🏠

Что стало с Афганцами: фильм о последствиях войны

Это текстовая версия YouTube-видео "Что стало с Афганцами: фильм…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

Это было ночью, в 12 часов ночи. Где я был, говорится? Я был дома. Спал. Гвардии ефрейторов, Борис Иванов позвонил в дверь и доложил: «Товарищ гвардии лейтенант, боевая тревога!». «Беги, я за тобой». Мы же уходили по тревоге, мы не знали куда. Никто ничего не знал. Мне было интересно, где пропал мой муж. Я пошла в военкомат, я спрашивала в военкомате, на что мне ответили: «А вы что не знаете, что происходит у нас?». Мама потом мне уже рассказала, стоит возле автобуса, плачет, а женщина: «Ну что вы, - говорит, - ну отслужит два года и придет. Как будто, как на войну, - говорит, - провожаете». А мама говорит: «А я, - говорит, - своего на войну провожаю. Супруга, ну как она, как супруга военного отреагировала. Она меня два раза застраховала по тысячу рублей. Добавил 500, купил себе инвалидский запорожец. Мог не пойти. Ну так получилось, что подумал: «Почему я не пойду, а кто-то за меня пойдет». Вот он со своей женой. Вот 6 февраля этого года, 21 - ого уже будет 37 лет, как нам привезли цинковый гроб. Мой муж Довнар Петр Викторович в Афганистан попал одним из первых. Это было в декабре 1979 года. Мы служили в Костроме и его срочно перевели в Чирчик от Ташкентской области. Маленькую доченьку тут вот целует. Мало у нас фотографий таких осталось. Помню я этот день, он мне позвонил и сказал: «Ты согласна?». Он вроде как спрашивал у меня согласия. Ну на что я спросила: «А у меня есть альтернатива?». Ну он сказал: «Ну, в общем-то, нет». Им дали буквально три дня на подготовку и на переезд. Я еще спрашивала: «А почему так быстро?». «Ну так надо вот мне» - вот такой был ответ. Здесь еще стоял рембат, склады ВДВшные, рембат ВДВшный стоял, эскадрилья дивизионная была. Поэтому вот называли «Столица ВДВ». Мы сейчас находимся на территории Гвардейского Краснознамённого ордена Суворова 350 парашютно-десантного полка. Полтинник один из первых входил в Афган и один из последних выходил с Афганистана. Как подняли по тревоге ушли и всё, домой не возвращались больше. Когда я прибыл в подразделение, действительно на табло было высвечено сигнал «Боевая тревога». Мы знали, офицеры, что загрузку учебно-боевой группы боевым оружием, боеприпасами осуществляется только по личному приказу командующего воздушно-десантными войсками. Да, действительно, мы рассчитывали, что командующий прибыл и командующий решил нашу дивизию проверить по полной программе. Целую ночь мы загружали боевые машины огромным количеством оружия. Подъезжали просто грузовики и была загрузка. Это ночью, быстро, в экстремальном режиме. Призвался 29 октября, а 25 декабря был ввод войск. Этот, этот призыв 79 года и через вот этот один призыв, который прослужил ровно два года. Не подготовлены, да. Стрелять не могли, всё, но пришлось учиться там. Впервые для меня, как и для абсолютного большинства участников тех событий слово «Афганистан» прозвучало ну, наверное, за два дня до ввода в Афганистан. Случилось это следующим образом: одного из наших офицеров-разведчиков гвардии лейтенанта Линцова, был привлечен к склеиванию карт. В какой-то момент Линцов вышел покурить, я ему так одними глазами вот так вот спрашивал: «Что там?». Он мне только так вот сигарету взял (шепотом) «Афганистан, Валера. Клеим карты Афганистана». Вот я впервые услышал слово «Афганистан». Это было до обеда, а после обеда нас командиров разведгрупп вызвал начальник штаба дивизии полковник Петряков и вручил каждому из нас, вот мне он вручил вот такой листочек бумаги. Там была схема, я только глянул – понятно элементы аэродрома, но названия его не было, просто вот аэродром. Я видел аэродром, всё, больше ничего, Он обезличен был абсолютно. 24 декабря все командиры разведгрупп были вызваны к генерал-майору Рябченко, командиру 103 гвардейской воздушно-десантной дивизии. «Гвардии лейтенанта Марченко в составе разведывательной группы вылететь на самолете Ил-76 с целью захвата взлетно-посадочной полосы аэродрома Баграм и обеспечению посадки передового отряда в составе парашютно-десантного батальона. Вот это я тогда помню «Баграм… Баграм…». Он ничего не говорил мне. Слово «Баграм» вообще ничего не говорило. Вот. Он, когда понял, наверное, увидел недоумение несколько в моих глазах, он сказал: «Афганистан, сынок. Афганистан». Темный аэродром, взлетные полосы, огромное количество самолетов. Этот вот как знаете, как вот, ну не знаю, сейчас, наверное, в современных они там летали, летали, машины быстро выгружались. Ну вылезли, так знаете, еще не оценили, что это Кабул. Кабул, ну темно, горы кругом. Для нас это… мы ж не знали, что мы будем делать. Ну дали оружие, техники много, всего много. Ну это как-то, знаете, значит, такой романтический взгляд определенный был. 25 декабря 1979 года в первый же день ввода советских войск на территорию Афганистана потерпел крушение самолет Ил-76 и погибло 6 членов экипажа и 37 десантников. Там были, у которых родились, только родился сын, и он его не видел даже. Тоже погиб. Это Гена Булат, командир капитанского взвода был. Даже первый погибший, когда мы разгружались в Баграме эшелон, начальник штаба упал с платформы, его привезли, здесь хоронили. Всё здесь, паруха вся замерла, потому что первый труп пришел. А потом этот самолет разбился еще. Мы же уходили по тревоге, мы не знали куда. Никто ничего не знал.

Узнали тогда, когда уже уже сели на аэродроме уже готовые все. А оттуда куда денешься. Узнали тогда, когда уже уже сели на аэродроме уже готовые все. А оттуда куда денешься. В Афганистане в 1978 году происходит государственный переворот и к власти приходит Нур Мохаммад Тараки. Он ведет мусульманскую страну по примеру Советского Союза. Но в Афганистане происходит насильственная смена власти. Нур Мохаммад Тараки был убит и к власти приходит Хафизулла Амин. Те силы, которые посчитали, что Афганистан должен развиваться по-другому, сформировались в такие группы, которые назвали себя «Моджахедами» или «Войнами ислама». Руководство Афганистана обращается к руководству Советского Союза, с которым были давние связи. Принимается решение ввести войска. Полетели нас… ни палаток, ни печек, ничего не было. Быт был суровый, было все в боевом порядке, спать приходилось, как устроишься, где в машине, где не в машине. ПХД пока начали работать, еще что-то. В основном на сухпайке. Палатки привезли без печек. Ну, где кто мог доставал печки, ставили, делали. Печку я соорудил – топливный бак от КрАЗа, выхлопную трубу приварил там, вывели, тяга маленькая, труба всё где-то с полметра от земли еще чистой, а дальше весь дым, в дыму. Поднял, а там в дыму, лег ты, да, в чистом. - В целом порядок, единственное… - Ну что за порядок? - Плохо моются котелки. - Так у них и с водой-то плохо. - И с водой… Наверно, пока вот весна, лето не наступило, ну, наверно, и воды там не хватало. Ну Кабул, там привозили что-то мыться, но знаете, когда на улице холодно, это ж палатки стоят, ну как-то и мыться особо не хотелось, раздеваться намного. Каждый солдат сам себе все стирал. Каждый солдат сам себе стирал, знаете. В цинке из-под АГС. Костерчик и кипятит свое белье, всё, простыни кипятит. Так вы знаете, вот, первые полгода была такая... «Почему я? Блин. Вот тяжело физически, еда абы какая, боевые действия. Почему я? Вот какого хрена я должен нести. Что я тут условно делаю. Кого я тут условно защищаю. Я понимаю, что есть боевые товарищи, мы вместе выполняем, но, а чего я? Взяли бы нас и назад вернуть». - Докладывайте. - Мина. Первая Кунарская операция. Это февраль, 29 февраля – 2 марта 1980 года. Вот мы только вот тут два месяца только, как вошли. И первый бой. 3-й парашютно-десантный батальон 317 гвардейского парашютно-десантного полка, которым я через 5 лет стал командовать. За полтора часа боя 35 убитых и столько же раненых. Тела были завернуты в плащ-палатки пропитанной набухшей кровью. И вот так вот со своими солдатами-разведчиками я расстелил в ряд 35 тел. 6 из них было порублено на куски. И тут же следом подъехали уралы, выгрузили раненных, десятка три тоже их было. И я с ужасом смотрел на них, это вот был в жизни первый шок. И один солдатик такой с растрескавшимися лопнувшими губами передо мной. Вот. Говорю: «Солдат, как это все было?». А он говорит… полная прострация, во-первых. «Стреляли отовсюду, отовсюду, это дембеля». На убитых так вот рукой. «Это дембеля. Это дембеля». Это вот была первая боевая операция, которая показала вот такие потери. Вроде бы и штаб там заняли. Да кому он нужен, этот штаб с двумя десятками радиостанций, которые не работали и все. Вот первый бой. Был разговор, что будто нас собираются экспресс отправить обратно. Всё, мы свою работу сделали. Но оказалось, что мы еще остались там на 10 лет. Где-то вот в начале февраля я получила от него первое письмо. То есть два месяца это было такое неведенье. В первом письме он написал, что их отправили заграницу. Вот он даже не указывал слово «Афганистан». Сколько они будут, не знают, но у них тогда была надежда, что они вернутся. Письма писал. Да только в письмах-то ничего о том, что там происходит. «Вот мы в рейд пошли. Все нормально. Все нормально. Все это самый…». Им же нельзя было писать правду. Только о том говорили, что там, может, они там сады строят, что-то там они где-то помогают афганцам. Они это и делали, конечно, да, но при том они и воевали, при том их убивали. Их за каждым углом ожидала смерть. Для них был и так стресс, что ты на войне. А еще будешь писать, что ты там делаешь, что происходит. - Берегли? - Конечно. Ну до последнего матери не писал, что в Афганистане служу. Но почему-то все писали, вот не знаю почему, но все писали, что служат в Монголии. Вот не в Афганистане, а Монголии. Что, типа, не доехать, ничего. В письмах, которые представлены в музеях, которые писали советские военнослужащие, как правило нет таких фактов, что вокруг стреляют, мне страшно. Многие научились ценить простые человеческие радости. Кто-то мечтал из этой горной страны, где было жарко, 60 градусов жары, вернуться к себе домой, в Беларусь, и покупаться в озерах, сходить с отцом на рыбалку. Мамкиных пирогов сильно хотелось. У меня мамка су-шеф повар-кулинар. Какого-нибудь ежика испечет в духовке, каких-нибудь тракторов понаделает. Старший лейтенант Шигин Николай рисовал вот такие портреты своей жены и писал такие трогательные теплые письма, в которых объяснялся в любви к своей жене. «По тебе, моя дорогая Томочка, скучаю страшно. Думаю о вас каждую минуту, если не чаще. Какие вы у меня хорошие, любимые, самые лучшие на свете.

Кажется, плюнул бы на все и прилетел бы к вам, но, увы, это невозможно. Пиши мне, моя дорогая любимая. Твои письма для меня — это праздник. Кажется, плюнул бы на все и прилетел бы к вам, но, увы, это невозможно. Пиши мне, моя дорогая любимая. Твои письма для меня — это праздник. До свидания. Крепко целую вас. Остаюсь навсегда твой. Петр». Петр прослужил в Афганистане почти полтора года. Дважды мне повезло, потому что он еще дважды приезжал в отпуск. И я видела, как изменился человек, который побывал там, как сейчас говорят «за речкой». Очень хорошо помню его ответ, когда он… Я спросила: «Почему ты ночью вздрагиваешь?». «Я привык спать, - как он образно выразился, - вместо жены - автомат, вместо дочки - пистолет». Там уже вопросы были, наверное, излишне, потому что мне было уже и так все понятно. Первый раз во время отпуска он был такой более... более уверен в правоте своего дела, что все это правильно. А вот второй раз он понимал, что тут, наверное, ненужная война. Я вот это чувствовал по нем и понимал, что это долгая будет война. Мы пришли навещать супругу его сослуживца и у них был мальчик года, наверное, 3 или 4 парнишка. Жена его спросила: «А сколько там будет продолжаться война?». А Петр посмотрел на этого мальчика и сказал: «Ему еще хватит». Когда начались боевые действия в Афганистане, пришел приказ командующего Ленинградского военного округа персональный. Тебе напоминают про присягу, которую ты принимал, военную присягу, потом один умный генерал говорит, что не всех убивают. Отказаться я не мог. Будешь наказан если будешь… Ну присягу принимал и клятву Гиппократа. 4 года лишения свободы. Так примерно это звучало. В доктора, которого я менял, Сергея Азисова, выстрел с гранатомета попал в БМД рядом сидящему офицеру, кумулятивной струей просто оторвало голову, а его посекло, руки особенно. Первый день в Афганистане в батальоне. Говорит: «Хочешь посмотреть на трех солдат? Им головы отрезали». Че-то мне не захотелось. Солдаты пошли всего-навсего в магазин. С плато сошли, им отрезали головы. Головы поначалу не нашли. Конечно, что-то какое-то было такое вот, все-таки приходит вечером там, возле палатки покурить там, туда-сюда, разговоры там, но так что б панических таких, ну не было таких. На период первого Афганистана не только тех мыслей не было, вот я честно говорю. Мне моих солдат, рядовых солдат 18-19-летних пареньков приходилось держать, сдерживать. «Товарищ лейтенант, давайте вот так. Товарищ, давайте вот здесь так и так, давайте вот так». У них были предложения, как лучше выполнить задачу. Причем это уже все знали, что значит попасть в плен к "духам". С афганских солдат, с афганских офицеров и советских солдат снимают с живых кожу. Накачивают сначала наркотиком. Они подвешивают за крюки, которые висят вниз головой, и, начиная с ног, так закатывали, ну как барана видели когда-нибудь. Существовало более 70 группировок моджахедов. Очень часто они враждовали между собой. Меня через лже-банду внедряли. Привели в соответствие всю одежку, которую там они носят. Мы первоначально якобы пошли нападать на советскую колонну. Ну я как раз там участвовал в этом деле. Даже мысли у меня не было, чтобы прицельно вести огонь по нашим советским солдатам. Ну тут рядом лежит этот, реальный бандюга, который… и думаю… Ну я пускал вверх или же в землю. Там кто-то во время вот этой стрельбы, там никто ни в чем не пытался разобраться, куда ты стреляешь, во что ты стреляешь. Я ж, когда в засаду попал, так там приходилось отстреливаться, там стрелял, ну в афганцев стрелял, то есть этих моджахедов. Ну вот среди нас было 15 трупов из 25 человек. Впереди они обычно нашего пленного, чтобы не напороться на мины пропускали. Они всегда считали шурави иноверцами, да. А они борцы за веру. И вот однажды, троих, да, пленных мы захватили языков, вот, допросили, что можно вытянуть с них - вытянули. Затем в службу ХАД была дана команда. Я захожу туда, яркое солнце, туда заходишь и слепит сразу. Ну иду, ведем их так и слушаю, чувствую, что под ногами чавкает, ну грязь там это все и так далее. Вышли дальше, помещение такое, значит, я посмотрел, что там это вот такой слой крови спекшейся. И тут как раз идет допрос вот этих, службы безопасности ХАД, ихние контрразведчики, вот. Заходит пленный, вот они ему вр-вр-вр на фарси, тот че-то раз это, потом два подходят и на крюк его вешают под ребра, как при Иване Грозном. Вот. Крюки из стенки торчат такие вот, в бок его. Он как таракан руками и ногами. Они ему задают вопросы. Он что-то им отвечает или не отвечает. Вот. Там и так далее. Процедура длится 3, 4, 5 минут. Раз, выводят. Слышен выстрел. Следующий. И так далее. Вот так они работают. Какое там право, какое там Гаагская конвенция там и Женевская конвенция, кстати, там и так далее о гуманном обращении с пленным. Это не в счет. Это война есть война, там свои законы и свои условия. Красный крест нацепить, я нацепил поначалу, был в наборе бронетранспортера, который пришел ко мне медицинский, но комбат посоветовал мне его быстренько снять. Сказал: «Первый выстрел с гранатомета может быть по тебе». Считалось выбить медика, так сказать, из оказания медицинской помощи это деморализует солдат и офицеров.

За участие в отрядах, за подбитую технику, за убитого советского, афганского солдата и офицера так же платили деньги. За участие в отрядах, за подбитую технику, за убитого советского, афганского солдата и офицера так же платили деньги. Листовки делали и вот на металле. Здесь показаны руководители Афганистана, президент Наджибулла и в голове у него вставлен заводной ключ с символикой Советского Союза. Листовки издавались на спичках, на материале печатались с такими призывами, что «Аллах велик, и мы ведем священную войну». Ну первое, там сказать, ранение было легкое. Я сидел в БМД, вдруг по рации: «Есть раненный. Давай, доктор, вылазь». Ну, скажем так, пули щелкали по броне БМД. Стрельба. Хотелось посмотреть, что это такое. Старший по призыву говорит: «Да куда ты лезешь?». А там уже голову высунул посмотреть, ну в каске правда. Говорит: «Тебя, что мамка дома не ждет?». А так же интересно. Ну только ж в кино это видели. Когда уже над головой начало свистеть и рикошетить от камней, то тут уже… чуть-чуть, как говорится, прижало нижнюю часть тела. И сразу что-то про мамку вспомнил. Стреляли по грузовой машине. Водиле чирканула пуля по лобной части, то есть ободрало кожу, но если ему попало бы конкретно в череп, то было бы смертельное ранение, диаметральное ранение. Влетая, любая пуля делает, как правило небольшое отверстие, если она не разрывная, вылетая, она делает гигантское отверстие. Усилие огромное, дефект ткани, видишь легкие, сердце, блин, через это огромное отверстие. Выдвигались ночью. И прошли пост уже наш советский последний, а там уже территория уже "духов" была. Короче зашли на минное поле. Подрыв. Я даже не понял, что… Вспышка, потом обстрел начался, бой завязался. Когда подорвался, я даже не понял, что… Я говорю, вспышка. Никакой боли, ничего. Навзничь лег, отбросил навзничь на РД, лежу, думаю, что случилось. Подымаю глаза, а ботинка-то нету. Вот тогда у меня страшная боль тогда вот. Ну спасибо ребятам нашим, вытянули, спустили, в госпиталь завезли. Есть мина нажимного действия, наступаешь, блин, и сразу у тебя отрывается стопа, иногда не полностью. Обычно наповал. Два бойца подорвались, принесли кусочек мяса, примерно килограмм и одну кисть. Да тут я просто со стороны хочу глянуть. Это БМД-1 – боевая машина десанта. От осколков, пуль. Снаряды пробьют. Даже ну кумулятивные тоже поджигают. Ложили мешки с песком на дно, на днище машины, мешки с песком, хоть мало-мальски там защитить, ну так… полумера. Братская могила десанта – БМД. Если хороший фугас, оно ж все двигателя… все улетало, разлеталось. Тоже самое с БМП, если попадало на фугас, тоже разрывало там, если хороший фугас. Я потерял, сейчас скажу сколько… машины три. Без личного состава. Ну вот у нас этот отряд боевой пропаганды и агитации, вот, ездят там в удаленные кишлаки. Мы ездили с ними, ну вот, помогали, ну как боевое охранение, да. И вот тоже они раздадут там хлеб, муку, там это, ну вот в кишлаках, да. Мы уходим, приходят эти пацаны с гор, горные пацаны, все это забрали. А мы ж добрые люди, да, славяне, колонной едем через кишлак, они там, дети выбегают, кричат: «Бакшиш», типа подарок. Ну то банки тушенки ему дашь, то еще, ну еду какую-нибудь. Дети могли выкладывать цветными камешками на дорогах количество машин, которые проехали советских, и таким образом передавали сведения моджахедам. Которые постарше стоят, ну видно этот злой взгляд. Он с тобой разговаривает, разговаривает с тобой, ты отвернулся, с тобой разговаривает, улыбается, ты отвернулся, тебе могут здесь же нож в спину или выстрелить в спину. День, он, как говорится, дыханием в поле работает, ночью берется за оружие. Страх потом был. Вот когда вернешься, если вернешься и сядешь возле печки, руки греешь вот так вот и вот тут и начинает трясти, колотить начинает буквально, колотить начинает. И ляжешь спать, ну понимаешь, все свои здесь, там и так далее, и чувство жуткого страха, оно приходит, оно приходит волной, потрясло, опять ушло и так далее. Были. Были. Люди и кололись, и курили. Ну или кто-то, ну, может, слабый человек какой-то, что ну там вот покурит или уколется, может ему легче становилось. Там даже на той же войне поедешь, то уже не так страшно, как говорится. Ну все ж говорят, что под наркотиком же и мир по колено, как и пьяному море. Кокаин, героин, анаша. Если советский солдат попросит, я дам банку сгущенки, можно было променять на такой же по объему кусок анаши. То есть это та же война скурить всех так советских солдат. Ну и, соответственно, некоторые солдаты, скажем так, и даже были случаи офицеры подвергались воздействию наркотических препаратов. Был случай один ночью около моего мед пункта там. То ли 12 дней в Афганистане, потом я его спрашиваю, на хрена он это сделал? Он представил наш советский автомат 545 к грудной клетке и пальнул два раза. Говорит: «Так надо. Вот не хочу я быть в Афганистане». И переход к врагу был, при мне один случай был. Ну они его убили потом, не знаю по каким мотивам. Зарезали, короче говоря. Ну вот этот факт неуставщины солдат. Значит, он спал наверху, под ним его, типа дембель будем называть его.

Он решил ему отомстить, положил бронежилеты себе под матрас по всей длине кровати, Он решил ему отомстить, положил бронежилеты себе под матрас по всей длине кровати, пальцами ноги зажал запал, чеку вытащил, пальцами зажал. И ночью гранату кидает ему на живот этому солдату. Ну всё, взрыв, тому живот весь вынесло, погиб. Этот… пальцы ему там поранило. Еще несколько солдат осколками осколочные ранения получили. - Стой! - Что скажешь? Кто тебе дал право бить? Документы! Документы говорю! - Командира батальона предупредите, что я вас арестовал на 7 суток за применения физической силы по отношению к другому товарищу. Поняли, нет? - Так точно. - Командиру батальона передадите! Если не передадите – пеняйте сами на себя! Это я видите вот в панаме, плав.жилет сверху, автомат. Вот вид такой был. В очках, как у доктора Паганеля. Я как-то возмутился, почему я вот в очках в десантно-штурмовой батальон. А мне говорят: «Ты оглянись». Я оглянулся, смотрю – минометчик в очках. Короче для ближнего боя сгодится. Мне даже раз предложили пойти в группе захвата. - Господа, правое. Левое забито. Дальше выезжаем. Василек, твоя выезжает? Тут по ходу второе рыло получилась, ситуация: командир роты был болен, замком роты то ли в отпуске был, где зам. полит тоже где-то был в отпуске. В итоге в этой роте из офицеров был только один командир взвода и значит, чтобы как бы, ну, разбавить офицерами, туда дали комсомольца полка, вот, нач.прода полка лейтенанта и врач батальона лейтенант. Только пришел закончил академию медицинскую. У трех офицеров туда типа на усиление этой роты, и им поставили задачу блокировать этот вход в ущелье. Вторая рота входит в этот кишлак. У меня все нормально, я слышу по радиостанции, слышу выстрелы. Доклад: «У меня там второй раненый, третий раненый, один убитый, второй убитый». Вот. Я опять комбату: «Почему я сижу? Почему я… Там вторая рота погибает». В итоге через некоторое время связь со второй ротой полностью прекратилась. К утру вытащили мы эту вторую роту. Вот. Там где-то общие потери 15 человек были. В том числе, значит, раненые все офицеры. - Они второго числа подорвались на минном поле. Генералу докладывали, в курсе дела. Значит, у одного ефрейтора отрыв левой голени… Мне как-то говорят: «Войт, это как это? Что-то ты… носилок у тебя слишком мало стало. У тебя как бы 80 носилок числится». Но на носилках выносили кого? Трупы и лежачих. На эту войну попало очень много молодых 19-летних ребят. И некоторые из них вели такие дневники на войне, куда записывали свои мысли. И вот в таких дневниках появляются записи о том, как прошла боевая операция, как выносили с поля боя раненного друга. Ой, лучше об этом не надо. Ну это как теперь молодежь говорит, «да, отрывает крышу», будем так говорить. Вот если б ну, положа руку на сердце, да, вот если б мне, когда я вот этот первый раз друга увидел, и мне б дали кого-нибудь, ну, "духа", ну пленного какого, я б его порвал. Грыз бы может, рвал бы руками, зубами грыз бы. Ну, не знаю, я б его порвал бы вот! Как-то так вот психику ломануло, было, что вот, ну… За что? Вот, ни за что. Что вот раз и всё. Обсуждали кто… виноваты в этом мы. Может, как говорится, может, по-другому действовали б, может не было б потерь. Обсуждения такие были. Ну, другие говорили: «Ну, без потерь на войне ну никак не бывает». Мальчишки, совсем мальчишки молодые, только, как говорится, от мамкиной юбки оторвались и вот они уже, конечно, попали в эту переделку. Привозили прямо с поля боя. В основном раненые были, минно-взрывные ранения имели. Поражало вот от головы и до пяток. Из-за того, что поражались органы, ткани и так далее, еще и инфекция попадала. Иногда забывали жгуты накладывать. Я накладывал жгуты. Кровь хлещет, забыли наложить, а точнее с перепугу не наложили. Мне сердобольные ребята, ну после ранения, я помню все досконально, вкололи 6 шприцов тюбиков. 7-й я сказал: «Хватит… не надо». При даче наркоза инкубационного остановилось сердце. То есть и шок сказался, и кровопотери, и передозировка промедолом. Состояние клинической смерти, в которой можно находиться 5 минут примерно. Ну мне повезло. Вот и всё. Дочь, конечно, первоначально говорит: «Это мой папа с круглыми глазами». Но сейчас все нормально. И вот был у нас такой старший лейтенант один. Ему было 24 года, с пулевым ранением черепа. На него посмотришь, вроде б как и нормальный уже, ну голова бритая, там перевязано всё. Вот. А так вот вроде бы же как что-то говорит. А говорит какую-то ерунду, что-то непонятное, не поймешь что. Парень действительно вернется домой, а кто он? Он, как говорится, постоялец психбольницы. Или же вот привозили к нам ребят некоторых с так называемой «точки», то есть где-то в горах они находились там. И бывало такое, что не всегда вовремя к ним могли прилететь вертолеты, которые привозили им продукты питания, воду, вот, оружие. И у них там настолько истощение было, они даже стоять не могли. Нигде этого, конечно, нет такого, никогда никто не печатал, не говорил об этом, но были с таким истощением, как после концлагеря. Привезли раненного солдата в нижнюю челюсть, то есть пуля прошла и снесла ему нижнюю челюсть. Умер потом там, прямо в операционной.

Вообще по статистике 50% уходят. И потом еще называется постреанимационный синдром, органы отказывают все, ну и уходишь. Вообще по статистике 50% уходят. И потом еще называется постреанимационный синдром, органы отказывают все, ну и уходишь. Кто умирал у нас в госпитале, их отвозили на аэродром, вот. Там значит было место такое, ну как морг или как лаборатория, и их значит грузили в гробы эти вот цинковые, забивали. И вот груз «200» оттуда уже отправляются. Был парень погибший у нас с роты там. Пришло, да, пара писем. Не помню от кого там, от матери или от девушки. Отправили назад как-то, ну вот. Извинились, там, написали, что: «Извините, так получилось, что не сберегли», ну и отправили письмо назад. Получила это известие тоже, ну я бы сказала, что очень жестоко, не по-человечески. Его привезли на родину хоронить, это Стародорожский район, а семье его даже не сообщили, то есть мне и дочери даже не сообщили. Родители как-то подумали, что, возможно, я не знаю, прислали телеграмму. Тогда же другой связи не было. Где-то, наверное, часов в 5 или в 4 часа утра мне принесли телеграмму и просунули просто под дверь. Телеграмма была такого содержания: «Приезжай, погиб Петя». Нам сообщили, что нужно ехать самим забирать в Минск, забирать гроб. А когда мы приехали в Минск, нам сказали, что его увезли в Барановичи. Мы приехали на аэродром, и дежурный аэродрома нам сказал, когда мы спросили, где мы можем забрать, нам ответ был такой: «Вон там какой-то ящик стоит. Если он тебе надо, забирай». Ночью на перекрестке очень долго стояли, тайком везли, старались строгим указаниям местным властям и военкомату: чтоб не завозили в квартиру, чтоб поменьше людей знало, чтоб уже пока привезут, чтоб был и дол выкопан всё, чтоб быстрей похоронить. В то время хоронили наших ребят, привозили тайком. Не разрешали гроб вскрывать, нельзя нам было его увидеть, нельзя было нам с ним проститься как надо. Вот такое страшное письмо матери 19-летнего Александра Галькевича. Она пишет, что «Мой сын всегда был грустным и всегда тянулся ко мне, редко улыбался. И когда привезли гроб, открыть его не разрешили. Может, моего сына и не было там». Когда первые гробы привозили с Афганистана, что говорили, что родителям говорили, как объясняли. Что он там то на какую-то провокацию попал, то там воды отравленной какой-то попил, то там еще что-то такое. - Привезли моего сына, сказали, что отравился водою. А мой сын был не отравлен водою. А мы его вскрыли, хотя нам не дали на него посмотреть, но мы нашли время, ночью, на октябрьские пошли, откопали, достали его, вскрыли, наш сын был простреленный очередью, но не отравленный водою. Нам же правду не говорили, что они это... воевали там. Нам не сказали. Потом мы написали в часть, и вот нам прислал вот этот Калинин, который там есть, у нас на фотографии, письмо, он все написал подробно нам. Это уже было аж в апреле месяце. Он был в бою вместе с Сережкой, и вот это его БМП, где они сами и его ребята. Он 30 января был ранен в рейде, а 6 февраля умер. Три последние дня он уже не приходил в сознание. Вот. И умер. Дочь, во-первых, наверно, может мы неправильно сделали, потому что, когда привезли вот гроб, и кто-то из родственников поднес, и у нас было окошечко, и там было видно. Она закричала, что «Это не мой папа, папа черный, он черный». Потому что там уже, во-первых, он погиб 12, а хоронили его 22. За это время уже, конечно же, там разложилось тело, уже был там запах, даже через цинк он был слышен. Да, я ей сказала, что папа погиб, что папа герой. Первый год, когда мы вернулись, приехали в Минск, из военкомата пришли, принесли нам... ей подарок и сказали, что это от отца. Но это было только один раз. В следующем году ей не принесли. Для девочки была трагедия, почему ей не принесли подарок от папы. Я позвонила в военкомат и спросила: «Ну как-то, как-то так?». Они сказали: «У нас нету средств». В школе даже, где она училась, дочери дали цветы, чтобы она вручила маме погибшего. И она приходит домой, устраивает истерику. Она падает на кровать и говорит, что «Ты меня обманула, мой папа не погиб». Я ничего не понимаю в чем дело. Я говорю: «Почему ты так решила?». Ну она логично рассуждает, что если бы мой отец погиб, то в школе сказали бы, что он погиб, а тут никто не вспомнил. Она подросла, начали изучать иностранные языки, она решила курсы немецкого языка. Я иду в дом офицеров. Говорю: «Можно я запишу, запишите мне, пожалуйста, мою дочь». А вот он мне говорит: «Ну мы записываем только детей офицеров». Я говорю: «Так она тоже дочь офицера, только погибшего». А он мне говорит: «А мы записываем детей живых офицеров». Нет, больше замуж не выходила. Пришлось заменить дочери мать и отца, во всяком случае я делала все возможное, чтобы как-то компенсировать дочери ущерб, чтобы она особо не чувствовала вот то, что она в неполной семье. Но не всегда у меня все это получалось. Потому что семья это есть семья, где есть мать, отец. Знаете, что хочу сказать. Конечно, мы гордимся своим сыном. Что он верный присяге был до конца. Но это наше чувство очень опечаливает то, что мы не знаем. И вот за 37 лет я так и не поняла, какой он долг отдавал, кому он его отдавал, кому он задолжал, он и все ребята, которые там воевали. Почему они попали в те страшные условия, в ту враждебную страну. Как-то задавался я этим себе вопросом, говорю: «А за что?». Ну это уже по стечению уже полгода - год прошло.

Вот просто так задался целью, думаю: «Так, а за что?». Так и никто, мне кажется, и не объяснит, а за что мы там вообще были? Чью-то прихоть. Ну так мне кажется. Вот просто так задался целью, думаю: «Так, а за что?». Так и никто, мне кажется, и не объяснит, а за что мы там вообще были? Чью-то прихоть. Ну так мне кажется. Ну долг. Ну на этот раз, да ну мы помогли. Ну не таким же макаром. Эта война стоила очень дорого для советского союза. На этой войне было… потеряли 15.051 военнослужащего. И из этих 15 тысяч на момент гибели 12-и тысячам не было 25-и лет. Из белорусов потери составили 771 человек. Советская армия, сухопутные войска были никакие. Они были не способны решать ни любой самой маломальской боевой задачи по защите рубежей советского союза и стран социалистического содружества. Они деградировали абсолютно. ВДВ лучше вот там, типа, вот выглядели там и так далее. Не лучше! Потому что и ВДВ, и сухопутные войска учились воевать по одним и тем же уставом, по одним и тем же наставлениям, по тем же самым приказам. Батальоны - на целину, на строительство полигонов, учебных площадок. И далеко ходить не надо. Вот у нас под Витебском учебный центр «Лосвидо». Мы, разведка дивизии, вот по тем временам, как бы говоря молодежным нынешним языком, круче не было никаких подразделений. И то для того, чтобы нам это пострелять потренироваться, мы вначале до обеда там строили мишени, что-то делали, а после обеда и ночью стреляли. А что говорить о пехоте обыкновенной? О танкистах? Вот эти учения все были, командно-штабные тренировки, это так, господа офицеры вышли, повеселились, рыбу половили, на картах синие и красные яйца порисовали. Синие за противника, красные за свои войска, вот, и разъехались. Вот вся учеба была. К этому театру боевых действий, который был в Афганистане, дивизия не была готова. Почему? Потому-то дивизия была готова к ведению боевых действий в европейский театр. А это совершенно другое тут. Совершенно другие тактика, совершено другое всё. Витебск - это леса. А горы - это совсем другое понимание. Я помню, как мы полгода отслужили, кафедра Рязанского училища ВДВ приезжала разрабатывать технологию, училась. В свое время в Фергане была… дислоцировалась 105 воздушно-десантная дивизия, которая занималась по программе горно-пустынной местности. В 79-м году летом, по-моему, в июле эту дивизию расформировали 105-ю в Фергане, которая была на юге и, конечно, по логике и подготовке с учетом горно-пустынной местности должна была и выполнять эти задачи 105 воздушно-десантная дивизия. Но поскольку ее не было, было принято решение отправить туда 103-ю воздушно-десантную дивизию. Были военачальники, которые были категорически против ввода советский войск. Они приводили такие доводы, что это совсем другая страна по территории, что это горная страна и скорей всего, что там будет партизанская война. Но дело в том, что там вот горные условия и ископаемых есть много, они не разработаны. И, допустим, тех же американцев, да и нас, видимо, тянуло к лазуритам и к камням, которые редкостные металлы там имеются и даже золотые запасы есть, которые не разработаны, но, естественно, это привлекает. Есть разные мнения, что у нас там и можно было контролировать тот регион с установкой радарных установок. И есть там вершины, где они действительно использовались. Но это было не основное, так сказать, не основной посыл для того, чтобы проверить свое оружие накопившиеся, новые виды вооружения. Но тем не менее там, допустим, вакуумное оружие, оно использовалось, оно проверялось. Какую-то новую технику туда нам поставляли, смотрели как она ведет себя в боевой обстановке, но это не основная цель. С другой стороны, может быть это и правительству и надо было, этот конфликт нужен был кому-то. Может быть надо было списать кое-чего там. Столько материальных средств вбухано, наверно, там, столько там они… сколько колонн сожжено с этим ГСМ и боеприпасами. Это ж кошмар там! Едешь, колонну сопровождаешь там эти… колонна стоит так сожженная, КАМАЗов штук десять-двенадцать так в ряд. Дальше едешь, там эти БТРы, танки, вот подорванные. Пытался пристреливать оружие - бесполезно. Стволы все уже раздолбанные. Уже они прошли свой ресурс, уже исчерпали, их надо менять. Винтовка снайперская была одна в роте, у той приклад был это отломан. Приклад деревянный в горах, там он бьется. И вот с отломанным прикладом, ну как снайпер с винтовки стрелять с отломанным прикладом. ПКМы все были старые. Вот когда я взял ПКМ "духовский", я оставил у себя в роте, попросил службу РАВ, чтобы мне его оставили. И это был у меня самый новый пулемёт, вроде, "духовский". Появились даже некоторые препараты. Мне привозили, не спрашивая меня. Меня это удивляло. Скажем, ящик сердечных препаратов. Но как вы сами понимаете, сердечных приступов в десантно-штурмовом батальоне чё-то особо не было. В преддверии вывода войск вот уже дисциплина уже такая среди офицеров вот... ну уже отношение немножко какое-то уже не такое. В штабах так, штабные работники, которые там такие вот. У них задача была прибарахлиться там, короче, побольше чего-нибудь накупить там в военторге. Все за телевизорами, за видеомагнитофонами гонялись, за шмотками там и прочее. Вы же знаете, что в семье не без урода. Вот. Некоторые там были такие девчата, которые ходили к афганцам, в дуканах отдавались им там за афганец, за деньги там, за джинсы, за дубленки и так далее, вот. Торговали собой. С солдатами там спали, там с военными за деньги, ну проституция, она всюду есть.

Знаете, как говорится, ложка дегтя всегда найдется. Знаете, как говорится, ложка дегтя всегда найдется. Вывод войск состоялся 15 февраля 1989 года. Генерал-лейтенант Борис Громов, который выводил войска, он сказал, что за эту девятилетнюю войну каждому солдату нужно поставить памятники. Наш полк уходил в числе последних. Он прибыл 5 февраля пятнадцать часов в Термез. 6 февраля проводился митинг там, где нас встречали с хлебом-солью. 7 февраля в час ночи были уже в городе Витебске. Парадная форма одежды, да, советского образца. Сели в такси, как сейчас помню, ну во сколько он там прибывал московский поезд. Он чуть-чуть по обочине проехал, а я ему говорю: «Не люблю ездить по обочинам. Это всегда мины». А таксист остановился и говорит: «Браток, ты дома». И приехавши в Новополоцк, он даже с меня денег не взял. Ну, как говорится, родственники были рады, что я вернулся жив, здоров. Ну, а так... Ну, а потом при службе и так были, нарожали такие, что я… «Что вы хотите? Я вас не посылал, не знаю». Пошли мы в горисполком. Ну что-то я не помню что-то мы хотели спрашивать, а она нам говорит: «А чего вы ко мне, - говорит, - пришли». А мы говорим: «Ну как, - говорим там, - ну вот мы ж за Родину там туда-сюда». А она говорит: «Ну вот у Родины и просите. Чего вы ко мне пришли?». Ну мы постояли как оплеванные и ушли. Кондуктора так смотрели, ну сильно молодой для участника войны. «Какой, - говорит, - войны? У нас, - говорит, - война одна была - Великая Отечественная». Ну, а мы все время смеялись, ну, говорю: «Герой Бородинской битвы 1812 года». Конечно, вот так вот идешь, когда вот там 15 февраля или на 9 мая, ну вот мы одеваем там медали, ордена свои и сразу я просто песню вспоминаю, да, когда вот бабушка говорит: «Орден прикрыл рукой». Да, слышал же такую песню? Ну вот группа СССР там, ну вот они поют «Такой вот загорелый, на папины деньги, где-то там отдыхал, медаль купил себе, повесил», да. Ну, а он говорит: «Я не буду этой бабушке рассказывать про Афганскую войну». Если брать, сейчас русский каждый второй - третий это афганец. Кто на пенсию ушел, пенсию получает, кто-то еще устроился и это работает. Просто так ничего никто не даст. Вот на цветы нам каждый год даёт, дают деньги. Две базовых величины вот сейчас получили. Вот вчера я получила 58 рублей на цветы. Нет, какими мне деньги платят? Какие мне деньги платят? Никаких денег никто не платит. Какие деньги? Ну служил и служил и всё. Выйду на пенсию, будет там 30 рублей прибавка и все. Сейчас 440, но это с учетом того, что у меня по 3-й группе. У меня 3-я группа, там я не знаю сколько пенсия, но еще доплачивают эти афганские мне, вот за это. А так по 3-й группе, там я не знаю, 300 рублей проплатили или сколько. Мне доплачивают, наверное, рублей 140. И все. Пенсия маловатая, конечно. Не, ну квартиру мне дали, вот, хотя она, эта квартира не моя, это социальное жилье. Не, я ее не имею права ни обменять, ни продать, ни…. Ну короче, это вот государственная квартира. Со мной случится что, уже жене она не достанется. Зато у нас слишком большие льготы у депутатов. Одна женщина поднялась и выступила, там депутат о нецелесообразности отмены льгот афганцев. Остальные все молчали там. По большому счету сейчас уже афганцы стали возрастные. И я думаю, что оказание какой-то разумной медицинской помощи, оказание материальной помощи такой все-таки, если офицеры и на пенсию, и в стаж это входит. И пенсии не чета, скажем так, солдатам. По большому счету я думаю, что это некий элемент несправедливости. Положили в палату, там лежачий один был. Так, ну тесно, обыкновенная палата эта самая. Ну мне плохо было, дня 3-4 так лежал, потом в коридор вышел, смотрю палата для инвалидов войны. Думаю: «Во. Ну, наверное, наши ребята лежат там». Подошел, говорю: «Ну, ребята, а как вот это самое тебя?» «Да не, мы так просто. У нас это самое…». Я к заведующему подхожу, говорю: «Вы мне хоть это самое, можете предоставить там отдельную палату там, хотя бы платную?". Туда-сюда. «Нет, всё занято. Всё занято». Я говорю: «Послушайте, а там кто?». «Там тоже занято». Набрался такой вот, ну не наглости, а как говорится, ну а чё, позвонил в облздрав, говорю так и так. Ну. А позвонили оттуда, сразу нашли место. Понимаете вот? Сидел я тихонько и молчал. Ну или лежит там в этой палате, никто не смотрит. Только ребята нас, афганцев, поддерживают, конечно, и морально. Мы с ними, конечно, как со своими сыновьями общаемся. Спасибо им за это, что они нас не забывают. Они и могилы наши посещают ребят наших всегда. Они нам, как будто бы это наши сыновья. В их лице мы видим своих сыновей. Вот в каждом, наверное, доме есть какая-то своя реликвия. Так вот в нашем доме реликвия — вот эта маленькая кассета. Я считаю, что нам где-то повезло, так как Пётр служил в 331 полку, который назвали «Парадный», и он каждый год, даже 2 раза в год 7 ноября, 9 мая они в Москве, на Красной площади возлагали венки или просто был парад. И спустя много лет, где-то спустя 13 лет, я увидела эти кадры по телевидению. Вот тогда я сделала все возможное, чтобы найти и записать эти кадры для того, чтобы показать их дочери, потому что она не представляла своего отца живым, она его не помнила, вот.

А тут она его увидела в движении, потому что он шел как раз у знаменосца справа и очень хорошо было видно. А тут она его увидела в движении, потому что он шел как раз у знаменосца справа и очень хорошо было видно. Хороший был сын. Не было у него трудного подросткового возраста. Он читать любил. Он прямо вот даже на выпускном вечере… да, там побыл, побыл, а потом домой и читать. Вот это орден Красной Звезды, который уже посмертно ему вручен. Вот орденская книжка его. Еще после смерти Сергея очень долго, значит, как-то где-то увидишь какого-то парня «Ой, кажется это…». Особенно один раз я на автостанции здесь, в Минске видела какой-то военный садится в автобус в нашу сторону, да. Я бежала туда то, что такой высокий, как мой Сергей был. Я побежала эту двойную, «это, наверное, точно Сережка». Но нет же, конечно, это только… И так, как увидишь какого ребенка, так думаешь: «Вот… тут так, тут такой нос такой, как у сына моего, такой взгляд, такие губы, такое лицо похожее чем-то». Всё, всё ищешь, черты лица своего в других ребятах. Ну сейчас, тфу-тфу-тфу, уже нормально, а поначалу, да, поначалу и мама рядом в кресле со мной сидела, просыпался, ползал, бронежилеты искал, каски искал. То ты в плен попадаешь, то там, что у тебя там… безвыходных… безвыходные ситуации такие, да. И сейчас иногда такие бывает сны снятся, что всё у тебя вот автомат вроде бы есть, а ты пытаешься стрелять, а он не стреляет, там что-то какие-то... или когда ты не можешь его как-то направить как-то вот. Ну бывает, что воюю. Уже реже, жена говорит, подсказывает, что раньше частенько воевал. Было даже такое, что… Я ж уже отслужил, я уже пришел домой и опять воюю, да сколько можно такое вот подсознание. Потом просыпаюсь… у себя дома на кровати, как говорится. Один водитель, он как-то автоматически ехал и вот заснул и тут… показалось, что они сейчас врежутся скалу. В самом деле чуть не врезался. И у него прошло лет 20, у него перестали ходить ноги. Мне нельзя смотреть фильмы про войну. Жена меня, блин, тормозит, потому что у меня давление прыгает, блин. Я этим фильмам про войну... сейчас красочно снимают, со всеми подробностями, которые видел реально, блин, в Афганистане. Если после войны, конечно, мы видели острую посттравматическую реакцию, то по прошествии 25 лет мы не можем сказать, что она совершенно исчезла. Она переросла вот в длительную посттравматическую стрессовую реакцию. В народе чаще называется как "Афганский синдром". То есть это не только психологические проблемы, это и проблемы соматические, это заболевания и сердечно-сосудистой системы, и органов грудной клетки, органов желудочно-кишечного тракта. И поэтому… ну вот, афганские центры, они очень много занимаются проблемами не только лечения психических, да, эта работа психологов и, может быть, психиатров, потому что и химизма мозга нарушается, но и соматических. Меняется эмоциональный компонент, он становится более взрывным, агрессивным может быть. Он может быть накопил очень много злости, очень много обиды. Офицеры, которые вернулись с Афганистана… офицеры, вот, я ж там в Витебске, там наша дивизия половина развелось. Афганский синдром, он коснулся ведь не только воинов-афганцев, он коснулся и семей, он коснулся и вдов. У нас даже было 50 вдов, я говорю за город Минск, ну и что из них по сути дела? 3 женщины ушли на тот свет по своему желанию. У нас такое случилось и с детьми. Сложно сказать по статистике сколько среди афганцев суицидов, но думаю, достаточно много в популяции. Переосмыслил жизнь, конечно. Это… многие, я вот видел… люди, которые очень тяжело, тяжелее переносили это. Всё, конец! Всё, мы не люди, мы, не человеки, мы, это самое, отбросы, там. Да, 20 лет, думаешь, что теперь? Что теперь? Вот 20 лет. Без ноги. Как ходить? Как что? На костылях всю жизнь ходить. Отец поддержал очень даже. После ранения, когда пришел, как-то вот не пожалел, сразу там, через день, через два, там, давай что-нибудь делать, в деревне всегда работа есть. Ну, давай там тое, давай там тое. Тоже там, сиди там на диванчику, тебе принесут покушать и всё такое. Давай, это самое, пошли сюда, пошли туда, там сделаем это. Вот насчет этого отец меня поддержал очень, так вот, крепко. Он не жалел меня просто. Ну он… Я вот сейчас ему даже благодарен, что сейчас вот все могу сам. Оттуда вернувшийся, тяжело было, конечно. И у самого бывало, думаешь: «А что я там делал? Не пошел бы… жив здоров бы был бы». Ну, на ребят посмотришь, думаешь: «Ах…». Психика нарушена у всех до единого. Ну, большая часть же наших же афганцев, вот как ты говорил, да, кто-то наркоманом стал, кто-то в тюрьму сел, кто-то спился. Честно скажу, да, с армии пришел, месяц пил. А потом мать говорит: «Сын, куда ты катишься?». Больше всего от забытья, чтоб забыться. Как говорится, «напился – забылся». Знаю, что несколько вот у нас пацанов от СПИДа умерло. Ну что типа распутную жизнь начали вести. Ну что вот, товарищ был, ну мы с ним в учебке вместе были, а потом я не знаю его судьбу. Ну в Афгане он был - не был, я не знаю, ну говорил, что был, а там я я его там не видел. Ну вот он спился. Есть у нас вот товарищ, он в обществе анонимных алкоголиков, хотя сам в свое время был там… страшно было взглянуть. Афганцы пьют, потому что с одной стороны они... и психика очень сильно пострадала от травматического стресса боевого. И психика ослаблена. С другой стороны, у них много нерешенных травматических переживаний: чувство вины, чувство злости, чувство это, и чтоб снять… чувство агрессии. Для того, чтобы это снять, они употребляют вот такой народный этот самый… Алкоголизация, она присуща для всех людей, которые пережили травматический стресс. Где-то что-то сделает: «О, это афганский синдром». Опять-таки, от человека зависит. Мне раз пришлось столкнуться с одним: «Вот это он человека убил, избил, потом закопал в нору. Это у него после Афгана там. Это стресс всё». Ну я так спрашиваю: «А где он же был, кем он был в Афгане, где что?». Он оказывается был чисто просто писарем в авиационном полку, сидел на аэродроме, никаких боевых, ничего. Но вот он… А, допустим, в Литве ветераны Афганистана, они жертвы тотального режима. Но тем не менее уважение всегда есть, и оно должно быть! И чем больше мы будем проявлять, тем будет меньше страданий и меньше преступлений, и всяких, и суицидов, и психических расстройств. Создание вот этих реабилитационных центров, формирование чествования ветеранов, напоминание. Это очень важно для вообще, для здоровья всего общества. То есть память нужно не мертвым, память нужна живым! И поэтому вот это вот принятие обществу ветеранов любых, которые все-таки не по своей воле туда пошли воевать - это должно быть! Сейчас все говорят там: «Ну была такая политика». Была политика. Я не знаю, какая там политика хорошая или плохо, но мы, 18-летние парни, это самое… ну как выполняли свой, это самое, солдатский долг и все. По-моему, там как было, так и есть. И теперь война идет. И теперь там покоя нет, в том Афгане. И 10 лет те, что были там наши ребята, мало чем помогли, может чего-то оттянули на какое-то время. А… результат не тот в общем. Зря наших детей положили. Тот, кто прошел Афганистан, остался жив и невредим, а те считают, что это правильно. Как мой один знакомый сказал, что: «Вот ты учительница, ты должна учить детей. Тебе нужна практика. А я военный. Мне тоже нужна была практика. Так для этого нужно было вот, чтобы советские войска вошли в Афганистан, вот мы попрактиковались там». Всегда для нас, для воинов-интернационалистов 15 февраля это праздник, потому что это день вывода войск из Афганистана, закончилась война, но для нас этот день все равно не праздник. А для нас памятный день - это 25 декабря, потому что 25 декабря 79 года войска были введены в Афганистан, вот. Фактически с этого времени для семей погибших начинается трагедия.

Ad Х
Ad Х