🏠

Навальные – интервью после отравления / The Navalniys Post-poisoning (English subs)

Это текстовая версия YouTube-видео "Навальные – интервью после отравления…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Я тебе обещаю, Юрий, страдания. — Ты пришел сюда с охраной. — Подожди, что? — Юрий Дудь заходит и рыдает! — Как в фильме «Чужой»: он выгибался. — Ты пил самогон в Кафтанчиково? — Я увижу чуваков из «Кровостока» — я им скажу все, что я о них думаю. — Это ты зря сказал. — Добро пожаловать, Алексей. (музыкальная заставка) — Алексей, как ты? — Гораздо лучше, чем 20 августа. — У тебя все движется, работает? — Про руку говорили, что… — Ну ручки дрожат. — Если я буду пить воду из бутылки, это будет маленький аттракцион, как я буду делать вот так, но… Мне реально с каждым днем все лучше, я занимаюсь с физиотерапевтом, сегодня он начал учить меня жонглировать, поэтому через какое-то время вы увидите как я жонглирую, еду на одном колесе, достаю кролика из шляпы… Ну то есть мне нужно делать много упражнений на право/лево, чтоб мозг соображал, что делает… Ну, все-таки «Новичок» разрушает нервную систему, и нужно восстанавливаться, но все будет очень хорошо и я поправлюсь. — Поднимался ты сам? Без… — Меня не несли люди, я поднимался сам. — Не-не-не, ну там под руку или… — Не-не-не, ну… Этот период прошел, когда меня водили под ручку, довольно давно. Ну то есть было… был реально неприятный период, когда я только начал вставать с кровати. Мне подтаскивали к умывальнику стул. Я садился на этот стул. Типа чтоб умыться, занимало это у меня три минуты. И потом я доходил обратно до кровати и лежал, и смотрел в потолок, и с ужасом думал: «Неужели это будет долго продолжаться?» Потом я начал есть, а потом довольно быстро начал восстанавливаться. Врачи сказали, что удивлены, что я восстанавливаюсь с такой скоростью. Я работаю такой морской свинкой сейчас, потому что выживших от этого боевого химического оружия не так много. И они просто следят с какой скоростью я восстанавливаюсь, и что там нужно… Как нужно помогать таким людям. — Буквально на опыты тебя взяли? — Ну типа того. — Расскажи, как все было. Я готов сейчас замолчать надолго и слушать. — Мы в Москве. Мы хотим, извините за такое слово, замочить «Единую Россию». Мы понимаем, что мы ее замочим «Умным голосованием», что, собственно говоря, мы и сделали в итоге. Сделали в Томске это очень сильно, в Новосибирске — достаточно успешно. Мы подготовили расследование, поехали снимать в Новосибирск и в Томск про всяких местных жуликов — мы понимали, что много местных людей посмотрит. Откликнутся на призыв участвовать в «Умном голосовании», «Единой России» будет больно. Хорошие люди станут депутатами, какие-то плохие перестанут быть депутатами. Мы готовились довольно долго, приехали. Долго снимали в Новосибирске, в нескольких разных локациях. Потом поехали в Томск. Э-э-э… По дороге, конечно, нас останавливала полиция, было очевидно, что за нами довольно плотно следят, но никто нас не беспокоил. В Томске мы тоже снимали в нескольких локациях, в общем-то, мы ничего не делали: снимали, возвращались в гостиницу, ночевали, а потом снова снимали. А потом настало время ехать в Москву — у меня по четвергам передача. И я соответственно рано утром, это был четверг, проснулся в прекрасном настроении. Ну накануне я… искупался в реке Томь. — В Кафтанчиково. — В Кафтанчиково. Кстати говоря, название этого населенного пункта сейчас знают все — я вообще понятия не имел, что это Кафтанчиково. Абсолютно темный берег, темная река. У меня немножко такая есть, ну, хобби что ли. Я куда-то приезжаю… Я приезжал на суд к нашему сотруднику Шаведдинову в Архангельск, я сказал: «Поехали купаться в Белом море». Приехал в Томск, сказал: «Повезите меня куда-нибудь купаться» — да? Формально зашел, поставил себе галочку, что и здесь тоже искупался. В Кафтанчиково, как потом выяснилось позже. Приехал в гостиницу, пошел спать. С утра проснулся абсолютно нормальный. Пошел сходил в душ, оделся. Поехал в аэропорт — в аэропорту все прекрасно. Чувствовал себя отлично. Какие-то конфеты купил. Ну то есть я просто потом это анализировал и думал: «А когда же мне первый раз поплохело?» И понял, что в аэропорту мне вообще было отлично, потому что меня не занимало ничего другого, кроме как купить сибирских конфет детям в подарок. Ну и сел в самолет. И уже так потирал руки, потому что предвкушал прекрасные 3,5 часа. Никто меня не трогает, я открыл компьютер, включил «Рика и Морти» — я всегда так делаю на взлете. Начал смотреть «Рика и Морти». Ровно поэтому, кстати говоря, я знаю точно, на какой минуте мне стало плохо, потому что я потом открыл компьютер… — На взлете нельзя быть с ноутбуком. — И это классный момент, потому что я летел авиакомпанией и ждал, что мне сейчас скажут: «Э-э, закрывай». А в этот раз просто посмотрели и типа проигнорирвали меня. (Дудь неодобрительно цокает) — Ну, рассказываю как есть. — Окей. — Потому что это важно. Ну и сел и смотрю «Рика и Морти». И обычно это меня так увлекает, хотя я смотрел эти серии сто раз, что это прям кайфовое время, думаю: «Сейчас посмотрю, потом почитаю, никто не трогает — хорошо». И что-то как-то на двадцатой минуте как-то перестало мне интересно смотреть этого «Рика и Морти». Я чувствую, что холодный пот льется по мне. И это очень странное ощущение. Меня несколько людей спрашивали: «Ну, каково это — умирать от "Новичка"?» Сложно объяснить, потому что… это что-то такое, что ты не испытываешь никогда в обычной жизни. Ну то есть есть какие-то вещи, которых ты не испытывал, слава богу. Инфаркт или тебе не отрезали ногу бензопилой.

Но в целом ты можешь себе представить базовое ощущение от того как тебе отрезают ногу бензопилой. А тут… По тебе льется холодный пот, и ты что-то чувствуешь… Но в целом ты можешь себе представить базовое ощущение от того как тебе отрезают ногу бензопилой. А тут… По тебе льется холодный пот, и ты что-то чувствуешь… Как-то так плохо совсем становится. Ну, было плохо, да, и у каждого в жизни было — плохо, и он думает: «Я сейчас умру. Мне так плохо, я сейчас умру». А тут прямо вот это ощущение — «я сейчас умру» — оно накатывает и накатывает. И вот мой пресс-секретарь Кира сидела рядом. И я думаю: «Сейчас она конечно подумает, что я какой-то больной». Но я закрыл компьютер и говорю: «Кира, можешь поговорить со мной? Потому что мне нужно сконцентрироваться на каком-то голосе, потому что реально как-то все плывет». — А это типа правило при инсульте вроде, да? — Ну я даже не думал об этом тогда, я просто посидел и думаю: «А что так… Что вообще происходит?» Потому что ни сердце, ни желудок, ты не можешь… Обычно когда тебе плохо, ты можешь проанализировать и разложить это на какие-то… «У меня болит сердце», или «у меня болит живот», «у меня болит нога», я не знаю, «голова болит». Или «я простудился». А здесь ты не можешь понять. И я говорю: «Поговори со мной». Она посмотрела на меня так удивленно, говорит: «Хорошо». Что-то начала говорить. Я вижу — рот открывается, что-то говорит, но не очень понятно. Едет мимо бортпроводник. Думаю: «Возьму попить». А потом думаю: «Нет, лучше я пойду в туалет, умоюсь, наверное мне полегчает». И уже как-то босиком пошел в туалет. Зашел умылся раз, умылся два. Посидел минуту. Думаю: «Еще посижу». Потом думаю: «Нет, не смогу уже выйти сам». И в этот момент… Знаешь, я потом когда анализировал… Это может звучит странно… Наиболее близкое описание — это дементор в «Гарри Поттере». Вот Роулинг пишет, что дементор тебя целует — тебе не больно, а жизнь уходит. Вот абсолютно не больно. Но главное, поглощающее тебя ощущение — «я сейчас умру». Это довольно сложно… Ну то есть ты просто не испытываешь этого в обычной жизни, слава богу. Химическое оружие — оно на самом деле запрещено совершенно правильно, это совершенно какие-то ужасные штуки — этот «Новичок», и этот ФОС, и все остальное. Ну я выхожу. Вижу ряд недовольных людей, из-за чего в голове мелькает мысль, что наверное я минут 10 был в туалете, потому что я его занял минут десять… Я думаю: «Надо как-то все-таки наверное попросить о помощи, потому что невозможно идти на свое место, наверное даже не дойду». И даже как-то неожиданно для себя я поворачиваюсь к бортпроводнику и говорю: «Меня отравили, я сейчас умру». И просто ложусь ему под ноги. Это сейчас звучит очень… ну то есть… это — дичь. И бортпроводник смотрит на меня с легкой ухмылкой, потому что думает, ну какой-то типа… ненормальный человек — наверное он думает, что… И он подумал, что меня отравили типа томатным соком. Или макаронами. И он видимо хотел уже сказать, что типа: «Мы вас не могли здесь ничем отравить». Но я уже ничего не слушал, я лег под ноги с твердым намерением умирать. Потому что вот это вот ощущение, что все. Весь организм тебе говорит: «Алексей… Пора прощаться. Что-то ты со мной такое сделал, что явно несовместимо с жизнью». — Ну и я вот лег, и они что-то спрашивают… — Лег там где кухня? За туалетом? — Да-да-да, я прям сразу лег им туда под ноги. Ну и они меня что-то спрашивают: «Мужчина, у вас сердечко прихватило? Мужчина, что? Мужчина!» Последнее, что я помню — они естественно там забегали сразу: «Мужчина, не отключайтесь! Мужчина, не отключайтесь!» Ну и дальше как-то все затихло. Вот эти вот… Я видел потом видео душераздирающее, типа — «Навальный кричит от боли в самолете». — Да. (протяжный низкий крик) (протяжный низкий крик) Может наверное… Ну то есть очевидно, что я кричал от чего-то, что уже начало чудиться мне в голове, но я ничего этого не помню — вообще не было больно. Но это хуже, чем больно. То есть вот это ощущение, что типа… кирдык. Вот это вот большое слово… Ну, есть еще другое слово, которое я не могу сказать в эфире. Оно прям большими буквами в голове на тебя накатывает. И ты понимаешь, что типа все, закончилось. Поэтому на самом деле в каком-то смысле я даже как-то, ну… Сложно сказать, что я удивился, когда вот осознал себя снова уже потом в больнице, но просто было настолько понятно, что все, конец. Ну и никакие лица родных, не знаю, хорошо или плохо, передо мной не мелькали, жизнь моя передо мной не мелькала, все совсем по-другому. — Сейчас будет несколько пугающих цифр. Один из самых грустных фактов про сегодняшнюю Россию — это статистика эмиграции. По данным ООН в 2019 году за пределами России проживало 10,5 миллионов эмигрантов. Мы в ТОП-4. Выше нас только Индия, Мексика и Китай. Сразу за нами Сирия, Бангладеш Пакистан. При этом больше половины молодых людей в возрасте от 18 до 24 лет хотят уехать из России. По данным прошлогоднего исследования «Левада-Центр» таких было 53%. Это абсолютный рекорд за последние десять лет. Но для всех, кто хочет быть частью глобального мира есть еще один вариант: оставаться жить дома, но работать в иностранной компании. А чтобы такую работу получить, нужно прокачивать свой английский. Для нашей банды английский тоже важная вещь: чтобы не ограничивать себя в темах и снимать за пределами России. И поэтому мы поддерживаем свой английский в Skyeng.

— Good afternoon, Yuri, and welcome back to Skyeng. — Hello. — My name is Olga. — When I was a teenager I used to hand out leafle…leaflets — Good afternoon, Yuri, and welcome back to Skyeng. — Hello. — My name is Olga. — When I was a teenager I used to hand out leafle…leaflets to earn a bit of cash. What is "leaflets"? А-а, it's like flyer, yeah? — Yep. — It's interesting whether zoomers knows the word "flyer"? — Some of them do. — Really? Okay. — Yeah. Some of them. — I think it's the word from 90s. Thank you! It was nice to meet you and bye-bye! — It was nice to meet you too. Bye-bye! — Have a nice evening. — Для тех, кто тоже хочет прокачать свой английский, у Skyeng сейчас действует специальное предложение. Чем больше пакет, тем больше бесплатных уроков. При покупке восьми занятий два вы получаете бонусом. Если берете 16, то три прилетают вам в подарок. Если берете 32 или 64 занятия, то еще четыре вам достаются бесплатно. Получить уроки в подарок можно при первой оплате и по промокоду ЮРЕЦ. Этот же промокод действует и для нового тарифа «Премиум», который появился в Skyeng недавно. В этом тарифе уже есть отдельный курс для IT-специалистов, и уже включены в стоимость разговорные клубы. Для всех родителей, которые слегка встревожились, когда узнали, что каникул этой осенью будет вместо одной недели две. У Skyeng есть своя онлайн-школа английского и математики для детей и подростков — Skysmart. И там сейчас тоже доступно выгодное предложение. Если вы берете четыре занятия английского и четыре занятия математикой, то в общей сложности получаете 12 занятий в Skysmart. Все детали по ссылке в описании. Переходим, записываемся на занятия и не уезжаем из России. — Юля, как дела? — Хорошо. Намного лучше, чем месяц назад. — Как было месяц назад? (вздыхает) — Страшно, наверное ты хочешь услышать от меня, что страшно. Страшно тоже было. Но скорее… Первое, что… Я не могу подобрать к… этому чувству одно слово, но все время было чувство «главное не расслабиться». Ну не дать слабину. — Где ты была и что делала, когда тебе сообщение пришло? — Э-э-э… Звонок от Киры. Я была дома. Ну просто так получилось, что Алексей должен прилететь был в восемь утра, и я предложила ему встретить его сама в аэропорту. — То есть ты собиралась? — Да, я собиралась, поэтому я так рано встала, поэтому я увидела — потому что на ночь я отключаю обычно телефон — поэтому я сразу услышала этот звонок в 6:40. Хорошо, что я — так случайно получилось — не спала, я взяла сразу же телефон. Кира сказала: Юля. Не волнуйся. У Алексея отравление. Самолет посадили в Омске». — Ага. (Юлия ухмыляется) — Это как «Передай маме все в порядке, я в тюрьме». — Примерно да, это было так. Ну это было коротко, все были… И она была в шоке, нужно было до меня очень быстро донести главную информацию. И я сказала: «Хорошо», ну не «хорошо», а «окей» — и положила трубку. Потом подумала, видимо, потрясла — я не помню, трясла ли я или нет головой, но по эмоциям своим я точно потрясла головой, закрыла глаза, перезвонила ей и сказала: «Подожди, что? Мне наверное нужно приехать в Омск». А она сказала: «Да вот, тут говорят, что может быть через день ему станет уже ничего, может тебе и не стоит ехать, мы сами прилетим». Я сказала: «Ну нет, я все-таки поеду». Быстро посмотрела рейсы. И тоже, еще одна удача, кроме того, что я рано проснулась — рейс был через два часа. И я схватила чемодан, схватила какие-то вещи… Первый раз так собиралась — не складывала что-то в чемодан, а вот как показывают в кино: из шкафа что-то выдернула, кинула в чемодан. Оказалось потом, когда я его раскрыла через сутки, что там какое-то платье, юбки, какие-то странные вещи были. И я сама удивилась, что я их привезла с собой, потому что это было… вот просто я кинула их в чемодан, закрыла его и билет на самолет я покупала уже в такси. Когда я вызвала такси, села в такси, таксисту говорю: «Вы знаете, у меня через два часа самолет. Я должна успеть». Он удивился. Спрашивает: «Что же люди, к которым вы летите, не предупредили вас заранее?» Я говорю: «Ну так сложилась ситуация, что я могу… только сейчас вот узнала». И он меня очень хорошо довез, очень быстро. Я ни в коем случае не настаивала, чтобы он нарушал. Нам повезло — было на нашей дороге не так много машин. Я приехала и поняла, что… я… конечно, была… думала совсем о другом, что до рейса осталось еще два с половиной часа. Я просто-напросто неправильно посчитала — три часа было, а не два. Ну и вот как раз где-то за полчаса, чуть побольше, он меня довез. И пришлось в аэропорту ждать этот рейс два с половиной часа, и… это, может, было… кроме самолета, это было… Ожидание этого рейса и сам самолет — это было чуть ли не самое страшное, кроме того момента, когда я увидела Алексея. А в аэропорту… как раз… Вначале Кира позвонила и сказала, что самолет посадили в другом городе — ну уже понятно, самолет просто так не сажают в другом городе — что-то достаточно серьезное. Но потом ее следующее сообщение было: «Алексей в коме на аппарате ИВЛ». Тогда уже стало понятно… И я была как раз уже в аэропорту, и стало понятно, что ситуация достаточно критическая. И я пошла в кафе. Села.

И… у меня полились слезы. То есть я как-то не рыдала, а я не смогла сдержать эмоции. Написала подружке, она мне говорит: «У тебя черные очки с собой есть?» Я пишу: «Какие черные очки? Что я тебе буду сидеть в черных очках?» И… у меня полились слезы. То есть я как-то не рыдала, а я не смогла сдержать эмоции. Написала подружке, она мне говорит: «У тебя черные очки с собой есть?» Я пишу: «Какие черные очки? Что я тебе буду сидеть в черных очках?» Говорит: «Ищи черные очки». И у меня случайно тоже, вот как я взяла сумку с утра, оказались черные очки. Я надела эти очки в аэропорту. Заказала себе… в восемь часов утра виски. (сквозь смех) Пятьдесят грамм. Ну и мне наверное стало ну не то что полегче, или наоборот, дала волю эмоциям, поэтому вот покатились слезы. — Ты сказал, что ты выжил благодаря пилотам, которые посадили, — …и врачам скорой, которые сразу же вкололи противоядие. — Да. — Они действовали по инструкции. Прелесть ситуации в том, что они просто очень классно выполнили свою работу по инструкции — то есть пилотам сказали: «Человек уже сейчас там отбросит кони». Они моментально начали сажать самолет. Фельдшерам сказали: «Чувак в отключке». Они пришли, сказали: «Ну, похоже, что он действительно…» — и вкололи атропин. Приехала реанимация, сказала: «О! Да он же похож на наркомана в передозе. У него явно отравление. Поэтому вот ему атропин, везем его в токсикологичку». Они все очень четко сделали по инструкции. Но знаешь в России как устроено. Когда все работают по инструкции четко, это, скорее всего, цепь счастливых случайностей. Увы. — Но наверное самое страшное было зайти в самолет и понять — в Омск летишь наверное часа четыре. И понять, что на четыре часа тебя отрезает от любой информации. Вот это был действительно очень страшный момент, и я летела с Ваней Ждановым, директором ФБК. Он тоже на счастье успел на этот рейс. И… Я не могу сказать, что я человек, который все время болтает. И как рассказывали потом ребята, когда спросили: «Ну как вы долетели?» Он сказал: «Нормально. Юля говорила четыре часа не останавливаясь». То есть я ему рассказала про детей, про одного, про другого, про семью, про все наши какие-то семейные дела — выложила ему наверное все секреты. Пока мы еще его не спрашивали, что я ему рассказала за эти четыре часа, наверное, достаточно долго. Но я боялась на секунду даже вот… остаться сама с собой и подумать, поэтому мне нужно было с кем-то говорить. И страшно было приземляться. Потому что вот этот момент, что я должна… — СМС-очки. — Да. — И какие будут эти СМС-очки. И я Ване говорю: «Давай ты будешь смотреть, а я по твоей реакции пойму». И… Он, разумеется, тоже нервничает. Он берет телефон, смотрит, листает, кладет обратно. Смотрит… И я вижу, что… у него напряженное лицо. И… ну… Я в тот момент… даже ему сказала: «Ваня, все плохо? Просто скажи мне сейчас». Потому что мне хотелось собраться в самолете и выйти нормальной уже в аэропорт. А он наоборот, мне казалось, были мои мысли такие, что… он боится мне сказать в самолете, потому что ведь когда мы выйдем в аэропорт, уже будем в аэропорту, там будет… ну какие-то врачи, если… неизвестно, как я среагирую. Мне казалось, что он молчит из-за того, что вот он меня куда-то хочет вывести, где могут оказать какую-то помощь мне. И я ему говорю: «Скажи мне правду. Скажи мне правду». — Что такое кома? Что ты чувствуешь, когда находишься в ней? (Навальный вздыхает) Ничего? — Нет, когда в коме, ничего не чувствуешь. — Как выглядит когда мы спим. Вечером мы что-то помним, как мы отрубаемся, да? В интерьерах кровати. А потом уже просыпаемся от будильника, вот это. Все что между, если мы нормально спали и не просыпались, мы не помним. У тебя получается так же. Последнее, что ты помнишь — это самолет S7. И потом уже койка «Шарите». — Нет. Это так в кино работает. Значит вот ты лежишь в коме, а потом так с трудом открываешь глаза, и тут улыбающиеся родные, кто-то стоит с букетом, говорит: «Добро пожаловать, Алексей!» И ты их целуешь, слабеющие руки тянешь — вообще ничего близкого нету. Ну по крайней мере в моей ситуации. Но у меня просто была… Когда меня увозили, там есть отчет пилотов, что у меня кома 3 по статусу, по шкале этих, ну самая глубокая, то есть. Вот там есть шкала Глазго комы, 15 — это нормальный человек, а 3 — это самая глубокая кома. Вот у меня была самая глубокая кома. Ну и то есть ты спишь просто в полной отключке. Это не похоже на сон, и у меня она была 18 дней. 18 дней я был там жестко на наркоте. Потом соответственно меня снимали с этой наркоты. Поэтому я испытал полусмерть, потом кому, а потом еще и наркотические… Самое худшее для меня — это вот эти галлюцинации адские совершенно и весь этот наркотрип. Как прямо в Пелевине или в «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», прям по полной программе. Только тоже не как в книжках. Все очень плохо, я не верю, что кто-то платит за это деньги. Это было несколько стадий, вот сейчас мне даже сложно понять, что было а что не было — ну например, в течение продолжительного времени я жил в реальности, при которой пришла жена, потом пришел Леонид Волков, и они сказали: «Алексей, ты попал в страшную аварию в Берлине. И вот есть японский профессор, он стоит рядом.

Он сделает тебе новые ноги и новую спину. И почему-то это типа выглядело как, знаешь, в фильме «Человек-паук», по-моему, в первой серии вот этот чувак с таким манипулятором. — Подожди, это ты сейчас восстанавливаешь что ты как бы видел, да? — Это не то что видел! Он сделает тебе новые ноги и новую спину. И почему-то это типа выглядело как, знаешь, в фильме «Человек-паук», по-моему, в первой серии вот этот чувак с таким манипулятором. — Подожди, это ты сейчас восстанавливаешь что ты как бы видел, да? — Это не то что видел! Это было реальнее, чем ты! Это была штука, с которой я жил несколько дней. Ну естественно, такого разговора не было, Это было, видимо, либо в тот момент, когда я еще спал, либо вот когда я сидел с открытым ртом и не узнавал людей. Но наверное в своей голове я вел с ними офигительно увлекательные диалоги, — …и они не понимали… — Про японского врача и аварию. — Да. Это самая какая-то приятная… То есть это даже была не галлюцинация, а реальность. И я понимал, что я лежу в больнице. Что мне плохо, я из комы, но авария, и японский профессор приделает мне новые ноги. И ночью я сплю значит и страдаю от галлюцинаций. Потом вот эта постепенно реальность с аварией исчезла. Ну то есть это было несколько разных стадий. Потом я на уровне ощущений начал понимать, что Юля приходит. Для меня было важно — она подушку мне поправляла. И я вот ее идентифицировал и все время ждал. Это уже какая-то следующая стадия выхода. И потом случилась какая-то вещь, когда я начал узнавать людей. Когда они мне первый раз сказали… Мне очень смешно рассказывал Леонид Волков… Ну то есть там неделя была, и вот меня сажали… — Неделя того, что ты уже пришел в себя? — Я уже, ну, проснулся. — И вот эти галюны это как раз когда ты уже проснулся? — Да. — Типа вот меня сажали. И я сижу просто и смотрю в одну точку. И они мне что-то объясняют и объясняют. И естественно у всех страх, что я останусь навсегда таким. И вот они мне говорят: «Алексей, «Новичок»…» И он говорит, что в какой-то момент я просто поднимаю глаза и говорю: «Что здесь, блин…» Ну, то есть это было не очень цензурно. «Что за херня здесь происходит?» И типа снова… Ну и он говорит: «В этот момент я понял, что ты наверное восстановишься». Но это было… довольно долго. Ну то есть был период, когда я все понимал, всех узнавал, со всеми разговаривал, но был одержим идеей, что я уже здоров и заберите меня отсюда. Сейчас я понимаю, что это тоже была часть каких-то галлюцинаций. Самая адская галлюцинация была… Я называл ее группа «Кровосток». Причем я понимал, что это галлюцинация. То есть как бы я засыпал… Я увижу чуваков из «Кровостока», я им скажу все, что я о них думаю! — Серега фанат просто. — Я перемещался типа в камеру. — И там тебя спрашивают о правилах нахождения в камере. И это какие-то строчки из песни группы «Кровосток». И тебя их спрашивают бесконечно. Ну то есть ты… Ты отвечаешь раз, ты отвечаешь два, а потом тебя спрашивают про это десять тысяч раз, и пока ты не можешь…пока ты не ответишь, тебе нельзя спать. Ну вот это самая большая проблема. Ну то есть галлюцинации, вот в моем случае, вот эта нарко вся фигня — это никакие не розовые слоны и не говорящие зайцы, не какие-нибудь приятные ощущения. Это реально довольно адская фигня. Наркотики — это зло. И вот… И я повторюсь: я не представляю, как кто-то может платить за это и получать наслаждение от этого. Ну то есть это прям было очень плохо. Очень смешно… Юля мне потом рассказывала, что… Ну, я вообще был одержим идеей сбежать. Даже первое ощущение, которое я помню: я пытаюсь все время встать с этой койки. Но я весь в проводах и трубках. Срываю все трубки, заливаю там все кровью, бегут медсестры, укладывают меня обратно, но меня, кстати, не привязали. Они потом рассказывали мне, у них была дискуссия: привязать меня или не привязать, но решили не привязывать. Я уже разговаривал с ней. Приходил профессор, там что-то общался со мной. Потом уходил, а я повернулся к Юле и сказал: «Иди забери у него пистолет, мы сбежим». Ну то есть… И это уже я разговаривал! Я понимал, что это моя жена, я мог сказать какие-то слова, поэтому… Это такая лестница, по которой ты карабкаешься. И сначала ты докарабкался до точки, где ты вроде, ну…вот сейчас у меня восстановился темп речи. Я умею снова писать. Я умею снова читать. Ну там у меня какие-то физические есть проблемы, но довольно быстро восстанавливаюсь… — Печатать? — Гораздо сложнее. Но я научился, я позавчера начал пользоваться компьютером, я печатаю — это выглядит очень смешно. В CS:Go Захар меня начал тренировать, и это такая вот… — …прикольная штука. — Для моторики полезно. — Да, реально для моторики и для реакции очень полезно. Ну то есть это лестница, по которой ты карабкаешься. И если тебе повезет, и есть хорошие врачи, то ты докарабкаешься до ситуации 100% восстановления. Ну если не повезет — останешься в ситуации, где ты сидишь с открытым ртом на стуле. И никто не понимает, можешь ты воспринимать что-то или не можешь. (музыкальная заставка) — Что самое тяжелое было в больнице? — Увидеть. Увидеть и понять, что ситуация наверное еще хуже, чем я… ожидала. Увидеть страх врачей.

Которые боятся тебе что-то сказать, явно недоговаривают, явно что-то скрывают. Но первое, конечно, самое страшное, было увидеть Алексея… Которые боятся тебе что-то сказать, явно недоговаривают, явно что-то скрывают. Но первое, конечно, самое страшное, было увидеть Алексея… в коме, и у него же еще были судороги. Это знаешь как фильме «Чужой». Он выгибался. — В смысле уже когда лежал? — Да. — Ну это было… Я не знаю, как это происходит. Какие-то судороги мышц или что это. И это было страшно, конечно. Но я понимала, что я не могу расслабиться, потому что все равно в этой ситуации я его самый близкий человек, я жена — если я расклеюсь, то все по очереди начнут расклеиваться. Поэтому я постаралась собраться. И страшно было, когда я вышла, и один из врачей… Не административного, так сказать, персонала, главные врачи, заместители главного врача, которые, в основном, со мной общались — которых отправили со мной общаться, я так понимаю. А вот врачи, которые работали. Он мне сказал в коридоре: «Какое горе, держитесь». А, знаешь, когда так говорят, это практически соболезнования выражают. Поэтому это было страшно, и я с каждым моментом, пока мы были там, я понимала, что я должна его забрать. Я должна его забрать. Я должна его забрать — не расклеиться и забрать. — «Забрать», потому что… там хорошо не вылечат. (Юлия выдыхает) — Почему?.. — Потому что там правды не скажут. — М-м. — Потому что было видно, например, когда я пришла к главному врачу. Меня отвели к нему. Был главный врач, заместитель главного врача и девушка, которая… не девушка, женщина, которая является заместителем министра здравоохранения Омской области. Потом еще один замминистра здравоохранения пришел. Ну и вот это вот такое административное очень сильное давление. И я им тоже говорила: «Вы меня извините, я с вами говорить даже не хочу. Я хочу обсудить это с врачами». Я в принципе не понимала, что там делает столько чиновников. — Как этот яд попал на тебя? — Никто не знает. — Во-первых, есть понимание, это жидкость или нет? — Никто не знает. Это суперсекретная фигня, и само обладание этим ядом, этим «Новичком», этим веществом — это боевое отравляющее вещество, оно запрещено, его нельзя хранить нигде ни в каких количествах. И никто никогда… Одна из проблем для Путина заключается сейчас даже не в том, что он меня приказал отравить или не он, а в том, что доказанный факт: что в России некто достал «Новичок» и использовал, что является само по себе уже нарушением Конвенции о запрете химического оружия. Он может быть в виде спрея, он может быть в виде жидкости, он может быть в виде контактного… Исходя из того, что… мы понимаем, что я из номера выходил, схватившись за бутылку с водой, будучи уже пораженным — и значит как бы заражение произошло в гостинице. Потом прошло три или четыре часа — долгий период. То есть, если бы я выпил это, съел или вдохнул, я бы, конечно, отбросил кони ну там за полчаса, за час. А это был долгий период. — Значит, ты это просто потрогал? — Я либо потрогал… Ну слушай, это могло быть, знаешь — я снимал рубашку с вешалки, дотронулся до вешалки, и привет. Это могло быть на одежде. Это могло быть где угодно на самом деле, и там нужно — в этом смысл боевого химического оружия… В принципе, вот то, что называется ФОС, да? Это… «Дихлофос» — это то же самое. Но для того, чтобы отравиться «Дихлофосом», тебе нужно его флакончик выпить. И тебя все равно откачают. А боевое химическое оружие — оно именно в том, что оно из нескольких компонентов, и каждый компонент безвреден. Потом нужно микроскопическое количество, чтобы убить человека, и самое главное — оно растворяется в организме бесследно. Ровно поэтому меня так долго и держали в Омске. Они ждали, пока все разложится в организме, и не будет никаких следов этого «Новичка». Но тут они ошиблись просто с таймингом. — Тебя держали, потому что ждали, что выйдут следы? Твоя версия. — Моя версия… Это же не просто версия, это рассказ и моей жены, и всех людей, которые там были и которым я ужасно благодарен, которые просто там устроили битву самую настоящую. Было довольно очевидно, что сначала они просто ждали, что все-таки как бы я помру. А потом они ждали, что либо я помру, либо превращусь в этого «овоща», либо как минимум выйдут следы, но идея была в том, чтоб меня не выпускать как можно дольше. И потом врачи, которые меня перевозили, они сказали, что кома — это такая штука вот на этом этапе, что чем дольше ты находишься, тем будет больше последствий. Если бы я еще несколько часов там в Омске находился бы, то наверное я бы интервью больше никогда не давал, а в лучшем случае сидел и меня бы на каталочке сюда прикатывали бы. — Почему хотели именно в немецкую клинику? — Никто не хотел в немецкую клинику. Все просто понимали, что нельзя оставаться в омской клинике. Потому что ну, во-первых, омская медицина она легендарна даже по меркам российской медицины своей ужасностью, а потом самое главное — штука была в том, что все понимали, что как бы отравили. И все понимали, что сейчас он помрет. И поэтому нужно хотя бы чтобы начали лечить от отравления. И тут выходят люди и говорят: (хлопает по колену) «Он перепил самогона!» Ну как можно у таких врачей оставлять? — Ну то есть в клятву Гиппократа ты не веришь? (шепотом) — Нет. Что значит «не веришь»? — Ну что люди, смотри, я понимаю, я немножко наивен. Но я сталкивался с ситуациями, когда… И я вообще никогда не лечился за границей. Но в России, несмотря на весь звездец, который происходит в системе здравоохранения, еще очень много талантливых врачей. И в том числе каким-то образом они есть и в бесплатных клиниках.

— Да. — Которые лечат, спасают и добросовестно делают свое дело. — И мне казалось, что просто у врача когда есть дилемма: следовать клятве Гиппократа или выполнять то, что ему говорит делать человек в штатском, — Да. — Которые лечат, спасают и добросовестно делают свое дело. — И мне казалось, что просто у врача когда есть дилемма: следовать клятве Гиппократа или выполнять то, что ему говорит делать человек в штатском, ну он все-таки либо задумается, либо точно выберет клятву Гиппократа. (Навальный вздыхает) — Я слишком наивен? — Нет, ты не слишком наивен. Много совершенно потрясающих людей было в том числе в этом омском госпитале. На низовом уровне. Но там есть главврач — он не врач, он член «Единой России». — И что, он скажет своим врачам не лечить или лечить не так? — Слушай, ну он выходил и говорил: «Официальный диагноз — нарушение обмена веществ». То есть чувак просто в самолете падает, впадает в кому, они говорят: «Да никакого отравления нет. Мы взяли 60 анализов. Там нет никакого отравления». И они мне, кроме того, там приходили врачи и говорили: «Надо его увозить». Почему на самом деле меня отравили в регионе? Они понимали, что в Москве, во-первых, много классных врачей, во-вторых, есть контроль за этими врачами. В Москве так или иначе, может быть, не так эффективно, как в Германии, но что-то там мне не дадут умереть. Ну как бы я застрял бы в Омске. Ну потом бы умер. Отвезли бы меня в омский морг. Ну и кто там бы делал какую-то экспертизу? Ну хорошо, в омском морге сказали бы: «Ну, умер человек». «Подозрительная смерть», — сказали бы все. Юрий Дудь выпустил бы фильм «Каким он был». Наверное через полгода. — На митинги бы все ходили с таким… — Классная у нас репутация! — Окей! — Ну я надеюсь, что ты хотя бы выпустил такой фильм бы. — На митингах были бы мои классные портреты, много людей бы говорили: «Мы не верим, что он умер в 44 года внезапно». Выходил бы Владимир Соловьев и говорил: «Да он пил самогон в Кафтанчиково». То есть просто вот это супервранье. «Говорят, что он наркотиками увлекался» — и так далее. Экспертизу бы никто не стал проводить, ну как можно… Это невозможно было бы выяснить, в чем тоже смысл химического оружия — оно разлагается очень быстро в организме. — Ты пил самогон в Кафтанчиково? — Нет, я не пил самогон в Кафтанчиково. — Ну даже рюмашечку? (усмехается) — Нет. Я искупался в реке и поехал обратно. В этом… Одна из причин почему они меня хотели вытащить оттуда — потому что с первой секунды началась какая-то совершенно потрясающего уровня ложь. Ну то есть какой-то придуманный самогон, еще что-то — и все люди, которые были вокруг меня, часть нашей команды оставалась там в Томске, часть команды летела со мной и видела все развитие событий. И когда они, с одной стороны, видели происходящее развитие событий, с другой стороны, они видели, что с первой минуты идет какое-то фантастическое супервранье, они понимали, что нужно вывозить, и задача властей — держать его как можно дольше. Но… Все врачи, с которыми мы связывались, они говорили, что конечно надо везти, и нет такого… такой вещи как «нетранспортабельный пациент». Потому что самолет медицинский оборудован лучше, чем любая больница, и точно лучше, чем омская больница. Но они выходили с наглыми лицами и говорили: «А он нетранспортабельный». А что сделаешь-то? И в этом смысле я ужасно благодарен своей жене и всем остальным, которые там просто устроили эту битву за меня. Но а… Власти-то никакой нету, ты ж не будешь штурмовать больницу и не потащишь вот это все, но тем не менее… Они устроили целую движуху и заставили как-то власти все-таки в итоге отпустить меня. — Как ты сама объясняешь, как удалось его достать оттуда и перевезти в Германию? — Я прям помню этот момент отлично, мне кажется, он настолько кинематографический. На второй день, когда вот… наверное много народу следило, и было понятно, что, скорее всего, его не отдадут. Я поехала на встречу… с немецкими врачами, уже после того, как меня не пустили к ним в больнице. Мы узнали, в каком они отеле остановились, созвонились с ними, и я к ним приехала. Мы с ними переговорили в этой гостинице. И они сказали, что напишут… Они мне сказали, что он абсолютно транспортабелен, что они его готовы вывозить и что напишут мне бумагу, но это займет какое-то время, около часа. Вышла из гостиницы. С одной стороны река, деревянный такой настил, на который я плюхнулась, и с другой стороны была свадьба. И вот там такое веселье, поют какие-то песни… — Кричат: «Горько!» — «Горько» не кричали, но все красиво наряженные… …одетые, и вот это… И в тот момент понимала, что… это все как-то… какой-то сюр происходит, это все настолько странно. Наверное в тот момент подумала, что я… Я не думала так, что я не смогу его забрать, я подумала так, что: «Наверное сегодня я не смогу его забрать». Я думаю, что это было много усилий многих людей. И наверное мое какое-то давление, и давление в прессе, в интернете, что мы хотим его забрать, а его нам не отдают. И на международном уровне — хотя, мне кажется, Меркель и Макрон сделали какие-то стейтменты, но я, честно говоря, не особо следила за этим. И мое письмо с требованием, чтобы его отпустили, Путину. Я думаю, что это было какое-то вот… Все эти усилия сложились, и в какой-то момент они поняли, что им будет проще его отпустить, чем устроить вот такое вот… ну «шоу» — плохое слово, но шоу, как он умирает в прямом эфире. Как бы это сейчас страшно ни звучало, я после этой истории научилась говорить слово «смерть», «умирает», потому что в моей семье, когда Леша или дети что-такое говорят, я все время ужасно на них ругалась, и я не люблю произносить эти слова. Теперь вот как-то мне стало проще это делать. Потому что я понимала, что он, скорее всего, там умрет.

— Твои соратники потом собрали улики из гостиничного номера. — Да. — Твои соратники потом собрали улики из гостиничного номера. — Да. — Все это произошло — они поняли, что пора вламываться в номер, ну… минимум часа через три после того, как ты выписался. — Чуть-чуть доехать до аэропорта… — Не-не-не, быстрее, быстрее. — Ну подожди, чуть-чуть доехать до аэропорта… — Под словом «выписался» ты что имеешь в виду? — Ушел из гостиницы, покинул ее. Почему номер был не убран? — Ну потому что это было еще раннее утро. Я ушел из гостиницы в 6 утра. Мы приземлились в Омске, и они получили новость о том, что Навальный сейчас помрет, и его явно отравили. Они получили ее тоже ранним утром, они сидели за завтраком. — Ага. — Еще никто не убирался в номере. — Типа в девять по местному. — Ну да. И поэтому… — Опять же, тут нужно просто понимать контекст, в котором мы живем. В каждом интервью у меня первый вопрос: «Почему вас еще никто не убил?» И… сценарий, при котором меня убивают, ну говоря честно, он постоянно, бесконечно обсуждается в ФБК. Ну, чаще всего, с шутками-прибаутками, но тем не менее. Поэтому они сделали совершенно то, к чему в общем-то теоретически были готовы. Им сказали, что Навального отравили, они, ну: «Пойдемте в номер и посмотрим, что он ел и пил». Они пошли в номер — их не пускали. Они 40 минут… Они просто поставили там пост, около номера, чтобы туда никто не заходил. Через некоторое время они уговорили администратора, зашли, взяли бутылки, какие-то там, не знаю, следы… Сейчас, возвращаясь назад, ну то есть просто никому в голову бы не пришло — если бы мне накануне, или даже тогда, кто-то бы сказал «Новичок», «химическое оружие» — ну то есть я бы рассмеялся бы в лицо. Но отматывая сейчас — конечно, нужно было, я не знаю, куски обоев срывать, брать мазки отовсюду для того, чтобы собрать больше улик. Но они зашли — они посмотрели мини-бар, посмотрели открытые бутылки и забрали их с собой. Не то что там они улики вывозили, но они просто взяли то, что лежало на поверхности. — Среди тех, кто собирал, была Мария Певчих. Кто это такая? — Начальник отдела расследований, она много лет работает, ее знают многие журналисты. — Почему никто ее не знал, кроме вот многих журналистов? — Ну нет, на самом деле нет такой вещи, что никто ее не знал. Все журналисты в России, которые занимаются расследованиями, конечно, знают ее, она работает в ФБК много лет, просто она выбрала довольно давно некий такой непубличный для себя формат. Поэтому, например, Албуев Георгий в отделе расследований — его знают очень много людей, он ведет Твиттер, он известен там многим. А Певчих… Но она никогда не была каким-то секретным сотрудником, все журналисты-расследователи ее знали много лет. — Писали, что вы с Певчих в одном номере жили. — Это так? — Ну… — Конечно нет. И мало того, у нас есть специальный протокол: никто никогда не заходит ко мне в номер. Ну например, она была ответственной за съемки. И у нее там где-то была моя рубашка. И если что-то ей нужно передать, она писала мне, я выходил в коридор и брал у нее что-то. И в этом смысле никогда ни одно лицо противоположного пола ни в одной гостинице, нигде, даже не заходит ко мне в номер. Потому что я отлично понимаю, что потом они возьмут видеозапись и скажут типа: «Заходит к нему женщина, спустя три часа она, смотрите, растрепанная выходит из номера». Поэтому совершенно точно это выдумка, и такого быть не могло. Иначе бы конечно бы они опубликовали бы видеозаписи, как кто-то хотя бы, женщина или мужчина, входят ко мне в номер, и никто ко мне никогда не входил. — Что меня смутило в транспортировке улик. Ее спросили, где были улики. И она ответила, что стратегически расфасованы в разных местах. Они были в ручной клади и в багаже, они были расфасованы. Но… Ты же помнишь, когда Скрипалей травили, там была женщина, ее Дон Стерджесс зовут… — Да, она умерла. — Ее приятель… Которые с флакона, кажется, как-то коснулись. Приятель был в критическом состоянии, а она умерла. — Он ей подарил флакон, она подумала, что это духи, брызнула на себя и умерла. — Как тогда люди могут в кладь ручную и вообще в багаж запихать вещь, которая может перетравить всех? — Во-первых… Возвращаемся. Никто тогда не понимал — какой «Новичок», какие улики? Они зашли и собрали бутылки, потому что предположение базовое заключалось… когда сообщение — «Навального отравили». Нужно пойти и взять еду его из номера, потому что может в бутылке цианистый калий, ну или нечто. Предположение, даже при всем понимании, что наша власть безумна — предположение того, что они внутри России будут использовать боевое химическое оружие, оно все равно звучало диковато. И на тот момент никто не думал про «улики». На тот момент, когда мою одежду всю и все эти бутылки, и в том числе потом моя жена, привозили сюда, была идея одна: что мы отдадим все врачам, чтобы они поняли, от чего его лечить. Ну то есть чувак отрубился — от чего лечить-то его? — Ну вот смотри. — Ну вы же понимаете, что это отравление все равно. — Ну а какое отравление? Потому что базовые анализы, они не показывают ничего. В этом смысл химического оружия.

Для того, чтобы понять, от чего лечить, желательно разобраться, чем отравили. Именно поэтому они не отдавали какие-то эти бутылки и все остальное спецслужбам или кому-то. Для того, чтобы понять, от чего лечить, желательно разобраться, чем отравили. Именно поэтому они не отдавали какие-то эти бутылки и все остальное спецслужбам или кому-то. Все, что они отдали, они отдали людям в госпитале. И это не было никогда никакими там «уликами». Люди, наши ребята из отдела расследований, в том числе Певчих, у них сразу, с первой секунды не было никаких сомнений, что меня отравили, скорее всего, отравили в гостинице. И будет специальная операция «Прикрытие». Для того, чтобы сейчас все максимально было шито-крыто. Поэтому на всякий случай они все перефасовали и пытались вывезти так, чтобы у них просто это не отняли, вот и все. Но тогда никто не придавал значения, это скорее была такая формальная штука… Ну вряд ли бы кто-то, реально, знаешь, зашел бы в номер и прям засыпал ядовитого порошка в бутылку. Но на всякий случай их просто забрали, и все. — Ты читал, что отец Марии Певчих имеет отношение к химической лаборатории? — Да я читал там много версий, но они просто все смехотворные. Это версия из серии «я пил самогон в Кафтанчиково». — Но имеет отношение или нет? — Ну насколько я понимаю, нет. — Это все выдумка. Ну то есть он имеет отношение к какому-то бизнесу, но он абсолютно не имеет отношения к химии и всему остальному. — У тебя не закрались сомнения? — Нет, у меня не закрались сомнения. Ну то есть… Вот еще раз: когда я очнулся и когда стал способен понимать, и когда я первый раз, помню, мне сказали «Новичок», я сказал, уже понимая, я сказал: «Что за дичь? Я не верю ни в какой "Новичок"». Потом мне объяснили, что уже к тому моменту три лаборатории независимые, в разных странах, сказали, что это был «Новичок» и химическое оружие. Тогда, через некоторое время, я осознал и поверил в это. Но доступ к такому виду оружия — его не имеет просто химик. Путин сказал смешную вещь в разговоре с Макроном, если верить СМИ, о том, что я сам сварил «Новичок» и сам себя отравил. — Ты веришь, что он так мог сказать? — Ну судя по тому, что об этом так подробно написала французская пресса… А потом, а потом французский МИД заявил о том, что он начинает проверку в связи с утечкой, я так понимаю, они специально сделали, ну то есть они таким образом фактически подтвердили… — Сами слили? — Ну да, сами слили, а потом начали проверку. — Ай-яй-яй. — Ай-яй-яй. — Ну, выглядит это так. — Я думаю, слили просто потому что в том числе взбесились из-за уровня вранья Путина. То есть когда ты президент, ты ожидаешь некий доверительный разговор. И я думаю, что там было ожидание такое, что скажут тип: «Ну, знаете, у нас там какие-то вещи вышли из-под контроля. Мы тут разберемся. И мы не можем рассказать всех подробностей, но мы порешаем все вопросы, не беспокойтесь». А чувак говорит: «Знаете, скорее всего Навальный симулировал и сам себя отравил». Ну, это раздражает людей. Такой уровень вранья, конечно, раздражает. — Даша, понятно, взрослый человек. Захар на старте подростковой жизни. Сложные разговоры с ним у вас бывают относительно деятельности бати? — Смешная история. Может быть, не очень комплиментарная для Захара, но хорошо показывающая реалии, в которых мы живем. Даша, когда там выяснила, что отравление, Юля — в аэропорт. Даша через какое-то время приходит… Даша мне рассказывает. Захар сидит играет в GTAV, GTA онлайн. Она говорит: «Папу отравили». Он говорит: «Угу». Продолжает играть. Она говорит: «Его отравили, он лежит в коме». Он такой: «Да, в коме — это плохо». И продолжает играть в GTA онлайн. — Ну не так, он сказал: «Ну ни фига себе!» И при это дальше играет. — Ну просто нужно отдавать себе отчет, что они же тоже смотрят эти интервью. И в каждом интервью они слышат вопрос типа: «Ну а вот боитесь ли вы, что вас убьют?» «А почему вас не убили?» И контекст этот идиотский, типа «убили-не убили», «убьют-не убьют» — он настолько пропитал все, что… Ну там какие-то были ужасные моменты, опять же я это все пропустил, но для меня сейчас самое большое удовольствие по всей этой истории, если из нее можно извлечь удовольствие, когда они мне пересказывают свои шутки нервные, которые они шутили во время этой ситуации, ну типа когда меня подвезли в этой коробке к самолету… Что они там шутили?.. — Наконец-то, Алексей, ты летишь… — …на частном джете, да! (смеется) — Так много раз расследовал полеты на частном джете, а вот сейчас ты сам летишь, правда в коробке с надписью BIOHAZARD… Или типа там, что вот… «Шувалов возит корги на самолете, а я везу мужа в коробке»… Ну то есть вот… — А Алексей в коробке был, да? Ну то есть это какая-то… — Кислородный кокон? — Бокс такой. — Это скорее что-то типа кислородного кокона, да. — Ага. — Такой бокс, в котором воздух. — Ну там же еще была история про то что отравлен, значит должен быть как-то изолирован. Поэтому это был бокс, на котором написано «Биологическая угроза» и вот этот вот значок такой. — Пардон за подробность, а вы просто рядом с этим коконом? Или он изолирован из салона? — Нет, этот кокон сам по себе уже изолирован, и поэтому от него не надо далеко сидеть. Ну не совсем вот как мы сейчас с тобой сидим, но… — Говоря откровенно, это типа гроба.

— Сидишь на диване, рядом… — Я поэтому и извинился, да, перед… — Решила не говорить. — Да ладно, все нормально, все ж живые уже, всех отпустило. — Ну, мне-то вообще проще всех. (музыкальная заставка) — Сидишь на диване, рядом… — Я поэтому и извинился, да, перед… — Решила не говорить. — Да ладно, все нормально, все ж живые уже, всех отпустило. — Ну, мне-то вообще проще всех. (музыкальная заставка) — Одной из версий федеральных каналов было, что тебя могли отравить свои. Почему ты исключаешь такую версию? — Ну я не исключаю… Теоретически… — Да. — Теоретически… — Тебя могли завербовать агенты ФСБ. Ты договорился со мной на интервью, и вот в этой бутылке тоже «Новичок», и если я сейчас помру, значит в этом виноват ты. Поэтому теоретически, конечно, невозможно исключить, что злодеи завербовали кого-то, взяли у них родственников в заложники, сказали: «Вот тебе, я не знаю, пластырь. Ты должен прикрепить его на футболку Навального на 10 секунд, потом в перчатках этот пластырь снять, и все, и иди». Теоретически возможно ли такое? Возможно. Практически возможно ли это? Ну я это исключаю. — Почему? — Ну потому что я с этими людьми работаю много-много лет. И кроме того, мы знаем, как в России совершались политические убийства. И то, что рассказывают федеральные каналы, это типичный просто пример увода вопроса от его сущности. Потому что как бы «Немцов сам себя застрелил», — Не, это понятно. — «Политковскую отравили родственники». — Уход от главного это понятно, но… чисто для себя — ты же как-то выстраиваешь свою безопасность. И у тебя много сотрудников в ФБК. — Как часто тебе приходят подозрения и мысли, что кто-то может быть?.. — Никогда. — Кроме того, тут особенность вот этого приема, который был применен, заключается в том, что применить «Новичок» и такого рода оружие могут только специально обученные люди. То есть ты не можешь просто сказать: «Парни, вот там флакон лежит, просто сделайте это». Скорее всего, они отравят сами себя и убьют себя мгновенно. Поэтому… убийцы, которые используют химическое оружие, это специально натренированные люди. Именно поэтому это одно из косвенных доказательств того, что конечно это был приказ Кремля. Это не могла быть просто вышедшая из-под контроля… я не знаю, олигарх или там какой-то коррупционер, потому что совокупность — «Новичок», люди, обладающие им, имеющие доступ и умеющие использовать это, это, не знаю, 5 человек в Службе внешней разведки и 5 человек в ФСБ. — Твоя версия? Кто это сделал? — Моя версия заключается в том, что это сделали сотрудники либо СВР, либо ФСБ по указанию конечно, безусловно, Путина. Потому что я… Ну окей. Давай разложим это на элементы. Можно ли купить «Новичок» в супермаркете? — Нет. — Можно ли сварить его в химлаборатории? Нет. Это бинарное химическое оружие — невозможно это сделать. — Какой-нибудь гений подпольный не может этого сделать? — Нет, это должна быть довольно сложная химическая лаборатория. И кроме того, его нужно уметь применить, поэтому… Вот совокупность факторов. Во-первых, этот «Новичок». Во-вторых, все, что произошло в Омске. Когда министр здравоохранения формирует группу… Ну что министру здравоохранения и омской больнице — им как-то важно, чтобы я умер в этой омской больнице и чтобы меня не выпускали? Ну нет конечно. Формирует группу, она приезжает из Москвы, доказывает специально, что я нетранспортабельный. И все развитие потом… Фантастическое по масштабу, личное, персональное вранье Путина о том, что я симулировал и сам себя отравил. Совокупность этих факторов указывает нам. У нас нет с тобой видео о том, где Путин стучит ногами и кричит: «Убейте его! Он обижает мою «Единую Россию» и он разговаривает о моих деньгах». Такого нет конечно, но… Два человека могли… Патрушев… Не Патрушев, кто там сейчас — Бортников из ФСБ и Нарышкин из Службы внешней разведки могут написать: «Применить активные мероприятия и сварить коктейль №9». Да? И приказ им о применении коктейля №9 в отношении гражданина России не может отдать кто-то кроме Путина. Безусловно. — Блин, Алексей… При всех… при всем… — …резонансе… — Мания величия! — Ты сейчас снял с языка. При всем резонансе тех вещей, которые ты и ребята из ФБК делаете, не кажется ли тебе, что это вот манией величия отдает? — Нет, не кажется. — Что ты сделал конкретно для Путина, чтобы у него настолько сорвало тормоза, чтобы он дал приказ так топорно с тобой расправиться? — Во-первых, не топорно. Я начал об этом говорить, договорю. Во-первых, не топорно. Довольно хитрая операция. Это ж нужно было рассчитать так, чтобы я оказался в самолете на несколько часов без медицинской помощи, поэтому рассчитано все было довольно прикольно, но просто вот эти случайные обстоятельства вмешались. Потом. Если бы, понимаешь, застрелили бы, или упал бы на голову кирпич, или сбила машина, или было бы использовано общедоступное орудие убийства — тогда версий могло бы быть много. Ну, ФБК много кого расследовал. Мы огорчили, обидели, оскорбили, разоблачили много людей. Я думаю, желающих меня убить довольно много, и у кучи чиновников висят мои портреты, и они кидают в них дротики с криком: «Чтоб ты сдох!» Но инструмент… это просто такой большой указатель, потому что не может просто там генерал-лейтенант ФСБ или просто какой-то чувак… куда-то позвонить, взять «Новичок», задействовать бригаду киллеров, которые могут им пользоваться, и вообще активизировать всю эту штуку. Где видеозаписи из моей гостиницы? Почему нет уголовного дела? Почему врачи в Омске вели себя так безумно и странно, меня не выпускали? — Ну смотри… — Было задействовано… Сейчас я договорю, извини. …так много всяких ресурсов, поэтому нет никакой мании величия, просто я понимаю, что иначе в нашей системе оно не может работать.

— Почему не может? Допустим, это сделали в обход Путина. Ну… — Ну предположи. — Ты веришь в концепцию «башен Кремля» вот эту знаменитую? — Нет. — Почему не может? Допустим, это сделали в обход Путина. Ну… — Ну предположи. — Ты веришь в концепцию «башен Кремля» вот эту знаменитую? — Нет. — «Башен Кремля» нет? — Нет. — Нет никаких «башен Кремля», есть безусловно… В Кремле есть разные люди, которые конфликтуют за ресурсы. Кто больше украдет. — Но никаких «башен»… — Ну кланы есть, окей? — Ну какие-то люди, которые дружат друг с другом. — Есть. Да. — Есть все равно несколько источников принятия решений, все остальное. Допустим, кто-то из них… хочет… Либо ты его достал, либо, допустим, они ассоциируют тебя с каким-то другим кланом, которых ты там меньше мочишь, или они, может быть, считают, что те сливают тебе часть расследований. И они хотят насолить этому клану, убрав тебя. То есть все это происходит до Путина. Путин там где-то здесь наверху, а вот эти кланы решают свои какие-то дела. И, не ставя, как они его называют, «Начальника» в курс дела, они вот эту вот операцию проводят. Проводят плохо. И когда это становится известно, их «начальник» пытается каким-то образом спустить на тормоза. — В твоем объяснении работает все, кроме выбора метода убийства. Не существует вещи, при которой… Ну… — Опять же, выписать киллера и застрелить можно. — Что значит не существует? — У нас по закону, подожди, по закону, нельзя… Как… Ты хочешь сказать, что не существует человека, который может без ведома первого лица государства применить «Новичок», ты это хочешь сказать? — Я хочу сказать, что без ведома директора ФСБ или главы СВР невозможно это сделать. — По закону нельзя носить огнестрельное оружие в России. Ты понимаешь, сколько людей имеют это огнестрельное оружие? — Ты знаешь, где его купить и как применить, а «Новичок» ты купить не можешь. В этом вся штука. — Ты не веришь в существование каких-то единичных или там десятка «ниндзя», которые умеют им пользоваться и не состоят ни на какой официальной службе? — Это не вопрос веры и предположений, это вопрос нашего знания о мире. У нас есть одно в России доказанное убийство с использованием предыдущей версии «Новичка». И один из его создателей продал киллерам за 4 тысячи евро или за сколько там ампулу с этим «Новичком». И его нельзя просто так… После этого прошло много-много лет. Не существует такой вещи как «черный рынок». Кроме того, доказано уже сейчас, что это какая-то новая модификация. И это не просто яд. И это не какая-то простая легкодоступная штука. Собственно говоря, поэтому развернулся такой, я бы сказал, международный скандал — потому что все понимают… Химики понимают, специалисты понимают, что это не какая-то вещь, легко доступная даже человеку с ресурсами. Это вещь… Само вещество… и люди, умеющие его применять — оно доступно совсем ограниченному количеству людей, и то есть… Сидят ли в ФСБ или там в СВР люди, которые говорят: «Ну убейте этого». Им скажут: «Хорошо». Но они скажут: «Мы убьем, только дайте нам бумажку. Мы вам и сварим коктейль №9, и убьем, но должна быть какая-то формализация процесса». — Да какая?! Ну это же как чек… Я понимаю, что сейчас разведка такая, что у них может быть чек… — Да-да-да. — …от такси до аэропорта. — Понятно, да? Ну не все же так как Боширов и Петров работают. — Безусловно, все это находится в области предположений. Но есть некие косвенные вещи, которые я складываю и аналитическим образом делаю вывод. Ну ты ж спрашиваешь у меня во что я верю. — И ты реально веришь в то, что Путин — …просто дал команду? — А я не вижу другой ситуации. И когда ты спрашиваешь почему, у меня есть ответ на это. Потому что последние два года вся наша система находится под беспрецедентным давлением. Ты знаешь, что были рейды, у нас нет людей, у которых не заморожены банковские аккаунты. Всех допрашивают. Ну то есть давление нарастает. Миллион долларов должен я Пригожину, повару Путина. Миллион долларов должна Соболь, какие-то десятки миллионов рублей должен ФБК. Мы были вынуждены уйти с одной организации на другую. И несмотря на это, мы не просто выжили, мы еще и стали сильнее. И мы довольно эффективно мочканули «Единую Россию» на этих выборах. И они понимали, что перед выборами в Госдуму им грозят большие-большие проблемы, поэтому, думаю… Опять же, мое предположение — ты можешь сколько угодно называть это манией величия, что в каком-то смысле мы стали жертвой нашего собственного успеха. То есть несмотря на то, что они нас мочили, мы выживали, мало того — любое давление мы использовали в свою пользу. То есть у нас приходят, отнимают все. Мы говорим: «Ребята, дайте нам денег, мы заново все купим». Мы получаем еще больше пожертвований. Нас не пускают на выборы — мы с помощью стратегии «Умного голосования» используем другие политические партии и выносим единороссов — смотри в Томске. Мы же их там вообще лишили большинства. Не надо этого недооценивать. Плюс контекст. Хабаровск, Беларусь и все остальное. Наши власти, то есть Путин, лично заботятся о своей власти и о своих деньгах, у тебя нет в этом сомнения? И вопрос выживаемости «Единой России», большинства «Единой России» — это вопрос личный путинской власти и вопрос его денег, поэтому конечно его это беспокоит. — Вариант Пригожина ты не проматывал у себя в голове? — Слушай, я проматывал все варианты у себя в голове, но опять же, выбор орудия убийства очень сильно сужает варианты, вот и все.

— Ты помнишь момент, когда он пришел в себя? (Юлия вздыхает) — Я в первый же день, когда мы приехали, я сказала немецким врачам: — Ты помнишь момент, когда он пришел в себя? (Юлия вздыхает) — Я в первый же день, когда мы приехали, я сказала немецким врачам: «Вы, пожалуйста, когда будете выводить его из комы…» Ну, знаешь, мы ж фильмов насмотрелись все, что кто-то лежит в палате, он открывает глаза, и тут все родственники на него бросаются и обнимают, и он всех вспоминает, или вспоминает не всех, и вокруг этого всегда целый фильм. Но я их предупредила: «Пожалуйста, скажите мне, я тоже буду в больнице». Они сказали: «Да-да, хорошо». А потом, когда это начало происходить, стало понятно, что в жизни это совсем по-другому. То есть снижают эту дозу лекарства, из-за которого он находится в коме… и он как-то приоткрывает глаза. Он открывает глаза и опять их закрывает. Он вроде смотрит, но наверное он ничего не понимает. И это вопрос прям нескольких дней. То есть нет такого — вот он проснулся и сказал всем: «Доброе утро!» Или там заулыбался. Такого момента не было. Но я конечно помню… тот момент, когда… он не говорил… Потому что у него же была вот эта трахеостома, по-моему, правильно называется — трубка в шее. Поэтому он не мог говорить. Там есть специальная заглушка, которую включают в определенный момент, и она… с ней можно говорить, но это было не сразу. И мне кажется, он еще и не мог говорить первые дни. И я ему стала показывать переговоры… …которые… «слил» Лукашенко, переговоры… — Майка и Ника! — Да-да-да, Польши с Германией. — И в какой-то момент он начал смеяться. И тогда я поняла, что как бы наверное… — Скорее жив, чем мертв. — …мы еще поборемся, да — Самая большая опасность заключается в том, что Кремль, не знаю там, ты не веришь в версию Путина. Или там ну какие-то люди высокопоставленные начали применять эту фигню. И это… И это, конечно, разновидность безумия — применение вот этих всех вещей, потому что обнаружить это невозможно. Но так сложились обстоятельства, что в суперлаборатории взяли анализ, я не знаю, моей крови. У меня нашли, по-моему, этот «Новичок» внутри организма, на руке, еще там где-то. То есть его обнаружили в организме. Доказательство-то не бутылка эта пресловутая. А его нашли в организме. Но если ты находишься в Москве… Смоделируем ситуацию! (хлопает по колену) Ведущий канала на Ютубе. Очень большого. И он достал всех! Потому что он дает трибуну каким-то белорусским оппозиционерам, каким-то просто оппозиционерам, ну и вообще как бы он всех бесит, потому что у него слишком большая аудитория, больше, чем у федерального канала. Очень неприятный человек. Для Кремля. — Ну и однажды этот ведущий телеканала выходит, — …открывает дверь своей машины… — Ютуб-канала. — Ютуб-канала. — Ага. — Окей, я не имею никого в виду конкретного. — Хорошо. — Открывает дверь своей машины, начинает ехать и через некоторое время начинает чувствовать себя не очень хорошо. А потом хуже, а потом еще хуже. А потом раз — съезжает на обочину, ну и все как бы, отвозят куда-то там в больницу или в морг. И ни одна лаборатория, даже классные, честные врачи, у которых нет вот этого масс-спектрографа, который существует там только в 18 лабораториях мира, она ничего не найдет. И будет обсуждаться. «Такой молодой парень! Но такая подозрительная смерть!» И выйдет Владимир Соловьев и скажет: «Ну вы его прическу видели? Да он явный наркоман!» А другие выйдут скажут: «Да блин, у него круг общения какой был! Рэперы какие-то! Ну вы ж понимаете, что это за люди! Понятно, что они там все сидели ширялись или нюхали!» Поэтому «ну есть такая версия», «а он купался в Кафтанчиково», «а говорят он жил в номере одном со своим оператором», «а может быть его отравили люди из его команды», «а может быть нет», «а может его жена траванула, а может нет» — ну то есть… Дальше идет какое-то обсуждение, но никто этого никогда не найдет — просто подозрительная смерть. Вот в чем главная опасность на самом деле, и еще раз. Мания величия, не мания величия, но явно все указания на то, что Путин лично одержим безумной идеей таинственных отравлений. Ему очень нравится идея о том, что он повелевает армией таких назгулов, таких чуваков тайных, ниндзя-ассасинов, которые наводят ужас на всех. Ведь… Ну, знаешь… Ты смелый человек, ты не боишься, что тебя посадят. Или ты смелый человек, даже не боишься, что застрелят, убьют, отрежут тебе ногу бензопилой. Но вот типа открыл дверь машины — а потом умер… Это довольно… это такая мистическая фигня. И там в Кремле явно наслаждаются этой штукой, что они наводят ужас идеей о том, что типа прошел, тебе кто-то похлопал по плечу — и привет родным. Или что-то такое. То есть им очень нравится эта штука. И они рассматривают это как механизм влияния — это, кстати, работает. Я даже знаю здесь в Германии… Ну мне передавали, что люди какие-то, ну нормальные люди, не склонные к драме, они рассуждают так: «Ну блин, эти русские и Путин, может, не будем с ними связываться? Может, ну их на хрен? Потому что они ж безумные!» Ну какой-то «Новичок», в самолете, против гражданина России? А если б что-то пошло не так? А если бы мне его нанесли куда-то на футболку, а я вылил на футболку томатный сок, снял ее, чтобы переодеться, сказал: «Подержи». И хоп — соседний человек умер.

Почему, собственно говоря, химическое оружие после Первой мировой войны не используется, даже до запрещения? Потому что оно опасно для тех, кто его применяет, оно не очень эффективно. Почему, собственно говоря, химическое оружие после Первой мировой войны не используется, даже до запрещения? Потому что оно опасно для тех, кто его применяет, оно не очень эффективно. Поэтому его не применяют. Оно… гарантированно убивает, приносит мучительную смерть, но в целом, как… оружие войны, оно неэффективно. Но для того, чтобы нагнать ужаса и кошмара на широкую публику — это прямо классная вещь. Представляешь, какое количество людей потом в России подумали: «Блин, ну если Навального так демонстративно траванули, может, ну его на фиг?» Или какие-то люди в регионах… В регионах быть оппозиционером реально страшно. Говорить что-то смелое на телевидении, быть ведущим Ютуб-канала большого… Ну тоже, может быть кто-то подумает, а кто-то не подумает: «Блин, ну вот если такие какие-то странные вещи происходят, никто ж потом ничего не докажет». Вот в этом главная цель. Может быть даже главная цель была не убить меня, а главная цель была нагнать ужаса на всяких людей. И я так понимаю, что в каком-то смысле они своей цели достигли. — Про внешний вид Алексея после комы. — Угу. — В общем… — Самый просто вариант это твит теперь режиссера, а раньше кинокритика Волобуева зачитать: «Навальный после комы выглядит лучше, чем я в принципе когда бы то ни было. Вот почему одним все, а другим вот это вот все?» Вы разделяете мнение Волобуева? — Ну они могут поменяться, если он так завидует. — Во-первых, да, можно поменяться, во-вторых, Волобуев просто не видел мою физиотерапию. Это вот как знаешь показывают 90-летних бабушек в парке вот с такими вот штуками, и я типа сижу на надувном мяче, балансируя на одной ноге — ну то есть… Я, может быть… Хорошо, что я похудел, но если вы мне скажете поднять что-нибудь с пола, это будет маленькое шоу, поэтому Волобуеву не стоит мне завидовать точно. — А у тебя было же стремление похудеть в последнее время? Ну ты же жестко стал упарываться по бегу и всему остальному? — Забавная вещь кстати про бег. Мне сказали, что одна из причин вот в этой цепи случайностей, почему я остался жив — это то, что у меня была хорошая физическая форма. Я… Ты ж знаешь, что я бегал, да? И я последние три года старался бегать три раза в неделю, и я ненавижу бег. И я думал я его полюблю, и я бегал и ненавидел каждый шаг этого бега. А потом подумал: «Наверное это какое-то кармическое вознаграждение за все эти страдания». — А есть связь все-таки? — Ну давай признаем, ты кроме бега еще и плавал. — Ну бегал, плавал. Нет, они сказали, что точно это вошло в копилку, что была хорошая физическая форма. Ну то есть я стараюсь. После сорока лет любой человек склонен к тому, чтобы толстеть. — Угу. — И я стараюсь не набирать лишний вес. — То есть это скорее не «похудеть», а «не набрать лишнего». — Когда к тебе на встречу пришла Ангела Меркель? — Ну это в последнюю неделю, когда я был в больнице, уже не в реанимации, а в обычной палате. — Прям в палату приходила? — Да, открывается дверь, заходит сначала мой профессор, говорит: «У меня для вас гость». — И ты не был в курсе? — Я не был. — Ну ладно! — Не, серьезно. — Ну вот ФСО-шники по палате не ходили? — Нет, вообще ничего такого не было! — Никаких собак, которые заходили ко мне, честно говорю. — Перед тем как мы начали писать это интервью… — Во-первых, ты пришел сюда с охраной. — Да. — Во-вторых, за полтора часа до того как мы начали писать это интервью, сюда пришли местные ФСО-шники или кто-то. — Полиция Берлина. — Полиция Берлина, которая прошла здесь, обыскала, увидела мою кучу носков и прочее. — Хотела тебя арестовать за это? — Был шанс. — Они даже наши паспорта сфоткали. Ангелу Меркель охраняют хуже тебя? — Ну просто они охраняли мою палату и они понимали, что наверное в палате нет никого, кроме моей жены и моего ребенка, а они вряд ли угрожают Ангеле Меркель. Ну и потом реально: здесь все устроено немножко по-другому, здесь… Здесь нет людей с мигалками, никто с ними не ездит. И Ангела Меркель живет реально в доме, рядом с домом стоит пост полиции и нет ничего, никто не перегораживает никакие, то есть… Здесь в принципе устроено все совсем иначе. Что касается охраны, это довольно любопытная вещь. Когда я уже начал там все соображать… Когда я еще не начал соображать, я обратил внимание, что все время… Ну там реанимация, и за стеклом еще комнатка. И там все время сидит какой-то мужик. И он не похож на врача. Но все время там кто-то есть. И это было странно, но мне было не до того. У меня были галлюцинации такие, галлюцинации сякие, я выходил из комы. И поэтому какой-то мужик, но у меня был свой маленький мир. А потом когда я начал соображать, пришла группа очень вежливых приличных людей и сказали: «Здрасьте. Мы руководство полиции Берлина. Вы понимаете, что вас пытались убить очень опасным способом?» Я говорю: «Сейчас уже я удивлен, но понимаю». «Как вы думаете, может ли это продолжиться здесь? Попытаются ли они здесь убить вас, в Берлине?» Я говорю: «Я сомневаюсь, но ничего не могу сказать». Они говорят: «Ну, раз не можете сказать… Вокруг вас происходят какие-то странные удивительные вещи, но мы бы не хотели, чтобы на территории Германии вам упал кирпич на голову, вас сбила машина… Наши налогоплательщики расстроятся, если произойдет с вами какое-то происшествие, тем более…» Ну, они очень дипломатично говорили, они не сказали фразу: «Вы русские чуваки бегаете друг друга травите химическим оружием, а мы не хотим, чтобы на территории Германии было химическое оружие». Поэтому в целом нужно понимать, что они охраняют не меня, а скорее людей вокруг меня, потому что ну, есть контекст. Им проще поставить охрану мне, чем ожидать, может быть, какое-то не то развитие событий.

— О чем говорила Ангела Меркель? Почему она пришла? — Ну это был такой частный… На самом деле ничего там сенсационного не было сказано. Она зашла, у меня первая мысль была одна, что… Ну это ж больница, да? А в больнице как ты одет… — О чем говорила Ангела Меркель? Почему она пришла? — Ну это был такой частный… На самом деле ничего там сенсационного не было сказано. Она зашла, у меня первая мысль была одна, что… Ну это ж больница, да? А в больнице как ты одет… — Я думаю: «Блин, как хорошо, что я вообще одет». — А-а. — Она рассказывала типа… Мы поговорили, это действительно был такой частный разговор семьей, я не буду рассказывать никаких подробностей, но там не было сказано ничего какого-то значительного, это не был политический разговор. Меня поразило, насколько она в курсе всяких подробностей и очень хорошо понимает, что происходит в России. Ну обычно, знаешь, ты встречаешь иностранного политика и говоришь: «Сейчас я расскажу тебе, что происходит в России». Потому что он живет в башне из слоновой кости. Лучше всех знает, что происходит в России во всех деталях. Про Хабаровск, про Белоруссию — во всех деталях, из всего контекста — очень хорошо понимает, как все устроено, еще и на русском языке. Зашла Меркель, начала говорить на русском языке, и я, честно говоря, был как-то вот… — Насколько хорошо? Она просто «Здравствуйте» сказала? — Мы потом перешли на английский, но мне показалось, что она явно могла бы говорить на русском вообще весь разговор. — Ох. — Да. — Ну то есть ты разговариваешь с человеком и понимаешь, что есть причины почему она один из европейских лидеров. То есть ну такая… очень умная продвинутая женщина, но это реально просто был такой частный разговор, ничего там не было сказано такого судьбоносного. — Тебе польстило, что она пришла? — Ну-у-у… Это было безусловно приятно, конечно. — Тебя не напрягло это? Что пропаганда может это использовать как: «Ну все, вот куратор зашел к Навальному». — В чем проблема? Путин встречается с Ангелой Меркель? — Ну они ровня. — Он президент страны. — Они ровня. — Ну хорошо, министр иностранных дел встречается с ней? — Какие-то на более низком уровне… Они встречаются на каких-то саммитах? В этом смысле я не претендую, что я политик №2, наверное я один из основных политиков оппозиционных в России, и я не вижу никакой проблемы почему я не могу встретиться с иностранным лидером, обсуждая любые российские и международные вопросы. Я их точно так обсуждаю, как и Путин может с ней обсуждать. Я не вижу в этом проблемы. (музыкальная заставка) — Вопрос по Даше Навальной. Она вам объявила, что хочет учиться в Штатах или это была ваша идея? — Мне кажется, начало было такое, что Алексей всегда говорил: «Да какая разница какая школа?» А я его в какой-то момент втянула вот в эту вот такую, мне кажется, московскую тусовку родителей, которые все время ищут школу получше. И вот мы все время куда-то стремились, стремились, стремились… — И даже готовы переезжать ради школы, я слышал. — До этого мы не доросли в итоге, да. — Но мы прямо вот такие родители стали. Поэтому мы помешаны на образовании, нам все время кажется, что детям недостаточно кружков, наверное бедные наши дети. Поэтому мы хотели лучшего образования для нашего ребенка. Мы знали, что у нее хороший английский, она к этому готовится, это было очень тяжело, но это не было такое — должна она куда-то уехать учиться или учиться в России? Хотели, чтобы образование, которая она получит, высшее, было классным. — Ну меня мотало из стороны в сторону. От действительно состояния «да какая разница какая школа»… Ну потому что я жил всю жизнь в деревне, в военном городке, там была одна школа, и я в принципе не понимал концепции, что можно выбирать школы. До ситуации, когда я немножко одержим идеей образования. Поэтому там на самом деле не было системы, что «ты будешь учиться в Штатах, или в Германии, или в России». Мы сказали: «Вот рейтинг университетов. Мы хотели бы семьей, чтоб ты забралась повыше». — А, вы прям так это обсуждали? Технократично. — Ну да, конечно. — «Хочется, чтобы ты получила хорошее образование. Давай сейчас за два года подготовимся, распланируем, репетиторы, курсы, чем выше ты сможешь прыгнуть в этой штуке, тем лучше». И поэтому она подала в несколько университетов, и получилось так, что она довольно высоко прыгнула. Если бы этот университет находился в Гонконге, в Торжке или в Томске — значит она училась бы в Томске сейчас, но увы и ах! Россия в этом рейтинге находится довольно низко. — А вы платите только за общагу? — Да, за общагу и за еду. — Это около 2 000 долларов в месяц? — 22 000 в год, по-моему. — Где-то так. — 22-24 тысячи в год. — Нет, чуть поменьше, 22-20. — А почему за основное образование не надо платить? — Потому что если доход твоей семьи… Ты присылаешь банковские выписки все свои, если доход твоей семьи меньше 160 000 долларов в год, то за тебя платит Стэнфорд. Это на самом деле на всех распространяется. — Но при условии, что ты круто сдал экзамены. — Если ты поступил. — А поступать можно удаленно, да? — Нет, ты тесты сдаешь. — Там нет таких экзаменов вступительных, ты сдаешь тест. — Ты сдаешь эссе, ты сдаешь тесты и все остальное.

— Не тесты, пишешь эссе и сдаешь… ну, чтоб тебе наверное было понятней, что-то типо TOEFL, ну, SAT, допустим, но это такое… — Не тесты, пишешь эссе и сдаешь… ну, чтоб тебе наверное было понятней, что-то типо TOEFL, ну, SAT, допустим, но это такое… универсиальное ЕГЭ по всем предметам. — Это же все международные университеты, там огромное количество иностранцев, и давно не стоит считать обобщенный Стэнфорд, или Гарвард, или Йель американскими университетами. Это глобальные мировые университеты. Как и некоторые китайские самые продвинутые — они не китайские, они глобальные университеты. И там куча иностранцев, и если ты туда поступаешь, им выгодно, чтоб ты у них учился. Типа ты умный, приехал — это классно. Поэтому если ты поступил и если ты подтверждаешь, что твоя семья ну не может платить 70 000 долларов в год, они говорят: «Ну хорошо, спонсоры Стэнфорда, эндаумент, выпускники — они оплатят, вы платите за общагу и все». — Сколько стоит медицинский борд из Омска в Берлин? — По-моему, 75 000 евро. Его оплатил Борис Зимин, за что я ему очень благодарен. — Сколько стоило твое лечение в «Шарите»? — Еще финального счета они не выставили, потому что там физиотерапевт и все остальное, но исходя из того, что мы там до этого видели, это будет порядка 60-70 тысяч евро. — А как это выглядит технически? Они этот счет выставляют после? — Или есть некий баланс, как на мобильнике? — Были промежуточные счета. — Здесь на самом деле все очень четко и очень прозрачно, потому что, ну в том числе здесь местный депутат вышел и сказал: «Извините, пожалуйста, а на каком основании тут гражданина России лечат немецкие налогоплательщики?» Эти немецкие налогоплательщики ничего не лечат. Для меня это деньги огромные, безусловно. И у меня нет никаких 70 тысяч евро, чтобы оплатить свое лечение, но есть набор людей, и мы им поставили условие, что… «Спасибо большое, но вы должны будете раскрыть свои имена». Как вот Зимин оплатил самолет, и я могу всем сказать, что 75 тысяч евро за самолет заплатил Борис Зимин. И он может это подтвердить. Поэтому точно так же все кто в складчину поучаствует в оплате лечения, они тоже свои фамилии назовут. — Ты обнародовал не так давно свой доход годовой. Годовой доход — сумма вот здесь появится. Основной источник этой суммы — это юридическая работа на Бориса Зимина. — Да. — В чем эта юридическая работа заключается? — Ну в основном это организация… Организация работы по взаимодействию с ЕСПЧ для всяких разных людей. Но опять же, откровенное и полное разглашение. То есть, Зимин очень хорошо понимает, что мне нужно на что-то жить. И он понимает, что политика — это основное мое место работы и приложения усилий. Поэтому в этом смысле он заключает со мной юридический контракт, я делаю действительно какую-то работу, но это не то что прям полноценные суперотношения, такой знаешь клиент и заказчик. — То есть по сути это больше похоже на спонсорство? — Это не похоже на спонсорство в полном… Но безусловно он… Ему не настолько нужны эти услуги, тем более что он их заказывает не для себя, а для третьих лиц. В первую очередь он просто хочет нас поддержать. Ну безусловно это так, я не собираюсь врать здесь и обманывать кого-то. — Но даже те услуги небольшие, которые есть, оказываешь лично ты? — Да, да. — Ну то есть с бумажками конкретно ты на компе или ребята-юристы из ФБК? — Ну это и я на компе в том числе, конечно. Я езжу в Страсбург регулярно. — Хорошо ли это для политика? — Очень хорошо. — Когда про тебя известно, что у тебя есть человек, который по сути донатит? Все твои личные расходы, на семью, просто на жизнь — они приходят от человека, который живет за границей и который вполне открыто оппонент текущего режима? — Он, во-первых, гражданин России, это для меня определяющее, во-вторых — ты же знаешь про это! И все про это знают, и поэтому всем, кто интересуется, понятно, на какие деньги живет Навальный и его семья. Про Путина ты знаешь? Или про Золотова? Ты даже не знаешь как зовут на самом деле, то есть, ты знаешь, но подтверждения того, как зовут дочерей Путина и чем они занимаются, потому что на официальном уровне это неизвестно. Вот это неприемлемо. А то, что есть конкретный человек, он гражданин России, и все знают, какую сумму я получаю, я получаю ее легально, я плачу с нее налоги, я на нее живу, и деньги, которые я получаю, полностью соответствуют тому образу жизни, который я веду, и все понимают, что он оно все бьется. Так оно должно работать. Я прозрачен для всех. А когда вот есть доход 2 млн рублей, но при этом есть дом за 300 млн рублей и машина за 8 млн рублей — вот это вот как раз проблема. — Обязан ли ты за это чем-то Борису Зимину? — Ну я ему благодарен очень за то, что он помогает. Он отправил самолет, заплатил 70 тысяч евро, колоссальные деньги, а мог бы не платить — и тогда бы хоть бы мы там встали на уши, хоть действительно штурмовали больницу в Омске, а как ты сделаешь? Я не должен ничего ему делать, я не знаю, проводить специальные расследования — мы обговаривали это очень четко. И в этом смысле он ничего не знает про нашу деятельность.

Я с ним с удовольствием болтаю, он приходил ко мне тоже в больницу, навещал меня. Он очень интересный умный человек, но это не какие-то взаимоотношения такие, что он знает Я с ним с удовольствием болтаю, он приходил ко мне тоже в больницу, навещал меня. Он очень интересный умный человек, но это не какие-то взаимоотношения такие, что он знает больше чем ты о работе ФБК. Он точно так же открывает Ютуб и однажды видит наше какое-то расследование или еще что-то. — Если он тебя когда-нибудь о чем-то попросит… Ну, я не знаю что придумать… Например, «Алексей, не надо ни слова говорить про протесты в Хабаровске». — Если… — Ни слова! — Если бы я думал, что такое может произойти, я бы никогда в жизни не взял бы у него ни копейки, — …но если такое случится… — Что-то с ним случится, что-то, переклинит. — Конечно, он понимает, что я скажу: «Извини, нет». — Заблокировали карточку с ноутом. И он не пришел к тебе со словами: «Пап!» — Он пришел, и понимая всеобщую ситуацию, что заблокировали все у всех, он пришел, сказал: «Давайте посчитаем, сколько у меня наличных. — И давайте я начну копить заново. — И у него есть конверт! — Но теперь, пожалуйста, никаких карточек, только наличные!» — А как с точки зрения быта жить, когда у тебя на карточке минус 70 млн? Или сколько-то там? — У меня сейчас на карточке минус 5 млн долларов. — Почему? — А потому что все мои счета тоже заблокированы, а у меня было несколько счетов, поэтому они на каждый наложили арест вот этот пресловутый… — 99 миллионов они же?.. — Ну 75 миллионов или что-то, ну там сумма около миллиона. — А поскольку было несколько счетов, они на каждый просто наложили, и когда я последний раз попросила выписку из банка, они мне прямо выдали: — что на счетах минус 5 миллионов, в доллары перевели. — Минус 70, минус 70… — К вопросу об оплате Стэнфорда. Нам нужно каждый год подтверждать, что у нас доход меньше определенного в год, и мы взяли выписки. И писали специально дополнительное письмо, потому что мы представляли, что мы отдаем документы в университет, а там у каждого на счету минус несколько миллионов доллларов. Люди просто подумают, что мы их обманываем или как-то шутим. И мы писали объясняющее письмо как такое может быть вообще. — Это давит? — Нет. (смеются) — Ну… — Простите, как это может не давить? — Я не знаю. Ну мне нравится, что Алексей делает. — Не-не, это поняли. — Я просто… — Здесь химия, я про когда минус такой торчит. — Ты говоришь эта химия связана с тем, что ты уже понимаешь издержки всего этого. Так получается. И ты с этим ничего не можешь сделать, мы же не можем… ничего сделать сейчас, даже если, как ты говоришь, Алексей скажет: «Вы знаете, вот завтра у меня этот срок подошел, я больше не занимаюсь политикой, отмените, пожалуйста, все аресты» — их же не отменят все равно, поэтому… это не должно давить, они и добиваются, чтобы это давило. — Есть с чем сравнивать, понимаешь. Хорошо, неприятный минус 75 миллионов, и даже до всей этой ситуации с комой, нельзя сравнить с комой, но какой-нибудь этот… в глаза зеленки, и когда за ней ходила постоянно наружка, за Дашей ходили, то есть ты понимаешь, что материальная сторона, она, ну, досадна, и тяжело в современном мире, когда тебе карточку блокируют. Но все это фигня по сравнению с — …какими-то более сложными вещами. — Когда были протесты 2011 года, за мной постоянно ездили даже в школу. Вот я с утра — а нет, с утра они не ездили за мной, видимо, было рано. Они, когда я ехала обратно из школы уже всегда ездили, и я ужасно раздражалась, думала: «Господи! Они же все равно едут, они могли бы Дашу просто забрать и привезти мне!» — Но… — Ну то есть… — Все познается в сравнении. — Почти сразу после нашего интервью в 2017 году в тебя плеснули зеленкой. — И с глазом были большие проблемы. — Угу. — У тебя не было тогда загранца, но лечить глаз было лучше за границей. И тебе его сделали. — Нет, операцию могли сделать только за границей, правильную операцию — в России просто таких не делают. — Тебе дали этот загранец? — Да. — Как ты сам себе объясняешь почему? — Потому что мне его не выдавали к этому времени много лет незаконно. — У меня даже есть решение ЕСПЧ! — Да! — И тут они изменили решение. Почему они изменили? — Ну потому что они организовали это нападение и поняли, что переборщили, был большой скандал. Я написал письмо Федотову, уполномоченному по правам человека. Написал, что типа «давайте мне паспорт, я должен лечить глаз». Ну как-то видимо сработали какие-то… Я не знаю, как это работает! Стыдно Путину стало на секунду? Или кому-то там, да? Кому-то из них, или… Они подумали: «Ну что-то мы пережестили. Поэтому… И будет он ходить одноглазым пиратом. И все будут его жалеть». То есть, может быть в них проснулось что-то человеческое. Может быть, это был расчет, потому что образ жертвы всегда притягателен для людей. Я не знаю, как конкретно шестеренки повернулись, но они повернулись, и они выполнили наконец-то решение… Но кроме того. Тут же нужно понимать: у меня на руках лежит это решение, по которому они обязаны мне дать паспорт. Они мне его не дают, я не еду в больницу, остаюсь без глаза, это же тоже, ну… — Людям, которые… — Что тоже? — Если ты сейчас объясняешь, что люди, по твоей версии, могут просто взять и отравить — не в рамках борьбы «башен», а просто центральным решением отравить человека какой-то жесткой химической трэшью. — Слушай, ты рассуждаешь как человек, которы считает, что Путин, и Кремль, и все остальные — они такие сферические кони в вакууме. Конечно нет. И Путин занимается геополитическими вопросами, не зная кто такой Навальный и что там происходит. Конечно нет. Он сидит и думает, как решить вопрос с Хабаровском сейчас прямо. В первую очередь. Как решить вопрос с Государственной думой.

Как побороть наше «Умное голосование». Так же и здесь. Они очень хорошо понимают, что любой верный или неверный политический шаг — он принесет последствия. И не дать мне загранпаспорт, и я останусь без глаза — Как побороть наше «Умное голосование». Так же и здесь. Они очень хорошо понимают, что любой верный или неверный политический шаг — он принесет последствия. И не дать мне загранпаспорт, и я останусь без глаза — это привлечет мне больше сторонников. Потому что даже людям, которым я, может быть, не совсем нравлюсь, им совершенно точно не понравится фигня, когда мне плеснули зеленкой, и я остался без глаза. Или его хотели отравить. И это… Это так работает — они просто не хотят, чтобы больше людей становились на волну любого сочувствия. Знаешь, просто человеческого сочувствия, политического сочувствия, чтобы больше людей становились сторонниками. Вот чего они не хотят. Потому что когда в Хабаровске на следующий день были митинги, люди ходили и в том числе кричали: «Леха, живи!» И они поняли в этот момент: «А на хрена это нужно? Мы ж ему так…» Им было не жалко, что я в этот момент в судорогах корячусь в больнице Омска. Их вообще это не трогало ни секунду. Они думали: «Так, хорошо, а если он не помрет? Или помрет, а кто-то займет его место? Он, значит, будет работать символом. И рейтинг «Единой России» еще сильнее упадет. И «Умное голосование» это их идиотское сработает еще лучше». Вот так они рассуждают, и это, в принципе, правильное рассуждение. Они не хотят, чтобы у нас была дополнительная симпатия. А любые люди, даже которым промыта голова пропагандой, они могут отличить, в принципе, хорошее от плохого. Они были в больнице. Они понимают, все как устроено. И никому в целом не нравится фигня, что люди внезапно падают в отключке, а потом умирают через два часа. Ну то есть те даже, кто меня ненавидит и суперсторонники Путина. Ну как бы они понимают: «Че за фигня? Сегодня этого отравили, завтра другого отравили». А послезавтра… Если это вся вышла штука из-под контроля, вот если верна твоя версия, и «башни» какие-то борются, то все еще хуже. Все гораздо хуже, если доступ к этому химическому оружию и группам, которые осуществляют убийства, имеет большое количество людей, то это все очень плохо. — Бывал ли хоть раз в вашей семье разговор относительно того, — …не стоит ли прекратить заниматься, чем ты сейчас занимаешься? — Нет. — Никогда? — Нет. — Даже в порыве каких-то эмоций, очередного обыска, заблокированного счета Захара, который копил на ноутбук? Угу. — Мне даже нечего тебе наверное ответить более развернуто, потому что все всегда хотят от меня услышать, ну или как-то намек какой-то, что да, вот хотелось бы — нет, я абсолютно поддерживаю то, чем занимается Алексей. Искренне абсолютно это говорю, не то что там это красивая фраза. И бросать это на полпути в какой-то момент — это не здóрово, мне кажется. — А где секрет, где вот источник терпения вот этого? — Я не знаю. — Ты меня упрекал в радикализме. Но если бы ты послушал Юлины разговоры о политике, — …ты понял бы, что я очень умеренный политик. — Не надо, ты это зря сказал. — Алексей говорил еще три с половиной года назад, что вы гораздо радикальнее его в каких-то вопросах. — Ну… В каких конкретно вопросах я радикальнее, чем ты? — Ну по отношению к каким-то конкретным людям и… Ну, мне сложно… не то что упрекнуть, а не понять Юлю, потому что все-таки я осознанно выбрал путь и по нему иду, но… Наверное вы это обсудите уже без меня. И когда я слышал эти истории про Омск, и сама идея того, что ты должен бегать по больнице для того, чтобы своего супруга вытащить и просто забрать его. И ты видишь этих единороссов, конечно, ты становишься радикальней, потому что когда ты сталикиваешься с полицейским — это некая часть системы, но когда ты не политик и видишь самую темную сторону противодействия твоей семье, безусловно, это тебя радикализует. Наверное на эмоциональном уровне, ну я это так объясняю. (музыкальная заставка) — Как бы ты описал свою позицию по голосованию о поправках в Конституцию? Я ее так и не понял. — Очень простая позиция: я его не признаю. Оно было, безусловно, заранее сфабрикованное — ну я его просто не признаю. И я понимал, что неизбежно принятие, и это непризнание — оно широкое. Ты можешь идти голосовать «нет», можешь вообще не ходить. Лично я не ходил. Кто из наших, из нашей системы штабов, ходил голосовал «нет». Но в целом, я считаю, что это все просто должно быть отменено. — То есть твоя позиция, как я ее понял, я пытался ее считать вот в этих дебатах с Кацем и во всем остальном — это «если хотите, идите голосуйте «против», если не хотите не идите, потому что это профанация, главное — не "за"». — Вот так? — Конечно, безусловно. — Почему ты решил вести себя так? Нет ли у тебя ощущения, что это был тот редкий момент, когда даже лояльная Путину аудитория просто охренела от того, что они придумали? Что они придумали это обнуление. Нет ли у тебя ощущения, что это был момент, когда ты мог спровоцировать рекордное протестное голосование? И всех призвать пройти, прийти проголосовать «против»? Не только твой хардкор, твою хардкорную аудиторию, но и тех, кто либо сомневается, либо вообще ни ты им не нужен, ни кто-то еще, но кто считает, что это возмутительно — придумать такое? — Нет у меня нет такого ощущения, все-таки… я не существую в вакууме. А у нас есть команда, у нас есть большое количество людей, кампании… Когда идет какая-то кампания, я работаю человеком, который ездит из города в город и выступает на сцене. А за этим стоят там сотни и тысячи людей, которые работают и в том числе в межвыборный период они участвуют в процессе принятия решений.

Поэтому мы просто все взвесили и увидели, что Путин специально не стал устраивать референдум, потому что он бы проиграл. Был бы референдум — Поэтому мы просто все взвесили и увидели, что Путин специально не стал устраивать референдум, потому что он бы проиграл. Был бы референдум — значит я бы первый бежал с криком: «Все на референдум!» — потому что мы устроили эту самую движуху. — А в чем разница? — Разница в том, что они отменили явку, они полностью отменили выборную процедуру, они устроили голосование, они приняли эту Конституцию до момента с этим голосованием. И поэтому они сделали специально все для того, чтобы не случилось какого-то вот этого такого общенародного порыва. — Как? Я не врубаюсь. Я видел бюллетень, брал в руки, где было «за» и «против». Или «да» или «нет», я не помню. — А ты над «да» и «нет» прочитал? Там было написано «референдум» или что? — Нет, там было написано «голосование». — Там было написано «общероссийское голосование». — Так какая разница? Если призвать всех прийти и поставить галочку у «нет»? — Да, и одновременно на пеньке сидит какой-то другой человек и ставил 23 галочки «нет». Смотри. Это очень важно понять. Что есть какие-то эффективные механизмы политической борьбы и выборы — ужасные, чудовищные выборы в России. Мы сейчас в них активно участвуем. И не существует политика, который больше, чем я, призывал бы участвовать в выборах. Но конкретно это общероссийское голосование — оно, даже по меркам российских выборов, является настолько фейком, что вот механизм «давайте призовем всех, проголосуем «нет», и люди увидят, объединятся», это было сделать невозможно. Ну что, собственно говоря, и было подтверждено, мне кажется, на следующий день. — Еще раз переносимся чуть западнее. — Давай. — В Беларусь. И видим, как там протестное голосование случилось. — Там был свой кандидат «против». — Ключевая… — Подожди! Вот тут это как раз не отличается ничем. Там есть тоже пародия на выборы. Пародия, потому что там руководит ЦИК ближайшая корешесса Лукашенко. И есть там разные кандидаты, но генеральное — это все равно соревнование между «за» и «против». За Лукашенко — за него, против — за Тихановскую. И выходят люди в огромном количестве, голосуют за Тихановскую. Их через колено ломают и говорят, что нет, победил Лукашенко. И после этого запускается совершенно другой процесс политической жизни. Чем голосование на выборах президента Беларуси отличается от голосования по поправкам? — Всем! Примерно всем. Даже процедурой и всем на свете. Там есть кандидаты, там произошла эта консолидация, — Там другие кандидаты сидели в тюрьме. — Там тоже было досрочное голосование, если я не путаю. — Никаких наблюдателей! — Конечно там было досрочное голосование, 30% людей. — Да, безусловно, там проголосовали досрочно. Но твое восприятие просто искажает то, что потом в Беларуси случилось удивительное булорусское чудо трех женщин. Это уникальное — а до этого этого не случалось никогда. Вот 26 лет Лукашенко устраивал свой цирк, и в том числе проводил референдумы. И этого не случалось никогда. Сейчас случилось белорусское чудо, и мы пытаемся экстраполировать его на любые события внутри России. — Но… Но… — У нас этого невозможно сделать. — Я не про белорусское чудо, я про пример. Они попробовали. Они попробовали, а как у нас происходит? Выборы очередные, на которые тебя не допустили, и ты сразу говоришь: «Игнорируем!» — Нет! — Евгений Ройзман, которому я тоже за многое кидаю респекты, приходит и под всеми твитами пишет «Да! Это профанация!» или там «В жопу пошли!» — всем тем, кто призывает, или «Шкуры продажные!» Он по-другому пишет, но я тоже не хочу цитировать. Цитаты Евгения Ройзмана — это моя любимая штука. Вот! Тебя не допустили! — Тебя не допустили и ты говоришь: «Не голосуем, профанация». — Как говорил предыдущий президент Украины: «Остановитесь». — Во-первых, мы так не говорим. Нашу партию не пускают на выборы, нашу партию не регистрируют, тем не менее, мы специально придумали это «Умное голосование», как участвовать в выборах, когда не пускают? Поэтому мы участвуем в них бесконечно, однако же. Из многих разных выборов конкретно эти выборы по Конституции, для меня принципиально важной штукой было просто именно — …непризнание, и навязывание идеи о том, что… — Ну вот не признали мы. — И что? — Ну блин, извини меня, это тогда можно сказать: «Ну хорошо, а Тихановская? Сходила, и что?» — Там люди увидели, что их обворовали. Там люди, которые раньше политикой не интересовались никаким образом, они теперь это поняли. Там люди… Я, возможно, сейчас идеализирую… — Я Юрий Дудь, а ты Алексей Навальный, и я буду в такой манере говорить: «И что?» Вот все, что ты сказал, и я тебе добавляю: «И что?» Мы увидели — и что? Мобилизовались — и что? — Там люди по-другому стали… Смотри. — И что? — И то, что они изменили абсолютно свой подход к политической жизни. — И что? — Это значит, что даже если сейчас они не свергнут диктатора, то в будущем они уже будут по-другому смотреть на политическую жизнь. Мне как раз кажется, что «Умное голосование» твое оно для этого в том числе и сделано.

— Конечно. — Чтобы ты приучил людей ходить на выборы, чтобы ты приучил их к простой связке: дорога у дома не починится, если этим не будут заниматься политики. А политиков выбираешь ты. — Конечно. — Чтобы ты приучил людей ходить на выборы, чтобы ты приучил их к простой связке: дорога у дома не починится, если этим не будут заниматься политики. А политиков выбираешь ты. Простая причинно-следственная связь. И вы ее тренируете этим «Умным голосованием», про которое мы еще поговорим, оно меня уже просто бесит. Ты сказал так много раз об этом, — … что просто… — Это самая важная вещь. — Так вот… (смеется) — Вот видишь, ты смеешься, потому что не понимаешь этого — я тебе сейчас объясню. — Так вот. Причинно-следственная связь. — Там люди уже это понимают, там просто по-другому уже идет жизнь. — Конечно. — У тебя была возможность сделать, попробовать по крайней мере сделать так же, но ты решил дистанцироваться. И в этот момент кто-то подумает либо «Ну понятно, Навальный — агент Кремля», потому что в какой-то момент он просто взял и увел угрозу в сторону», а кто-то подумает «Алексей, точно ли правильные стратегии принимаются у вас в штабе?» — Ты абсолютно прав. И люди, которые сидят и говорят: «И что?», они самые отвратительные люди на свете. Которые повторяют этот нарратив. Даже не будем обсуждать Беларусь, возьмем Хабаровск. С технической точки зрения эти люди ничего не добились. Пока! 80 дней, 80 дней — беспрецедентная вещь — выходят, митингуют. Ни вернули ни Фургала, ни убрали Дегтярева, но Дальний Восток и Хабаровский край никогда не будут прежними. И это потрясающий пример, это совершенно фантастическая вещь. Разные вещи — и это не было связано с голосованием по Конституции конкретно. Просто кто бы мог предположить, что из-за ареста губернатора такое произойдет? Я не претендую на то, что все мои решения правильные. Мало того, моя тактика в большинстве случаев основана на моей, если хочешь, нравственной позиции. То есть я смотрю на эти поправки, как человек, как юрист, и говорю, что я это просто не признаю. Возможно, могла быть какая-то более хитрая стратегия и тактика. Оглядываясь даже назад, я думаю, что чисто политтехнологическое решение — давайте типа как в Чили. А вот в Чили был референдум, и в Чили все вышли и так свергли Пиночета. Миллион маленьких-маленьких различий. И с Чили, и с Белоруссией. На тот момент мы выбрали такую стратегию и, может быть, мы ошибались. И если бы я призвал всех голосовать «нет», это дало бы какое-то воодушевление. Но я так не думаю. — А! Фраза «может быть, я ошибался» прозвучала или нет? — Слушай, я ошибаюсь миллион раз. Я ошибаюсь 30 раз в день, как любой другой человек. У меня нет проблем никаких с признанием ошибок. Но какие-то вещи, решение о которых принято, мы очень хорошо продумываем. Поэтому нет никакого факта, реально указывающего на то, что какая-нибудь активная кампания «нет» во время поправок привела бы хоть к чему-то. — Назови три свои последние ошибки. — Что я сидел в партии «Яблоко» бесконечно. — Так. — Но это не последняя ошибка. — Э-э-э… (смеется) Поехать в Томск. Это кстати не было ошибкой, это было совершенно правильным абсолютно решением, и… Я думаю, что и без всякого отравления мы бы в Томске грохнули «Единую Россию», это была абсолютно правильно сделанная вещь. Ну у меня много ошибок есть в управлении Фондом. — Каких-то технических, про которые я… — Ну еще две. — Ну, мы ошиблись в 15% случаев с выбором кандидатов для «Умного голосования», повторяю в очередной раз. Что лучше, чем на предыдущих. Мы в 75% случаев правильно угадали. А на предыдущих выборах в 69% случаев, то есть тоже здесь ошиблись. Были по конкретным кандидатам какие-то ошибки. Но если ты там хочешь какую-то глобальную ошибку, какую-то судьбоносную, мне кажется, мы выработали такую систему, при которой какой-то очевидной ошибки не совершено. Опять же, сослагательное наклонение. Никто не знает, как бы оно обернулось. Может быть, какая-нибудь, я не знаю, меткая фраза или что-нибудь другое случилось бы в 12 году… 12 год на самом деле — наверное много ошибок произошло. Потому что в 12 году, и никто этого не мог предполагать тогда, в 12 году тогда все были наполнены воодушевлением, говорили, что вообще не нужно там давить на власть, сильно напрягаться, потому что она сама постепенно развалится, Путин через два месяца уйдет. Но это был абсолютно неправильный подход — точно так же как мы не знаем, ты много раз сказал про Белоруссию. Возможно, там что-то Тихановская могла сделать иначе. Или кто-то другой мог сделать иначе, но это уже бессмысленно анализировать. То, что она делает сейчас, выглядит абсолютно правильно. — А что в 12 году ты сделал бы не так? — Ну в 12 году просто нужно было не расходиться после первого митинга. — Тогда власть не испугалась, вопрос не Болотная, не Болотная… — И идти на Кремль. — А просто не расходиться. — Идти на Кремль? — «Идти на Кремль» — это некое фигуральное выражение, да? А настойчиво пойти и освободить всех. Пойти в этот спецприемник и заставить всех из него выпустить. А потом не распускать этот митинг. Не просто там один раз их испугать, а потом думать, что они так сильно испугались, что они не соберутся и не перегруппируются.

А просто настаивать на своем с самого начала. В 2012 году это возможно было сделать, но… Чего об этом говорить? И не нужно бесконечно жить этим 12 годом, А просто настаивать на своем с самого начала. В 2012 году это возможно было сделать, но… Чего об этом говорить? И не нужно бесконечно жить этим 12 годом, тосковать и думать: «Ах вот, нужно было тогда идти не на Болотную, а на площадь Революции». Это все бессмысленные разговоры. — Я про них не начинал говорить, я говорил про поправки. — Нет, просто… — Что касается поправок… Я абсолютно уверен, что это было принято… Решения были приняты таким образом, что они сидели и думали: «Мы объявим поправки к Конституции, они очевидно объявят кампанию "нет". Поэтому мы заранее выполним некий ряд пунктов, которые обнулят не только Конституцию, но и возможную кампанию "нет". Поэтому это будет не референдум, а это будут совсем другие правила выборов. И кроме того, эта Конституция будет заранее принята в субъектах Федерации». Они были к этому готовы, и никакая кампания «нет» не могла бы существовать. — Расскажи чуть-чуть о себе. — Часто обсуждают, например, кто твои родители. — Угу. — Кто твои родители? — Я из Москвы. Я родилась и выросла в Москве. И закончила Плехановскую академию, международные отношения. Моя мама… работала в Министерстве легкой промышленности простым сотрудником, а мой папа работал в НИИ, но у меня родители развелись, когда я была наверное классе в пятом. А когда мне было 18 лет, у меня папа умер. — Про то, что папа работал в КГБ? — Ты знаешь, это какая-то странная. Я понимаю, есть не КГБ, а ГРУ. Я, конечно, ее читала, это очень какая-то странная история. И я видела, что везде пишут «со слов Ксении Собчак». Мне кажется, лучше спросить у нее. Не могу сказать, что прекрасно отношусь к Ксении, но мне кажется, что такую историю она придумать не могла. — То есть? — Ну, потому что это выдуманная история, и те обстоятельства, которые описываются в той статье, которую ты тоже наверное прочитал, что мой папа — директор… А, не директор, а генерал ГРУ или что-то такое… Это просто супервыдуманная история. — Кем ты работала? — Я закончила институт, работала в банке, а потом достаточно быстро познакомилась и стала встречаться с Алексеем, мы поженились, и я ушла с работы. И родилась Даша. Потом я поработала немножко, у меня был такой небольшой свой бизнес. Ну, пару лет. А потом как-то стало понятно, что Алексей занимается политикой, политикой, политикой. И я занималась семьей, ушла с работы. — А бизнес с чем был связан? — Это был… Я помогала продавать… родителям Алексея плетеную мебель. — Политически у тебя такие же взгляды? — Да. — В чем твоя претензия? Что тебе не нравится? — Мне не нравится в стране? — В современной России, да. — Мне не нравится коррупция. Мне не нравится такая власть, давящая чиновников. Мне не нравится, что с этим я столкнулась в омской больнице. Когда я видела, что… Главный врач обязательно депутат «Единой России». Я прямо вот со всем этим столкнулась. И он боится сказать лишнее слово, и у него трясутся ручки, и все трясется из-за того, что он… Он не боится за пациентов. Ему наплевать на них. Он боится, что скажет ему его начальство. Что эти люди из администрации области, они приходят и они влияют на врачей. Это страшно. Потому что вот это вот начальство, оно для врачей намного страшнее, чем то, что что-то случится с пациентом. Ну это конечно большая проблема… власти, которая сейчас. — Вместо того, чтобы прийти и проголосовать против поправок, — …ты сосредоточился на «Умном голосовании». — Да. — Объясни коротко, почему ты по-прежнему считаешь это хорошим, хорошей стратегией? — Потому что основа этой власти — это все равно «Единая Россия». Путин правит Россией, потому что у него есть политическая инфраструктура, с помощью которой он контролирует каждый город, каждый субъект Федерации. И это называется партией «Единая Россия». — Поэтому надо воевать против нее? — Да. — Давай представим ситуацию, что во всех местах, где проходят выборы, избирают чуваков не из «Единой России», а из партии ЛДПР. — Угу. — Или КПРФ. — Считаешь ли ты, что они будут принимать решения, не согласованные с администрацией президента России? — И сейчас мы оборачиваемся — восток, мне кажется, там — и смотрим… в сторону города Хабаровска. Где избрали губернатора из ЛДПР, где избрали всех депутатов в Хабаровске, в городе Хабаровск и в заксобрании, из ЛДПР — безусловно продажной партии, подконтрольной Кремлю, но все равно система работает так, что если монополии уже нет, они начинают хотя бы ссориться, между собой ругаться, и начинает политическая жизнь. Противостояние… «башен» Кремля, которых не существует, ну противостояние каких-то сил — оно дает политическую жизнь, и система становится немножко лучше для людей и немножко хуже для власти. Поэтому если любые другие люди придут и разбавят монополию «Единой России», это будет гораздо лучше. Мосгордума. Мы помогли пройти большому количеству коммунистов, наших кандидатов никого не пустили. Но эти коммунисты, в большинстве своем, они суперклассные, они делают очень хорошие вещи, у них нет большинства, но нынешняя Мосгордума гораздо, гораздо лучше, чем предыдущая. Потому что мы немножко уменьшили монополию «Единой России».

— Влияет ли это как-то на решения Сергея Собянина и вообще того, что делается? — Конечно влияет! Потому что раньше там было 45 человек, и он понимал, что эти 45 человек, каждый, как болванчик, так кивает. — Влияет ли это как-то на решения Сергея Собянина и вообще того, что делается? — Конечно влияет! Потому что раньше там было 45 человек, и он понимал, что эти 45 человек, каждый, как болванчик, так кивает. Сейчас Собянин приходит на отчет перед депутатами и сбегает оттуда, потому что 20% депутатов поднимаются и просто начинают его костерить так, как с ним не разговаривал никто до этого. — Но это мешает каким-то образом тем процессам, которые писатель Глуховский назвал «принуждением к счастью»? — Конечно мешает. Конечно мешает, я уже сказал… — Стройки меняются? Плитка не перекладывается? — Власти все равно вынуждены реагировать на давление. На какие-то раздражители. — Давление, я понял. — Если никто не обращает внимание на плитку, то они будут воровать на ней не 40%, а 99%, вот и все. — Смотри. «Умное голосование». Некоторые из людей, за которых умное голосование призывало голосовать. Анатолий Лисицын. Бывший губернатор Ярославской области и верноподданный «Единой России» до самого последнего момента. Еще появляется там информация и схемы про его бизнес-схемы внутри Ярославской области. Не знаю, насколько это правда, но если это правда, то это просто трэш. Вот за этого человека «Умное голосование» предлагало голосовать. — Он шел против единоросса, хоккеист там, по-моему, какой-то шел. — Андрей Коваленко, еще один прекрасный человек, да. — И тем не менее, Лисицын, который в этой ситуации шел против власти… Я уж не знаю, что там случилось, но он решил пойти против «Единой России», и мы помогли ему, надеюсь, как-то. И он вынес этого хоккеиста, правильно я понимаю? — Он проиграл ему. Хоккеист стал депутатом. — Хоккеист стал депутатом? Вот видишь, я месяц пропустил, всего этого не знал. Но мне все равно, какой Лисицын. И те люди, которых пускают на выборы сейчас — увы и ах! — в большинстве своем они не очень хороши. Потому что наших кандидатов чаще всего не пускают. Но задача — разрушать монополию «Единой России». — Почему это не может быть договорняк? Почему он просто не мог выйти из «Единой России», чтобы попасть в машину «Умного голосования», пройти — ну он не прошел, но неважно — допустим бы он прошел. И, собственно, делать… — В Новосибирске так получилось. В Новосибирске договорились коммунисты и «Единая Россия», поэтому у нас было очень сложно. В Новосибирске мы успешно сработали, но там было суперсложно, потому что мы работали именно против договорняка. Ну конечно может быть договорняк! Разные вещи могут быть, но в этом и заключается сложность нашей ситуации. — Еще один человек, за которого «Умное голосование» топило. — Боже, неужели Лисицын не выиграл? — 40 на 34, по-моему, так выиграл. — Это вот наверное… — Это был добор в Госдуму. — На выборах в Госдуму, это наверное была часть моих галлюцинаций — я почему-то был уверен, что Лисицын выиграл. — Новосибирск. — Ростислав Антонов. — Ну. — Несколько заслуг человека. Поддержал присоединение Крыма и Донбасскую кампанию, голосовал за поправки. — Организация Антонова выступала… — Да он подавал на меня в суд, что ты мне рассказываешь! — Я зрителям рассказываю! — А, ну давай. — Организация Антонова выступала за переименование улицы в Ухте в честь Моторолы, одного из руководителей ДНР. Называл червями тех людей, которые заказывали и приносили на Немцов мост цветы. Ну… Как так получается? — Получается так, что мы никогда не увидим суперприятных там людей, на выборах, опять же, возвращаемся к Мосгордуме. Ты видел Соболь, Яшина, Жданова и всех остальных? Никогда приятных людей, имеющих шансы победить, они не пустят, они не допустят никакой глупости — особенно после Беларуси и Тихановской. И нужно отдавать себе в этом отчет, что — увы и ах! — нравится нам это или нет… Ну кстати, в Томске и в Новосибирске, там же прошли люди, у которых прямо в бюллетене было написано «штат Навального», Бойко. Начальник нашего штаба, 44%. В Томске Фадеева. Набрала больше 40%, вынесла единороссов. Фатеев наш в Томске, тоже сотрудник штаба Навального. Вынес этого главного коммунального мафиози, больше 50% — то есть просто реально вынес его на воздух. Поэтому небольшое количество классных людей мы поддержим — они станут депутатами. Но нужно понимать и отдавать себе отчет, что мы будем страдать, и мы будем мучаться, мы будем заламывать руки. Но в обозримом будущем — и на выборах в Госдуму это будет прямо больно — я тебе обещаю, Юрий, страдания. На выборах в Госдуму, если ты захочешь пойти голосовать, — …а ты захочешь, у тебя принципиальная позиция — ты ходишь все время и голосуешь. — Да. — И в твоем… Ты живешь где-то на северо-востоке, да? На северо-западе? Ну неважно! Где бы ты ни был зарегистрирован, стратегия Путина будет заключаться в том, что Юрий Дудь заходит и рыдает, и своими слезами заливает, блин, этот бюллетень, потому что все очень плохо. И в этом заключается их стратегия. И наша задача — не заливать слезами, блин, бюллетени, а хорошенько подумать, кто из этих неприятных людей имеет шанс победить самого неприятного человека. Потому что какую бы омерзительную биографию ты мне ни прочитал, худший пункт в любой, самой гнусной биографии, звучит как «член партии "Единая Россия"». И наша задача — делать так, чтобы разрушать их монополию.

— Я правильно понимаю, что Леонид Волков сейчас живет не в России? — Леонид Волков живет сейчас не в России. — Он уехал после уголовки? — Уголовное дело, да. — А как давно это было? — Несколько месяцев назад. Ну то есть формально он не является арестованным, — Я правильно понимаю, что Леонид Волков сейчас живет не в России? — Леонид Волков живет сейчас не в России. — Он уехал после уголовки? — Уголовное дело, да. — А как давно это было? — Несколько месяцев назад. Ну то есть формально он не является арестованным, нет заочного ареста, но мы просто исходили из того, что это скорее всего случится, а он важный человек для нашей кампании, а мы не хотели давать такой подарок. В СИЗО он гораздо менее полезный, или под домашним арестом, или как угодно — менее полезен, чем на свободе. — А как у тебя кстати разговоры такие происходят с людьми из ФБК? Тебя кошмарят, и ты не уезжаешь. А кто-то уезжает. Ты всегда с пониманием относишься к этому? — Конечно, это личный выбор каждого. Я не могу ожидать от людей, несмотря на то, что ФБК, конечно, все довольно отбитые люди, прямо скажем. Они сами приходят, они понимают, с чем они столкнутся, поэтому у нас… Даже несмотря на беспрецедентное давление последних лет, у нас почти никто не ушел. И очень мало людей уехало. И в Москве, и в регионах. Но когда там вопрос уголовного дела или чего-то такого, нужно же понимать — у человека есть семья, родители, дети. И это конечно личный выбор каждого, я никогда не давлю. И стараюсь сделать так, чтобы человек хорошенько сам подумал и понимал, что от меня здесь давления никакого не может быть. Я не могу сказать: «Ну ты все-таки не уезжай, останься». Потому что потом, когда его закроют, его жена в слезах будет приходить и говорить: «Из-за тебя он сидит». — Я вспомнил про Волкова, потому что его чудесный комментарий открыл для меня еще одного кандидата по «Умному голосованию». Смотри, значит, вы предлагали голосовать за такого депутата как Губенко. Который жестко за Сталина и за Путина. И когда спросили почему, Волков ответил: «Никого рекомендовать мы не можем. А поддержать Губенко нам рекомендовала снятая в этом округе Елена Русакова, с забавной, но разумной аргументацией. Губенко 79 лет, высока вероятность внеочередных выборов, которые она надеется выиграть». — В переводе с политического… — Грустно сказать, но она была права. — В переводе с политического языка на нормальный, это значит, что он старенький. Мы надеемся, он скоро умрет. И будет переголосование. — Это не мы все-таки сказали. — Это сказал Леонид Волков. — Это сказала Русакова, но неважно. — Волков это передал, а Губенко умер этим летом. — Я знаю. — Да. — Ну это вообще некрасиво. Это конечно, безусловно, ни в коем случае не было определяющим, мы бы в любом случае поддержали бы, скорее всего, Губенко, потому что, когда я сказал о том, что ты, Юрий, и такие как ты будут заливать слезами бюллетень на выборах в Госдуму, это было в общем даже не преувеличение. Во всех лучших округах… Губенко баллотировался — это Гагаринский округ, это лучший район Москвы с точки зрения избрания. И конечно они допустили на выборы только тех, вот за кого без страданий, реально, проголосовать нельзя. И это продолжится, поэтому… наша задача была очень простая: демонстративно победить единоросса. И мы победили демонстративно, избрав довольно неприятного, пусть ему земля будет пухом и Царствие ему небесное, Губенко. Но это не имеет ни малейшего значения — в одном из округов, как ты знаешь, мы избрали двойника. Там шел кандидат Соловьев, его не пустили, но поставили туда двойника по фамилии Соловьев. И мы его сделали депутатом. И это, с точки зрения рассуждений, еще хуже, чем любой Губенко — да и наплевать. Главное что единоросса не избрали. — Я про формулировку. — Когда Волков так говорит… — Ну я думаю, что на самом деле может быть это вырвано из контекста. — Это комментарий в Ютубе, у меня скрин есть. В Фейсбуке, у меня есть скрин. — Ну я не слышал, чтобы Леонид такое говорил и это не похоже на него. — Пост с признанием в любви. Ты прочитала до того, как он был опубликован? Или он тебе показал его перед тем как постить в Фейсбук и везде. — Мне скорее… Мне кажется, я не очень осознавала глубину поста — мне скорее… Я конечно прочитала ваши все комментарии. Мне скорее было приятно, что вам так понравилось. Что он… Ну, мне кажется, Алексей такой… Вы все считаете, что он жесткий и достаточно закрытый человек — что он как-то вот так выразил свои эмоции. Я так не считаю, поэтому… Ну, я… То, что так, знаешь… …сердечко разорвалось у меня — я не могу тебе сказать. — Коротко про журналистов. Объясни, для чего и почему ты так жестко реагируешь на все, что касается Татьяны Лысовой? — Не жалел ли ты о своей фейсбучной перестрелке с Иваном Голуновым? — Нет. — Мало того, это принципиальная позиция. Лысова была гениальным, отличным журналистом, она испортилась, стала плохим. И для меня было принципиальным вопросом обо всех журналистах, которые были нормальными и стали плохими, публично плющить, потому что… ну, это важно. Эти люди в том числе должны испытывать давление. Это плохие журналисты. Я не говорю, что Лысова плохой журналист, это не так. Она в какой-то момент просто предала журналистику.

Сейчас она работает в «Медузе» и, возможно, делает какие-то хорошие вещи. — Предала, когда пошла в ТАСС. Когда в ТАССе выходили заголовки про «хлопок газа произошел в каком-то доме». А она не уходила оттуда, а делала вид, что ничего не происходит. Сейчас она работает в «Медузе» и, возможно, делает какие-то хорошие вещи. — Предала, когда пошла в ТАСС. Когда в ТАССе выходили заголовки про «хлопок газа произошел в каком-то доме». А она не уходила оттуда, а делала вид, что ничего не происходит. Она же возглавляла редакцию политики. То есть ТАСС лгал. И она работала в СМИ, которое лжет каждый день. Я не собираюсь прощать ни одному самому приятному журналисту, кому угодно — Лысовой… Ну кто у нас там, самые супержурналисты, с которыми я дружу, кто угодно. Если они завтра пойдут в ТАСС, я буду их ругать еще в сто раз сильнее. Мало того, все журналисты, которые мне приятны сейчас, если они пойдут в Russia Today работать, к Симоньян — моя степень жесткости и риторики по отношению к ним будет гораздо лучше, если они сейчас хорошие журналисты. — А вот этот вот словарь про «врунишка», «расследователям-журналистам до расследователей ФБК как до Луны» — — …точно ли это тот сленг и те оскорбления, на которые нужно переходить? — Это не оскорбления. — То что журналистам до расследователей ФБК как до Луны — в этом нет никаких сомнений. — Ты же видишь себя будущим президентом России. Точно ли это вот тот масштаб вопросов, на которые ты должен обращать внимание даже сейчас, когда ты не президент России? Ну это кажется такой частностью — чтобы… чтобы зарубаться… А ты лезешь и зарубаешься. — Вопрос свободы СМИ и вопрос журналистики точно не является частным. — Ни в коем случае, это важнейший вопрос, но именно ту… — В обсуждении конкретных вещей я обсуждаю все-таки систему. Безусловно, один из моих минусов, я же не спорю с этим — ты спрашивал про мои ошибки. Про то, портятся ли лидеры оппозиции. Да я знаю это про себя. Один из моих минусов заключается в том, что я склонен… и употреблять какие-то эпитеты, которые не стоит, или не всегда стоит, употреблять. Я, безусловно, перехожу на личности. Это часть моей политической стратегии, если угодно. Потому что я пришел в политику… в том числе, критиковать конкретных людей; я пришел в политику, я занимаюсь борьбой с коррупцией. Борьба с коррупцией не вообще, а борьба с конкретными коррупционерами, с жуликами, которых я ненавижу и называю их по именам всегда. И это моя принципиальная позиция. И это предполагает, конечно, привнесение очень многого эмоционального и личного — наверное, в целом, это мой минус. Я это признаю. Но это часть моей личности. — Фраза, которая потом спровоцировала большой флешмоб. «В Узбекистане не знают, кто такой Пушкин». Это из этой же серии? — Я сказал… Вот в этой ситуации — ляпнул. — Не в Узебкистане, а в Казахстане. — В Узбекистане. — Сейчас если вы поедете чуть дальше за границы, в Узбекистан или куда-то еще в страны СНГ, уже этой целостности совершенно не будет. — Ну а зачем? В Узбекистане никто не знает, что такое Пушкин. — Хотим ли мы внутри нашей страны, внутри России хотя бы… — Ну, то есть это типичное «ляпнул», сказал ерунду. Ну то есть безусловно да. Это классическая ситуация «сболтнул лишнего». — То есть ерунда? — Ну конечно ерунда. — В Узбекистане знают, кто такой Пушкин? — Ну конечно в Узбекистане знают. — Узбекистан — огромная страна, десятки миллионов населения. И там много людей знают, кто такой Пушкин. Кто-то не знает — но и в России кто-то не знает. (музыкальная заставка) — Мы писали первое интервью 3,5 года назад. — Да. — Весной 2017 года. Как, если коротко, изменилась Россия за это время? — Смешно, я готовился, я посмотрел то интервью и посмотрел в том числе вопросы. Там типа «2017 год — в вас плеснули зеленкой. 2020 год — в вас плеснули "Новичком"». Там очень много смешных комментариев. — Лучший комментарий был вот этот. В 2017 году интервью начинается с фразы: «Алексей, вы неделю назад вышли из спецприемника». — В 2020 интервью начинается: «Алексей, вы три недели назад вышли из комы» — Да-да-да. — А как Россия изменилась? — Россия обеднела. Россия — увы и ах! — деградировала, ну… Давай просто прикинем, какие проекты попытались они реализовать. Сухой суперджет. Он летает? Не летает. — Он летает. Но с проблемами. — Он почти не летает. — Не надо так говорить, он летает. — Ну он летает с проблемами, все иностранные компании от него отказались, — …его не покупает никто кроме «Аэрофлота», который заставляют его покупать. — Да. — Космодром «Восточный». Постороили, но, во-первых, украли немыслимое количество денег. Стартовый ствол другой. И это, прямо скажем, очень плохо. Никакие проекты Путина не были успешны, в этом смысле Россия деградирует — во всех смыслах. Ну кстати к вопросу о том, дотравили или не дотравили — не может система деградировать везде и классно развиваться в области убийств. В области убийств она, видимо, тоже деградирует, но это как раз к счастью. Поэтому Россия за последние два, с момента нашего интервью, она конечно двинулась в сторону деградации и ухудшения ощутимым образом.

Пенсионная реформа произошла, кстати, с того момента. — Как ты изменился как политик за 3,5 года? Куда ты двинулся? — Наверное, конечно безусловно, сдвинулся в сторону какого-то ожесточения. Пенсионная реформа произошла, кстати, с того момента. — Как ты изменился как политик за 3,5 года? Куда ты двинулся? — Наверное, конечно безусловно, сдвинулся в сторону какого-то ожесточения. Не мы такие — жизнь такая. С того момента… Наша организация конечно существует уже в режиме просто постоянного давления. Сегодня утром новость — нашему координатору в Архангельске ломают дверь. Это просто постоянная часть нашей жизни. С того момента, когда ты меня спрашивал, я вышел из спецприемника, я провел гораздо больше времени под арестом. И все провели много времени под арестом с того момента. И мужчины, и женщины — кто угодно. Количество уголовных дел выросло несоизмеримо. Методы давления применяются такие, которые было сложно представить себе. В этом смысле мы среагировали на давление, безусловно, как мне кажется, тем, что стали сильнее и выживаем лучше. Но это не могло не наложить отпечаток, что мы как-то стали может быть отчаяннее, ну и в каком-то смысле конечно поагрессивнее. В этом есть и плюсы, в этом есть, конечно, и минусы — и мои личные тоже. — У меня есть впечатление от одного из твоих выступлений, которое захотелось трансформировать в вопрос. Митинг по поводу избиений Мосгордумы, по поводу «московского дела» сентября 2019 года. — Когда ты выступал в конце. — Да. — Я туда пришел не к сцене, а я был, собственно, где-то внутри, среди всех остальных тысяч людей, которые пришли. И какое мое было впечатление. Я, во-первых, когда шел от метро видел большое количество молодых пацанов из правоохранительных органов. Я не знаю, это внутренние войска, это менты или это кто-то еще. Вот. Кучу народу. Очень молодые парни, многие меня узнавали, как-то максимально позитивно реагировали на нас и на других людей. Вот. Тут выходит Навальный. Хедлайнер выступления. И твоя речь, очень агрессивная, она сразу же касается того, что ты… про «черные шапочки». Ты говоришь: «Вот! Они стоят в этих черных шапочках, улыбаются нам и издевательски смотрят». Вся эта речь была максимально пропитана агрессией и напором по отношению ко всем людям, которые охраняют мероприятие и вообще работают как-то на силовые структуры. Народ, который пришел на митинг, он, в общем, кайфовал. В какой-то момент они заряжали «мусора — позор России». И все остальное. И какая мысль у меня возникла в этот момент. Алексей, неужели не лучше, не стоило попробовать выйти и не начать говорить какие-то очевидные вот для этой хардкорной аудитории, которая пришла, а обратиться к людям с другой стороны? С другой стороны баррикад? Потому что это осень «московского дела». И это тот момент, когда от их зверств, жестокости и от вот этого вот удара в живот женщине, все люди, в том числе очень лояльные, просто охренели. И все понимали, что то, что происходит — полная жесть. Не стоило ли попробовать тогда расширить свою аудиторию и, может быть, обратиться к ней, вместо того, что провернными лозунгами про «жулики и воры — пять минут на сборы» и все остальное обращаться к тем, кто и так за тебя? И в тот момент я подумал: «Не проблема ли Алексея Навального в том, что он, отлично выстроив диалог уже с теми, кто ему симпатизирует, он никак не может прорваться за этот круг и обратиться к тем, кто побаивается тебя, может быть, не любит? Но на нормальном, неагрессивном языке объяснить, что: "Пацаны, все-таки есть шанс со мной чего-то прикольного достичь, чем с теми людьми, за которых вы либо по воле сердца, либо по воле кошелька остаетесь по-прежнему?"». — Рассуждения твои абсолютно правильные в теории, ну и на практике, и мы много времени посвящаем этому, это задача политика — расширять свою аудиторию. Поэтому мы много работали с «омбудсменом полиции», которого посадили, мы помогали профсоюзу полицейских. Я на самом деле много трачу усилий на работу с именно этой частью государственной системы, и, поверь мне, там довольно много людей, которые с симпатией относятся ко мне и к нашей структуре, и они не скрывают эти симпатии. Заковывают меня в наручники и говорят: «Вообще ты конечно классный парень. Я смотрю все твои видео. Пойдем, пожалуйста, залезай в автозак». Но когда я выступаю на митинге, я все-таки говорю то, во что я верю. И то, что мне хочется сказать. В тот момент я выступал, это было через два дня после очередных рейдов. У нас там выламывали двери. Людей хватали за ноги, за руки и тащили куда-то. Это мои коллеги. Мои сотрудники. Арестовывали детские пособия. Арестовывали пенсии — у кого-то бабушка умерла от инфаркта, потому что они вломились и отняли ее айпад, единственную вещь. И если бы, понимаешь, эти сторонники, которых вчера ребята в черных шапочках реально мучали, смотрели бы мое выступление, где я говорил бы: «Вы знаете, конечно, ну давайте проехали» — ну или что-то такое я бы пытался сказать иное. Меня бы, во-первых, не поняли, во-вторых, я бы не смог сказать ничего другого, потому что в тот момент когда было «московское дело», когда совершенно невиновных людей сажали и хватали, когда были развернуты такие репрессии против нашего штаба и против вообще огромного количества людей — я просто не нашел бы в себе никаких сил, ну и посчитал бы себя бесполезным политиком, если я выхожу и говорю не то, во что я верю и то, что считаю важным сказать людям, пришедшим на митинг, а знаешь так рассудил бы похитрее.

Вот для того, чтобы расширить, нужно сказать иначе. Ну конечно наверное. Я мог бы сказать что-то лучше. Любая речь может быть перебита более лучшей речью. Вот для того, чтобы расширить, нужно сказать иначе. Ну конечно наверное. Я мог бы сказать что-то лучше. Любая речь может быть перебита более лучшей речью. Но… Ты можешь назвать это примитивным подходом. Я что чувствую… Что вижу, то пою, что чувствую, о том и говорю на митингах. В этом минус конечно какой-то мой, но наверное и плюс тоже. — Не боишься ли ты, что вот это не позволит тебе в итоге стать большим политиком? — Я скорее боюсь того, что наступит момент, когда мысль о том, что «я должен стать большим политиком»… «Я должен стать большим политиком. Я должен — все, что я делаю должно быть посвящено тому, чтобы прибавить процент, прибавить полтора процента». Наступит момент, когда политическая необходимость во мне победит искренность и веру в то, что я делаю. Но к счастью, мы ж проводим соцопросы. Мы же видим, что наша аудитория расширяется. В Томске наши кандидаты расфигачили «Единую Россию», потому что в том числе агрессивная риторика — потому что мы выпустили фильм и сказали: «Это жулики и воры. Они обокрали томичей». Томичи сказали: «Ни фига себе!» И наш человек идет и получает 50% на выборах. Это работает. И мы видим по опросам, что рейтинг и мой в том числе, и нашей структуры, растет. — А разве политика — это не про хитрость? — Ну, для меня нет. — И уж точно политика в России — это не про хитрость. (музыкальная заставка) — Какие у тебя планы? — Восстановление, я не знаю, на сколько процентов получится, никто не знает — но потом я вернусь. — Сколько ты еще будешь в Германии? — Не знаю, мне врачи говорят… Я у них спрашиваю: «Сколько мне понадобится, чтобы у меня не дрожали руки и я был окей?» На что они отвечают: «Знаешь, Алексей, мало опыта на эту тему — вот на тебя посмотрим и будем знать, сколько надо времени». А там три недели еще или два месяца — ну-у-у… — То есть это может быть и две недели, и год? — Ну год я почти исключаю, не знаю, год нет наверное. Ну то есть точно нет совершенно. Но какие-то там два месяца — это вполне может быть. — Что должно случиться, чтобы ты в Россию не вернулся? — Я исключаю такой вариант. — Ты устанавливал какой-то срок? Сколько ты еще готов заниматься политикой? — Если ты устанавливаешь срок, то ты значит плохой политик, тогда тебе нечем заниматься в политике, ну для меня. — Ну внутренне у тебя есть? — Потому что все равно есть же ощущение, что ты как хомяк в колесе бегаешь? — У меня нет такого ощущения. — Вообще нет такого ощущения и близко. Вообще и близко нет такого ощущения — вот когд у нас была такая мизансцена дурацкая, когда ты мне рассказывал, как классно в Белоруссии, а я изображал единоросса и говорил «И че?» Вот это… Люди, которые говорят «И че?», они считают, что я бегаю как белка в колесе. Абсолютно это не так. У нас растет аудитория, у нас растет количество сторонников, у нас 40 штабов — мы до сих пор не просто выжили, у нас 40 штабов, которые являются лидирующей оппозиционной политической силой. Что, в чем я уверен, и стало причиной почему они решили прийти к крайним мерам. Поэтому — мы растем, наши проценты растут, мы успешно побеждаем на выборах, даже когда нас не пускают. Нас смотрят больше и больше людей, наши расследования классные… Ну не то что я пою сейчас песнь самому себе — у нас много ошибок и много проблем. Но мы скорее идем вверх с большими проблемами, чем вот так вот по кругу несемся. Самое главное, опять же. Я чувствую… за собой внутреннюю правоту. Меня окружают люди, которые верят в то, что они делают, и это реально суперклассно. Счастье, да? Заниматься тем, что любишь. И когда тебя люди еще и поддерживают за то, что ты делаешь. — Я не боюсь возвращаться в Россию. Мы совершенно точно вернемся в Россию. Я, единственное что когда он еще был в больнице и даже его не выписывали, но он уже все понимал, я в какой-то момент ему сказала, что: «Я понимаю, что ты хочешь вернуться как можно скорее. Но я тебя очень прошу — давай ты до конца выздоровеешь, а потом вернешься, потому что мы… Не знаю, что нас ждет в России. И если ты приедешь недолеченный, возможно, второй раз не получится тебя спасти». И мне кажется, он меня услышал. То есть для меня такое, искренне, такой вопрос вообще никогда не стоял. Как можно человеку, который настолько болеет, и горит, и делает классное дело… Действительно пытается сделать мир лучше. Действительно пытается сделать страну лучше. Может быть это звучит слишком… красиво, да, но это так и есть. Мне… Я никогда не говорила и не скажу ничего, чтобы он… Не буду его уговаривать, чтобы он прекратил заниматься этим. Мне нравится, что он делает, я поддерживаю, что он делает, я хочу, чтобы он делал это дальше. Я буду очень разочарована, если он в какой-то момент скажет: «Ну знаешь, что-то здоровьице не очень, я не буду». — От подруг вам приходится слышать: «Ну Юль, я бы так не смогла». — Да, конечно. — Что вы им отвечаете? — Когда они говорят: «Я б так не смогла»? Ничего, я так могу. (музыкальная заставка) — Блиц! Сколько тебе будет в 2036 году? — Мои когнитивные способности восстановились, но не настолько, чтобы я очень быстро посчитал, но… Сколько бы ни было, я буду… Если это вопрос на тему буду ли я баллотироваться или типа того — я буду бороться за лидерские позиции в 36 году. Но сколько мне будет? Давай посчитаем. — Это просто про возраст был вопрос. — Сейчас мне 44. Шестьдесят. — Сколько тебе было в 1999? — Что за адские вопросы такие? Мне сложно отвечать сейчас на такие вопросы. В 99 году… Двадцать лет назад мне было 24. — И финальное: в чем сила? — Сила конечно в правде. Извини конечно за банальность — в правде и в уверенности в себе. (музыкальная заставка) — Конкурс! Какой приз ждет людей, которые будут участвовать? — Я бы хотел бы с удовольствием отдать ту самую бутылку, но, к сожалению, она находится где-то в лабораториях по всему миру, где-то ездит. Во-первых, мы дадим другую бутылку. В прошлой программе я давал бутылку кагора с виноградника Медведева, из российского виноградника Медведева. Сейчас мы сделаем апгрейд, и это будет бутылка вина с тосканского виноградника Медведева. — С тех пор у вас остался? Или вас просто продолжают… А, или вы клиентами стали? — Дмитрий Медведев не стал беднее, а виноград в Италии не закончился, поэтому вино там по-прежнему есть. — Так, вино. — Вино, и сегодня, как я уже сказал, меня мой физиотерапевт начал учить жонглировать теннисными мячиками. Один из теннисных мячей, которыми я начал жонглировать, я подпишу и подарю этот теннисный мяч. — Прекрасно. Конкурс! Как всегда очень простой. Пока ты был в коме, тебя выдвинули на Нобелевскую премию. — Тебя предложили. — Мне кажется это какая-то шутка скорее. — Тебя и Путина. — …предложили… — Это точно шутка тогда. — Ты как отреагировал кстати, когда узнал, что Навальный и Нобелевская премия где-то рядом? — Как я уже сказал, это был долгий наркотический трип, поэтому я честно говоря прочитал, подумал: «М-м, сейчас должен появиться японский профессор, а здесь группа «Кровосток», а здесь еще какие-то вот эти вот ребята, которые знакомы по последним дням». — Тем не менее. Предложите в комментариях к закрепленному посту под этим видосом, кого вы из своей страны предложили бы на Нобелевскую премию мира? Кто, на ваш взгляд, ее заслужил больше Навального и Путина? Назовите человека. И опишите коротко, почему. За самый интересный вариант — он может быть как веселый, шутка юмора, так и интересный, какой-то неочевидный для нас — мы и вручим этот приз. — Спасибо большое! — Спасибо.

Ad Х
Ad Х