас уже почти пять лет не работаю в республике, поэтому я не могу сказать, что ей делают и что не делают. Вот объясните мне, как человек, который работает на государство, как человек, который работает в государственном органе. Я, опять-таки, — молодой и наивный. Но. Государство допустило захват школы в Беслане. Несколько семей — ...после этого постоянно нуждаются в реабилитации. — Да. В моём представлении, чтобы загладить вину перед своими гражданами, государство, особенно то, в котором в нулевые годы брызжила нефть очень дорогая, и было достаточно денег, оно закрывает все потребности этих людей на всю их оставшуюся жизнь. Это нормальный закон взаимодействия государства и людей в такой чудовищной ситуации. — Почему этого нет? — Ты бы был прав, если бы это было то, что произошло со всеми или с абсолютным большинством. Я ещё раз говорю: ну вот сейчас — я же не буду рекламировать себя? Есть две семьи. Вот сейчас я с тобой разговариваю, а я этим занимаюсь. Вот точно такая же женщина, которая все деньги и всё время тратит на то, чтобы в Германии лечить дочку. Она оставшиеся деньги в Краснодарском крае вложила в жильё. Там её обманули, воспользовавшись тем, что она в очередной раз в Германию не смогла явиться. Я этим сейчас занимаюсь там, все эти краснодарские суды наизнанку выворачиваю. Другая семья здесь. Парень вылечился. Вы его все видели. Кадры с ним прошли во всех... по всем и зарубежным каналам. Который лежал. В больнице. Вот. Его надо трудоустроить. Не получается. Я этим тоже занимаюсь. То есть мы занимаемся каждым. Другое дело — есть семьи, в которых точку не поставишь. А если вот такие случаи, то давай для пользы дела дай мне их, я ими займусь тоже. Вам возразят: «Слушайте, ну а чё это они хотят в Германию? Не слишком жирно? В России тоже можно. Мы же не Африка. У нас страна, где тоже можно где-то реабилитироваться». В Германии потому, что шунт Фатиме Дзгоевой был поставлен в 2006 году. Значит, пластинка здесь, и сам жгут идёт до самого пищевода. Эту конструкцию ей установили в Германии. Когда наши российские врачи предложили забрать ключ, ну как бы, регуляции, осмотра этой конструкции и что здесь могут проводить такие же манипуляции, на вопрос родителей: «А вы справитесь? Может быть хуже или может быть лучше?» — врачи им ответили: «Ну, мы посмотрим, мы должны как-то здесь уже наладить. У нас тоже есть силы, есть знания». Но гарантий никто не даёт. Понимаете, гарантий и в Германии никто не даёт, потому что... Она едет каждый раз — ей становится чуть-чуть лучше.

Она приезжает — ей становится хуже. Потому что когда там проводят обследования и потом реабилитацию, вот такой же уровень реабилитации должен проходить здесь. Она приезжает — ей становится хуже. Потому что когда там проводят обследования и потом реабилитацию, вот такой же уровень реабилитации должен проходить здесь. Но его не бывает. — В Беслане этого уровня, вы сами видели, нет. — В Москве? В Москву тоже. Ей предлагали поехать в Москву, но родители хотят, чтобы она проходила реабилитацию и дальнейшее лечение в Германии, где ей изначально поставили этот шунт. Я считаю... Когда нам люди говорят: «Вот, они капризничают. Вот, они вот так хотят», — я считаю: они имеют право капризничать. И поэтому если родители настаивают на том, пусть это будет их каприз. Неужели так трудно государству исполнить этот каприз? У вас нет ощущения, что Беслан нужен ну вот прям маленькому количеству людей? Ну вы в Совете Федерации, потому что это вас лично коснулось. Может быть, ещё несколько этнических осетин. Я тебя обрадую. Сразу после Беслана мы собрались все, убитые горем, и я сказал своё мнение: «Держитесь друг друга. Все эти сказки и сопереживающие, по поводу и без повода приезжающие к нам люди, они, спасибо им конечно, но придёт время, и никому мы не нужны будем. Пройдут другие трагедии. Если мы не будем держаться друг друга, то ничего не получится». Вот это то, что я говорил и сейчас буду говорить. Ну в связи с этим тогда вопрос. Как вы считаете: нужны ли вы Владимиру Путину? Нужны. Потому что он постоянно интересуется. Потому что очень много было по просьбам, звучащим из Беслана, сделано для Беслана. Потом был Медведев президент. Поехали и к нему на приём. Даже мимо меня. Зашли напрямую. И он тоже много сделал. Но ещё раз говорю: если есть нерешённые вопросы, они нам известны. Вот вы называете, я знаю, о ком идёт речь. Только вам надо показать, что вы выявили их. А нам они известны. То, что можно, мы делаем и будем делать. У вас никогда не было мыслей о том, что вот такое инертное отношение к людям, оно из-за того, что вот там, на самом верху, темы Беслана стесняются или, может быть, наоборот, не хотят к ней возвращаться по каким-то причинам? Я так думаю, не хотят возвращаться — это одно. Хотят тему Беслана забыть — это второе. И третье, я думаю, — вот там, в структурах, уже поменялись люди. Есть перемены, и, наверное, пришли другие, которые уже мало знают о Беслане и которые, и которым... Понимаете, они застали вот этот период и в этот период работают, а то, что было там, их уже мало интересует. И у вас нет ощущения, что вы это делаете без достаточной поддержки вашего начальства? Знаете, поддерживают того, кто шатается, и поддерживают штаны, которые падают. Я не люблю эти слова. Какая «поддержка»? Я живой человек. Если я что-то могу сделать в рамках того, докуда я достаю, то это моя философия. Рассуждать о человечестве, о моём народе — это не моё. Это пусть рассуждают те, кто никакого значения не имеет. Если я что-то могу сделать... У меня много таких, как я, и одноклассников моих, и семьи, в которых мы закопали половину семьи тогда, другая живёт. Мы продолжаем хоронить этих детей. Вот соседнего парня мы похоронили. Спасали, спасали, и во всех зарубежных клиниках, но в итоге похоронили. Что, нам сказать, что мы зря потратили деньги что ли? Вы поймите, о чём я говорю. Я вас хочу окунуть в то, в какой атмосфере мы живём. Чтобы наша реакция была вам понятна. Мне реакция жителей понятна. Мне не до конца понятна реакция вас... ваша. Вы пострадали. Вы... У вас очень много вопросов к расследованию. — Да. — У вас же есть вопросы к штурму? Есть. — Вы признаёте, что там всё равно есть много несовершенных вещей. — Есть. Но при этом вы вписываетесь за Владимира Путина... — ...который ответственен за это так..! — Хорошо! Так, что я не могу этого понять. Не приведи Бог мне оказаться на вашем месте. Я понимаю, что... У меня никакого резона нет вписываться за Владимира Путина. Но я не хочу быть в толпе этих бездарей, которые говорят: «Вот Путин виноват!» И они герои. Они помогли моему Беслану. Но они вырулили ситуацию. «Путина давайте повесим, расстреляем — и всё». — О чём они говорят? — Вот давайте я скажу? — Да. — Мы говорим о другом. — О чём? Мы никого не призываем расстреливать. Мы призываем, чтобы человек, у которого топ-менеджер государственной компании получает 50 миллионов зелени в год, чтобы у него семья Дучко не жила в нищете, чтобы Диана Муртазова каждый год ездила на реабилитацию в Германию, чтобы Фатима Дзгоева не собирала деньги через Новую газету, Раша Тудей или что-то ещё. Вот наша претензия. Мы не призыв... — У вас закончились пальцы на руках? — Да. А давайте ещё куда-то переедем? Очень много вы найдёте таких несчастных. Но если бы я считал, что мой протест против Путина... У меня оснований для этого нет. Я видел этого человека и в 2004 году, и в 2005 году, и потом, и я никогда не видел, чтобы он спокойно реагировал на тему Беслана. И очень много вопросов, которые государство тогда должно было решать, они решались. И я был с ним всегда на прямой связи и всем правительством России. Стоило мне приехать в Минфин или в любое министерство и сказать: «Вот эти расходы нам нужны. На то, на это, на это», — всё подписывалось без всяких разговоров. И когда я сам это вижу, а мне всё равно говорят: «А ты прокляни его!» Я прагматик. — Ну проклял. Что дальше? — Не-не! Не «прокляни»! Возьми у него деньги. — Ну да! — Хорошо... — Да! — Я найду способ. Вот в этом история — чтобы деньги были не у топ-менеджмента Роснефти, а у Фатимы Дзгоевой. И Дианы Муртазовой. И Дучко...

В те годы одним из конкурентов Коммерсанта были Известия. Главного редактора Известий, Рафа Шакирова, сняли... За разворот и фотографии в газете. В те годы одним из конкурентов Коммерсанта были Известия. Главного редактора Известий, Рафа Шакирова, сняли... За разворот и фотографии в газете. За восемь, кажется, или за четыре... — Ну, в общем, восемь полос подряд. — Да, да, да. Это были фотографии, которые настолько били по нервам, которые вот... Ты смотрел их и понимал: «Где я живу? Как это вообще могло произойти? Где вообще эта власть? Где это государство? Где президент? Почему это произошло?» Понятно, почему его убрали, Шакирова. Учитывая, собственно, где мы живём, и всю политическую составляющую. Ведь после этого, понимаете, после... Люди, которые увидели эти фотографии, они перестали вообще верить в то, что если они окажутся в такой ситуации, их спасут. То есть МЫ это поняли в Беслане 3 сентября. Но нас немного там было. А вокруг огромная страна, и вот она увидела это, представляете? Она тоже это поняла. Все, кто это увидел, они тоже это поняли. Это же страшно. Ты теряешь вообще веру в своё государство. Ты теряешь веру в то, что ты защищён. Жить без веры очень страшно. Как Беслан изменил Россию с политической точки зрения? Колоссально. Оно под соусом борьбы с международным терроризмом... Впоследствии у нас много вещей в мире было под этим соусом сделано очень нехороших. И продолжает делаться. Но вот мы под тем, что мы должны быть... Если вы помните, у нас были огромные митинги в Москве, которые устраивал Владимир Соловьёв. И под этим соусом были отменены губернаторские выборы в России. В чём смысл митингов был? Его организовали власти. Да. Ну, то есть: мы все солидарны с властью, что она борется с терроризмом такими способами, в том числе и политическими, уничтожая все демократические институты. Ну, в общем... Отменили выборы губернаторов, и в общем, с тех... — Это было отправной точкой к закручиванию гаек. — Во многом. — К понижению демократии. — Да. Да. Во многом. Без Беслана Россия была бы другой? Если бы спасли детей, она была бы другой. Да. Какой? Более гуманной. У нас было бы всё по-другому сейчас. Не так жёстко. Не было бы таких завинчиваний. Может быть, и Путин бы спокойно ушёл. И давно бы уже власть сменилась в стране. Ему не надо было бы бояться и оставаться у власти вечно. Может быть, всё было бы по-другому, если бы детей тогда спасли. Как вы считаете, государство сделало всё возможное для того, чтобы спасти детей? Я считаю, что нет. Надо было работать дальше. Исключить случайности. Я боюсь, что там были ещё некоторые случайности. Когда ты такие вещи проводишь, то надо случайности... Первая случайность могла бы быть с этими ополченцами. Образно. Где гарантия, что какой-то ополченец сдуру не стрельнул бы в школу? И оттуда ответный огонь. — Возможный вариант? — Конечно. Раз. Вторая случайность. Вот я думаю: что произошло, когда... Вот этот самый вопрос у меня: когда они 20 трупов забирали, что там произошло? Какая там случайность произошла? Два. Потому что я по разговору понял... Я понял, что боевики не знали, что дальше делать. Ведь вопрос в чём стоит? Ведь они прекрасно понимали, что политические требования... Они думали: дети, там, сейчас все пойдут... Политические требования намекали, что такими... Как их выполнить? Вот как выполнить вывод войск? Ну!.. Но надо было заниматься, заниматься, заниматься. Надо всегда разговаривать. Вот когда... — У тебя дети есть? — Да. Маленький ребёнок был? Ну так раз они есть, то конечно. — Ну вот когда плачут, ты же их утешаешь? — Ну да. Ну вот и надо утешать. Вот надо утешать, спокойно работать с ними, разговаривать, развенчать ситуацию, говорить, выводить, выводить. Там же... Ну вывел я 26. Но можно было ещё выводить людей! Хотя бы это! Вытаскивать, вытаскивать, вытаскивать. Там же не звери были. Я же разговаривал с этим командиром. — Но он-то... — Звери. Ну хорошо! — Ну камон. Ну как можно?.. — Нет, нет. Стоп, стоп. Я же не говорю «звери» в прямом смысле. Ну это же человеческое обличье. Любого человека, какой бы он ни был, можно размягчить... ситуацию. Это понятно: ты с крокодилом разговариваешь — он ничего не понимает. Или, там, лев захватил. Естественно, лев захватил — ты ему хоть что будешь говорить... Вот он схватил свою жертву в зоопарке и грызёт. Тут надо просто убивать. Но с любым человеком, какой бы он ни был, надо было разговаривать и разговаривать. Правильно ли думать, что государству больше нравилось бы, чтобы про Беслан не вспоминали? Да. Да. Им очень хочется, чтобы забыли, не помнили, потому что все знают, что они там сделали. — Я правильно понимаю, что Путин был в Беслане только один раз? — Да. — В ночь после штурма. — Да, в ночь на 4 сентября. Как вы думаете: почему? Я бы сказала... Наверное, могла бы сказать, что, может быть, ему было стыдно. Хотя честно говоря, я не знаю. Я ни разу не видела у него на лице выражение стыда. Но мне хочется верить, что ему было стыдно. А может быть, он просто хотел избежать громких упрёков в свой адрес. Может быть, он испугался. Не знаю. — Путин был в Беслане ровно один раз. — Может быть, да. И всего пару часов. После штурма. Как вы думаете: почему? Ну если я вам скажу, что он был ещё раз? И мы с ним были на кладбище. Когда он выехал в разгар Южноосетинской войны. Я его повёз ночью туда, в лес, где принимали тяжелораненых. И он там повстречался с ними, чтобы услышать прямо от них, от тех, которых оттуда всего час назад привезли. И обратно, по возвращению в аэропорт, мы опять с ним стояли там. И он был здесь. Это в каком году? — (Дудь) В 2008-ом? — (Мамсуров) Ну, в 2008-ом. — (Дудь) Да. А сколько раз надо, чтобы перестали эти вопросы задавать? То есть у него был секретный визит такой? Почему «секретный»? Это освещалось, по-моему, по Второму каналу, по всем каналам. Как ваше отношение к Владимиру Путину изменилось после Беслана? Никак. А что он должен был изменить? Я же видел. Я знаю, как он управляет. Никак не изменилось. А как он управляет? Ну, он жёстко управляет. Как вы к такому подходу относитесь? К жёсткому. Я отношусь... Жёсткий подход конечно нужен, но смотря где и когда. Есть жёсткий подход — бывает, надо стукнуть кулаком. Но когда касается жизней людей, нужно конечно понимать, что это люди, которые... которые появились на свет, чтобы жить. (Дудь) Вы считаете, что страна предала своих детей. — Да. — Почему? Ну... Она их не спасла и даже не попыталась. Я прошла очень много горячих точек и видела много терактов. В частности, теракт на Дубровке, где тоже было очевидно, лично мне было очевидно, что у государства не было задачи спасти как можно больше заложников. У государства была задача замочить террористов. И с этой задачей оно справилось. А сколько там погибло людей — ну, это уже издержки, как говорится, ситуации. И Беслан — это углубил, понимаете, вот это понимание, что мы просто какие-то шестерёнки. Что... «Бабы ещё нарожают». Каждая жизнь не имеет ценности в нашей стране, потому что... Если даже для детей не сделали всё, что нужно было, о чём можно говорить? [Русские субтитры — Семён Гальцев]

Ad Х
Ad Х