🏠

Гордон – от «Закрытого показа» до «Мужское/Женское» (English subs)

Это текстовая версия YouTube-видео "Гордон – от «Закрытого показа»…".

Нажмите на интересующую вас фразу, чтобы открыть видео на этом моменте.

— Что происходит? — Здравствуйте, Александр. Это красиво! Вы что там, ошалели все, что ли? — У вас было ощущение, как будто вы с пачкой грязи? — Почему меня не посадили за это? Я не был сильно пьян в тот момент. Вы бывали в гостях у Путина? А я бывал. Давайте кто кого. (музыкальная заставка) — Когда мы договаривались об интервью, вы сказали посмотреть или пересмотреть программу «Хмурое утро». — Угу. — Почему? Ну во-первых, я считаю, это лучшее, что я сделал на телевидении за всё время. Учитывая, что появилась она сначала на радио, а потом обросла еще персонажами, и уже можно было как-то ее предъявлять. Во-вторых, мне кажется, что это такой прообраз того, что сейчас происходит в Интернете. Тогда ведь, хочу напомнить, ничего кроме «Живого Журнала» не было. Никаких соцсетей, никаких даже попыток, да, разместить видеоконтент. Мне представлялось, что такое пространство, которое там было создано, в этой программе, оно как раз и стало во многом определять то, что сейчас происходит в блогах. — А вам кажется сходством, потому что и то, и Ютуб — это такой one man TV? — Во-первых, это one man TV несомненно, да. А во-вторых, это не программа, не передача в телевизионном смысле слова. Это некое пространство. — На стрим похоже очень. — Да, на стрим похоже очень. И когда из этого пространства просто куски выдаются в эфир… Ну такое ощущение возникает у зрителя, я так думаю. То это тогда производило очень странное ощущение. Очень странное. — Как вы это придумали? Ну во-первых, есть Говард Стерн. В Соединенных Штатах Америки. И когда я вернулся, я подумал, что его вот эту манеру подавать информацию и размышления можно было бы чуть-чуть и попятить. — Адаптировать? — Адаптировать, да. Что я и сделал сначала. Вообще программа-то замышлялась… Меня позвали на «Серебряный дождь», чтобы я учил людей английскому языку. Ну так. А потом выяснилось, что я этим заниматься не хочу. Вот, а потом как-то началась импровизация сплошная. Времена-то были хорошие в этом смысле. В смысле импровизации. Никакого неба над головой бетонного точно не было. То есть, неси любую пургу, и она будет востребована, поскольку это было совершенно новое телевидение. Совсем другое. И радио тоже. И вот, так шаг за шагом, персонаж за персонажем. Хочу напомнить про времена-то еще, да. У нас была рубрика «10 минут с президентом». Появилась она так, значит. Там Медведев, который был пресс-секретарем у Бориса Николаевича, — журналист, который сейчас на «Звезде» работает. Он на какой-то день рождения «Дождя» приехал и сказал, неосторожно сказал: «Борис Николаевич, когда едет на работу, слушает только вас». Ну и всё. У меня был приятель на Рублевке. У него еще приятель кто-то еще. Как только кортеж выезжал, а ехать им там было 17 минут подсчитано, мы включали прямой эфир «10 минут с президентом». То есть любой человек, который позвонил в эфир, мы же знаем, что Ельцин слушает, имел возможность без цензуры, без всего обратиться к Борису Николаевичу с просьбой, с возмущением, с криком, с благодарностью, пожалуйста. — Прикольно! — Да. Шалили. — У «Серебряного дождя» был юбилей. И вам там показали запись первого эфира «Хмурое утро». Вы слез не смогли сдержать. — Остановите, я рыдаю. Остановите. — Саш, ну первая программа же это, да? — Ну смотрите, это же был по сути дела первый проект, который я делал, вернувшись из Америки. То есть, я был абсолютно не адаптирован здесь за исключением того, что кто-то, очень небольшое количество людей, смотрел программу «Нью-Йорк, Нью-Йорк», которую я там вёл. А тут мне поступило довольно щедрое предложение. Щедрое не по деньгам, не в этом смысле совсем. Но так или иначе, я в него вцепился. То есть, это был прямой акт творчества. Это то, чего я давным-давно лишен, по крайней мере на телевидении. Поэтому видимо тогда я и не сдержался. — Когда вы плакали в последний раз? — Какую-то смотрел мелодраму. По телевизору. Месяца два назад. И да, что-то пробило прям. — Можете вспомнить название? — Не! Щелкал-щелкал, и какая-то сцена. — Русское кино? Иностранное? — Нет, иностранное. Это какой-то был то ли английский фильм, может даже сериал. Я не знаю. — Мы находимся у вас дома. Сколько вы строили этот дом? — Три года. — Это ваш проект? — Ну, у меня был профессиональный архитектор, мой родственник, который осаждал меня. Ну там пытался сделать так, чтобы я не сильно фантазировал. Задумка была очень простая. Я терпеть не могу заборы, особенно глухие заборы. И мне нужно было сделать так, чтобы частная жизнь во дворе этого дома охранялась самим домом. То есть, он как бы был… Ну скрывал то, что здесь происходит от людских глаз. Вот и всё. — Как вам достался этот участок? Вот там канал имени Москвы. — Угу. — И у вас выход прям к воде? — Ну это не мой выход надо понимать. 20 метров так называемого бечевника. Это общая территория, которой может воспользоваться любой желающий. Я просто не ставлю забор. Но это не моя территория. Это территория государства. — То есть, сбоку может зайти любой? — Да. И тут, кстати вот, забор, который был построен всё-таки, рабица, да. Он был построен от собак, которые раньше жили вот в соседнем дворе, а не от людей. Там в конце есть калитка, которая не закрывается. Ну то есть, претензии ко мне предъявить нельзя: я никому не перекрываю вид на воду и доступ к воде. Там есть причал. С причалом отдельная история. Для того, чтобы причал поставить на учет, а он нуждается в учете — это сильная головная боль. Поэтому пришлось с соседом брать воду в аренду. Ну то есть, это не так просто жить на первой линии. Прям совсем непросто. А искал я этот участок полгода.

Каждый день после работы ехал и искал. Ну с риэлтором каким-то там. А потом еще полгода сомневался: не отберут ли. — Из-за первой линии? — Ну да. Каждый день после работы ехал и искал. Ну с риэлтором каким-то там. А потом еще полгода сомневался: не отберут ли. — Из-за первой линии? — Ну да. — Во сколько участок и весь дом вам обошлись? — Скажу вам так, что здесь по тем временам, когда я покупал, сотка стоила 1 000 000. — Угу. — Рублей. — Здесь их 10. — Здесь… 11 почти. — Сколько стоит построить дом? — Я уже не помню, если честно. Цены были другие. Сейчас же безумие какое-то. Сейчас всё в 4-5 раз в сравнении с теми ценами выросло. И тогда росли, но я как-то успел купить стройматериалы. Дом-то был поставлен быстро. То есть, ребята, как обещали, поставили коробку за три месяца со всеми коммуникациями и так далее. Потом началась отделка, и кончились деньги. Ну вот так вот мало-помалу, то одно, то другое, то третье. А деньги-то эти у меня появились тоже… Был такой сериал «Умник», который, к счастью, мало кто видел. И я там был в главной роли. У меня было сто шестнадцать, по-моему, съемочных дней. Даже при моем скромном гонораре тогдашнем сумма вышла как раз для того, чтобы купить земли и начать дом строить. Потому что иначе, где их было взять-то? — Вы соглашались на этот сериал специально чтобы построить дом? Или у вас была творческая амбиция? — Не, творческой амбиции у меня не было. И я кроме того всё-таки работаю в кино: я понимал, что это такое. Когда у тебя… Ты из кадра в кадр прыгаешь. У тебя выходных нет. У тебя, ну, 12-ти часовой рабочий день, понятно. И-и съемки происходят зимой. Это была каторга всё-таки, надо сказать. прям реальная каторга. И я конечно из-за денег. Из-за чего еще? По соседству в коттеджном поселке дома стоят 120-140 миллионов рублей. Вы свой оцениваете в похожие деньги сейчас? — Я не оцениваю, потому что я не собираюсь его продавать. — (Дудь) Мы в Полушкино, на западе Московской области. И главная местная достопремичательность — это карьеры. По легенде из известняка этих карьеров строили белокаменную Москву. Москва-река находится вот прямо в 10-ти метрах от нас. Это очень важное место для наших Серег. Мастер спорта по спорту Серега Фирсов здесь сделал первые шаги в альпинизме. А потом обучал Серегу Лынкова. Какие эффекты смешные. — (оператор) Пружинку не разбалтывай. — Смотри, сейчас мы аккуратно с тобой идем вон туда ближе к краю. ♪ ♪ — Что всё? Ву-ху! Тема! — Ну ниче, сейчас тебе будет не так весело. — А че сейчас будет? — Спускаться ты научился. Сейчас тебе покажем, как подниматься. Называется жумар. Наверх — поднимается, вниз — цепляется. Ты же любишь подтягивания? Вот сейчас тебе будет подтягивание. Смотри, вот я сейчас раз привстал — вот я выше. Еще раз привстал — я выше стал. Соревнование на время, как тест на время. ♪ ♪ — Ну че? — Мясо надо кушать просто. — А? Кстати! Наступает наша награда за уроки альпинизма. Говорят, это так просто, что получится даже у меня. Когда прогреется до 250-ти, значит можно жарить. Итак первый стейк идет в бой. И третий. Weber — крупнейший в мире производитель грилей. Именно с Weber началась мировая история грилей, когда в 1952-ом году основатель компании Джордж Стивен сделал первый сфеерический гриль из морского буя. В линейке Weber огромный выбор моделей под самые разные задачи и бюджет. От больших грилей, которые выглядят, как летательные большие аппараты и стоят соответствующе, до более доступных вариантов всех возможных типов для загородного формата: газовые, угольные и электрические. На угольных можно готовить в любую погоду. Неважно, что вы делаете: жарите, коптите или запекаете — Weber сохраняет оптимальную температуру для приготовления. А газовые стационарные грили очень удобные для больших компаний, когда нужно накормить много человек одновременно. Ну а мы сегодня готовили на портативном Weber Traveler. Он оптимально подходит для автопутешествий, компактно складывается и легко помещается в багажник. У него большая зона приготовления, чтобы все блюда были готовы к подаче одновременно. Большой диапозон температур позволяет готовить самые разные блюда: от блинчиков, если захватить с собой сковородку, до стейков. Купить этот гриль или любой другой можно по ссылке в описании. Переходим. Выбираем. И заказываем. (хлопок) А?! — Это вообще че! — Че, Табаско? — Табаско, да. Тот самый табаско, который Юрий будет дуть. — Среди тех, кто делает нашу программу, есть поклонники, причем большие, программы «Закрытый показ». — Угу. — Несколько дискуссий, которые там разворачивались, мы считаем прям выдающимися. Одна из них, которая была до и после фильма «Груз 200». Насколько тяжело «Груз 200» было показать в эфире Первого канала? Если фильм был куплен каналом, а он был куплен, Константин Львович решал, какой из них пойдет-- — А-а. — В эфир, а какой в «Закрытый показ». То есть, где будет обсуждение, а где не будет. Я, к сожалению или к счастью, в этом участие не принимал. Но была Люба Аркус еще, которая как раз в кинематографическом смысле имела влияние на Константина Львовича. Да, это… Поскольку она эксперт в этом деле. И я так полагаю, что не без ее участия этот фильм был показан. — Любовь Аркус — это главный редактор журнала «Сеанс».

— Угу. — И близкий друг Алексея Балабанова. — Да. — Вы в эфире «Закрытого показа» про «Груз 200» говорите: «Если есть совесть — этого делать нельзя». — Угу. — И близкий друг Алексея Балабанова. — Да. — Вы в эфире «Закрытого показа» про «Груз 200» говорите: «Если есть совесть — этого делать нельзя». — Угу. — Про фильм? — Да. — Объясните. — Сейчас попробую. Мы, наверное, с Балабановым, да и со многими другими очень по-разному относимся к кинематогрофу. Кинематограф — это конечно проявление художника. Но я всегда был убежден, во-первых, что месседж, который есть в любом послании, должен быть обращен… К человеку, чтобы поднять его, утешить. Для меня главная функция искусства — это утешение. Но поскольку… Очень мало есть средств в этой жизни, чтобы… Снизить уровень страданий. Балабанов сделал подмену. Он свою болезнь внутреннюю… показал, как болезнь страны, как болезнь человечества, как распад такой абсолютный. И я как раз в этом его упрекал. Что ладно, если ты хочешь исповедоваться — на здоровье. Потому что искусство — это всегда либо исповедь, либо проповедь. Зачем же ты тогда проповедуешь болезнь свою? Не исповедуешься, а сделав подмену, проповедуешь свою болезнь. Ну это как? Нет, я был несогласен с ним абсолютно: ни в этом фильме, ни в последнем его. — А в стране такого не было? Не было отмороженных ментов? Не было таких работников номенклатурных, которые--? — Было. Было, но. Давайте представим… Перенесем действие в наше время. Вот в сегодняшнюю Россию. Наверное, каждый сейчас может об этой стране, в которой живет, рассказать многое. Ну если у него есть дар рассказчика, и наблюдательность, и всё остальное. Наверное, эти мнения о стране не будут совпадать. Ваше с моим. Одного художника или там журналиста с другим. Но пройдет лет 10–15. И любое высказывание, которое было сделано здесь, станет частью истории. И когда вы с той точки зрения посмотрите туда и скажите: «Слушайте, а разве так было?» Да не так. А на самом деле всё никак, потому что у каждого есть свой горизонт событий, своя точка зрения, своя попытка… что-то обелить, что-то очернить. Иногда для выгоды, а иногда просто для того, чтобы выжить. Вот мне кажется… Было так, и не было так. Были одни люди, и были другие люди. Я всё-таки жил в то время. Мало того, я призывался в армию в 80… 81-м году. Когда только что вошли в Афганистан. И-и… Да, всякое было. Как однажды высказался мой отец, который на каком-то из как раз просмотров «Закрытого показа» был. Там был показан какой-то фильм очередной, но не Балабановский. И он сказал: «Да что вы все прицепились к этой…» Там дама какая-то сняла. Говорит: «Почему это чернуха-чернуха? Это не чернуха. Это серуха». Если краски кончились, то оттенки серого не помогут тебе убедить кого-то, что ты показываешь жизнь. Пусть даже твою внутреннюю, пусть такую измученную и болезненную. А у нее краски кончились. — Я как сейчас помню первую реплику того эфира: вы обратились к залу… Там были зрители, не эксперты. И первая высказавшаяся женщина. Она сказала, что это очень страшный фильм, после которого хочется задуматься об вот этих улицах, об этих заводских городах, о том, как сделать себя лучше и как кому-то помочь. Она прочитала этот смысл так. — Дело не в этом. Она сказала и сказала. А что она после этого сделала реально? Ну ничего. — Разве так ее не возвысит? — Нет. Это не возвышение. Возвышение — это когда ты идешь и делаешь. А утешение — это когда… Ты не жалеешь стариков и детей на улицах или людей, которые живут в этих поселках жутких, да? А когда ты… Когда ты находишь мир в себе. Внешний мир исправить дано единицам. И то не исправить, а изменить. А мир в себе — практически каждому. Вот про что я говорю-то. (музыкальная заставка) — Еще один эфир… По поводу фильма «Волчок». Эта дебютная картина Василия Сигарева. — Угу. — И вы там говорите, что вам очень не нравится эта картина. — Угу. Нет ли у вас ощущения, что последние 7 лет вы работаете в программе, где почти каждый эфир — это фильм «Волчок». — Мх-хм. Опять смотрите, я ведь никогда не обсуждаю… Тему. — В «Мужском/Женском»? — Нет. Я имею в виду, когда мы разбираем кино. — Ага. — Какое-то, да? Мне тема, сюжет… Не важны, если честно. Ну это, как в живописи: есть сюжетная живопись, а есть… Не сюжетная. Когда я говорил про «Волчок», я не говорил, что не надо показывать такие сюжеты. Я говорил о том, как сделан фильм. Мне он показался рыхлым. Мне он показался стертым. И дурно смонтирован. Вот о чем я тогда говорил. Это ж не мое дело обсуждать высказывания вот в таком смысле. Я всегда обращался к тому, как сделано кино. Ведь есть всего-навсего три вопроса, на которые надо ответить художнику: «Что ты делаешь?», «Как ты делаешь?» и главный вопрос «Зачем ты это делаешь?» Вот на третий вопрос я практически ни в одном обсуждении от художника ответа не получал. «Потому что я так вижу». «Потому что я вот имею право на высказывание». «Потому что деньги получу». Потому что всё, что угодно. Или «потому что так было». Нет опять «зачем?» — Вы помните, как и когда вам предложили вести программу «Мужское/Женское»? — До этого выходила программа… Я уже если честно и забыл, как она называлась.

— С Катериной Стриженовой? — Да, с Катей я там был. Тоже обсуждал проблемы… Гендерных различий. И половых. И она что-то не очень пошла, эта программа. — С Катериной Стриженовой? — Да, с Катей я там был. Тоже обсуждал проблемы… Гендерных различий. И половых. И она что-то не очень пошла, эта программа. То есть, ну не покатила. И мне звонят… Я был в отпуске летом. Звонят продюсеры и говорят: «Можете выйти хотя бы там ну на пару часов. Мы хотим тебе подобрать ведущую». Я говорю: «А что с Катей не так?» «Ну, это будет другая программа». Я говорю: «Какая другая программа-то? Вы мне скажите». «Ну это потом». Приезжаю. Сидит Барановская. Даже не помню. Что-то она сказала. Что-то я сказал. Что-то эти редакторы начали изображать диалог каких-то героев. Она начала задавать вопросы. Я говорю: «Всё. Не мучайте меня. Берем-берем». Развернулся и ушел. А потом выяснилось, что они придумали совсем другую программу, другой формат, который долго и мучительно дорабатывался потом уже в эфире. И вот так возникло. Сколько уже, семь сезонов прошло? Кошмар какой, боже! Ниикогда так долго ничего не делал. — Как вам объясняли концепцию? — Концепция там была изначально скверной. Там вот эта ширма, которая потом исчезла — занавесочки стыдливые. Там сидело экспертное сообщество, которое состояло скажем из женщин, тогда как в зале сидели мужчины. И вот мужчины высказывались всю программу. А потом женщины им вставляли за то, что они не так понимают жизнь. Но очень скоро стало понятно, что это вообще не жизнеспособный формат. Он не может существовать. Во-первых, пойди-найди 12 экспертов. А во-вторых, моих высказываний уходит ровно две трети программы. То есть, о чем там вообще речь? И стали немножко дрейфовать как раз в сторону того, что вот сложилось… В последнее время. И что сами редакторы называют «социальный проект». — Заголовки отрывков «Мужского/Женского», которые загружены на официальный канал или Первого канала или «Мужского/Женского» — это заголовки только за июнь-июль 2021-го года. «Гордон возмущен поведением героев программы»! «Гордон обвиняет мать жертвы домогательств»! «У Гордона не выдержали нервы». Ваша цитата: «Какие вы сволочи всё-таки!» Тоже ваша цитата: «Тараканы в вашей квартире — гораздо меньшие паразиты, чем вы и ваш супруг!» Что происходит? — Ну вы же понимаете, что никто не будет смотреть историю, если ты ее не подашь, то есть не пропустишь через себя. Я же не могу просто сидеть в студии, кивать, задавать какие-то разумные вопросы. Мне приходится негодовать. У меня есть фирменная… «Вы что там, ошалели все, что ли?!» — и это я произношу ну не каждую программу, чтобы не надоесть, но каждую третью точно. Это может быть обращено к людям, которые в студии. Это может быть обращено и часто к чиновникам разного рода и ранга. Это может быть обращено к кому угодно, если он с моей точки зрения действительно ошалел. Поскольку у меня есть такая небольшая сверхзадача в этой программе: я хочу раз и навсегда просто уничтожить государственные органы опеки. Ну или заменить их чем-то более… Более разумными и работающими. И-и… Тут со мной солидарны даже, я так понимаю, Владимир Владимирович и Петя Толстой, которому поручено сейчас сделать некий доклад. — М-м. — О том, как обстоит в социальной сфере, в том числе в органах опеки, у нас дела. А обстоят они чудовищно, если честно. — Ну Петр Толстой наладит их. — Надеюсь, всё-таки он государственный человек и прекрасно понимает, что там не так. — Так, то есть это осознанная провокация? С вашей стороны? Не провокация, я просто отпускаю уже. — Выглядит это так, как будто вам, простым языком выражаясь, сносит кукуху периодически. — Ну да. И что? Так за этим и смотрят тоже. — Есть ощущение, если смотреть «Мужское/Женское», что вы о том, о чем будет программа, до программы не знаете. — Ну это не так совсем. — Когда вы узнаете про тему? Когда вы готовитесь к ней? — Накануне вечером редактор присылает верстку. Перед программой у нас летучка: мы разбираем сценарий с шеф-редактором тоже. Поэтому я прекрасно знаю: кто будет, зачем будет, почему будет. Еще и часто нас заставляют редакторы сделать вот прям здесь дополнительную работу. Поскольку там есть вопросы нерешенные. Поэтому нет — мы знаем, что будет конечно. — Вот это видео. — Угу. (видео) Я привяжу тебя к ней колготками! Ну да. — Вы душите колготками там людей. — Да. И что? — Дело в том, что это я… Каждый эпизод же не могу вспомнить. У нас по… По 14-15 записей в неделю, как вы понимате. Но этот эпизод я помню. Вот этот подлец пытался придушить… Вот я уже не помню кого. То ли девочку, то ли… — Не так. Его сожительница привязывала ребенка-- — А, ребенка к кровати. — К кровати колготками, потому что не могла за ним следить. — Понятно, да. И он этому не препятствовал. Всё вспомнил, да. Ну и я сказал: «Давай я тебя сейчас привяжу колготками вот этими куда-нибудь. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать». — Вы много лет назад приходили на программу «100 вопросов к взрослому». — Угу. — Это когда дети задают вопросы известному человеку. И вы там сказали: «Мне кажется, это необходимое качество любого человека — ко всем относиться одинаково». — Угу. — «То, что ты можешь позволить себе с дворником, ты должен позволить себе и с начальником. И наоборот: то, что ты не можешь позволить себе с начальником, не позволяй с дворником». Когда вы в последний раз кого-то из своих начальников называли тварью или пытались придушить колготками? — Ну, во-первых, для этого не было повода. Это первое. А во-вторых, с одним из своих начальников, я не буду называть имя, я уже полгода не общаюсь. Вообще никак.

То есть, никак. А еще с тремя начальницами якобы уже больше года. То есть, нет, и всё. — Вы про руководителя Первого канала? То есть, никак. А еще с тремя начальницами якобы уже больше года. То есть, нет, и всё. — Вы про руководителя Первого канала? — Про часть руководителей Первого канала, да. — Бывали ли случаи, когда с начальством… Просто не общаться с начальством — это не значит вести себя так же, как вы ведете себя с… — Ну слушайте, повод-то был для того,чтобы не общаться с начальством. Я просто не буду сейчас рассказывать, какой это повод. Я конечно не душил колготками. Но-о… высказал всё, что в тот момент считал нужным сказать. То есть, вы хотите сказать, что вот такое поведение вы можете позволить не только с людьми из глубокой провинции, которые только приехали на телевидение. — Конечно. — Представим себе ситуацию, что в студии «Мужского/Женского» оказался бы, например, Владимир Жириновский. — Угу. — После того, как он абсолютно по-хамски вел себя с беременной журналисткой, если вы помните эту ситуацию. — М-м. — Как бы себя с ним вели? Вы могли бы сказать ему «тварь»? — Я очень давно и с разных сторон знаю Владимира Вольфовича. У меня даже есть его малиновый пиджак, который он мне подарил. В котором он в Думу ходил по праздникам. Разумеется, я мог бы ему сказать всё, что я хочу сказать. Поскольку уже были случаи, когда я ему точно так же после необдуманных им поступков говорил. — А что вы говорили? — Ну, давайте оставим это дело. Мне сейчас не хватало еще, чтобы он на меня кинулся. — Почему? — И так проблем хватает. — Владимир Жириновский может причинить проблемы? — Ну он шуметь начнет. А я этого не хочу. — Шум вам помешает? — Угу. — Допустим, Марат Башаров после того, как становится известно, что произошло очередное избиение его жены. Тоже оказывается у вас в студии. Вы сможете назвать его «тварью»? — Вы не путайте вещи. Смотрите, здесь обижали ребенка. Взрослые люди обижали ребенка. Если я увижу такое на улице, да не важно, кто будет это делать, я тут же подойду и, как могу, дам в рыло. Это точно. Разборки Башарова с его женой меня совершенно не волнуют. Ну просто абсолютно не волнуют, и всё. — А есть разница, когда обижают слабого? Неважно ребенка или не ребенка. Там женщина просто с изуродованным лицом. — Я не знаю обстоятельств. А здесь я их узнал. — А есть обстоятельства, которые могут дать возможность в данном случае женщине вот таким вот образом набить лицо? — Ну только сумасшествие. — Женщины? — Не только женщины — мужчины. Он же бил. — Угу. — Или она сама себя? — Так а какая разница какие обстоятельства? Вы сказали: «Я не знаю обстоятельств». Что может оправдать вот такое лицо? — Да ничто не может оправдать. Просто опять еще раз говорю, есть темы, которые находят редакторы. Есть люди, которых эти редакторы приводят в студию. Эти люди что-то сдалали в своей жизни или делают здесь при мне. Моя реакция на то, что они сделали или делают здесь, для меня естественна. Если на их месте окажется… Вы что думаете, я на какого-нибудь там начальника, который приходил в студию, не орал что ли? — Какого? Сельсовета? — Да нет. Там замгубернатора, скажем, одной из областей, мэр крупного города — всё то же самое. Если они косячат, так а что ж тогда нет? Сколько я… Ой, боже… Какое количество было обращений к следственному коммитету и генеральной прокураторе, не счесть. И что самое интересное, они… Программу смотрят. И нам удалось за это время несколько уголовных дел возбудить. А несколько прекратить. — Вы говорили про 7 человек, которых вытащили из тюрьмы. — Да, но два из них опять отправились после второго суда. Мы сейчас с этим разбираемся делом. — Как это выглядит, Александр, просто вы ведете себя максимально дерзко с очень слабыми людьми. Но когда мы заводим сейчас разговор про Владимира Жириновского, вы говорите, что «ой не хочется шума, чтобы вот даже вспоминать какую-то историю». Для людей это выглядит как довольно трусливое поведение. — Да мне всё равно как это выглядит в глазах людей. Я просто знаю Владимира Вольфовича и не хочу, просто не хочу шума в ближайшее время. Мне не до этого. — Финальное по теме. Как вы думаете, если бы в эфире такой рейтинговой программы колготками пытался кого-то придушить человек других политических взглядов, это могло бы иметь какие-то последствия, юридические и полицейские? — Вы имеете в виду, почему меня не посадили за это? — Ну, почему вас не привлекли. — Ну потому что, во-первых, не было написано заявление. А во-вторых, вы же не можете доказать, что это всё было на самом деле. Это же шоу. — Угу. — Поэтому я в этом смысле в абсолютной безопасности, если только не убью кого-нибудь на программе. — Вы не исключаете такого? — Ну меня же пытались. Почему я должен исключать? — Какой случай вы имеете в виду? — Это в эфир не пошло естественно. Это случилось за кулисами. Но случилось. Один из удаленных в раздражении мной гостей на меня напал. Ну там охрана сработала, поэтому всё нормально. Я даже думаю, что мне сейчас не надо… Приезжать в провинцальные города, потому что я могу на улице встретить кого-нибудь из тех, кто был участником программы. Это шутка. — Он врукопашную или с чем-то на вас? — Врукопашную. (музыкальная заставка) — Вы не раз говорили, что телек — это та вещь, которой вы занимаетесь только для заработка. — Угу. — Для души… — Угу. — И то, что вам действительно нравится — это кино. — Уже нет.

— Почему? — Потому что я больше не хочу снимать кино. — Как так вышло? — Ну я снял последний фильм свой как раз для того, чтобы избавиться от этой пагубной страсти раз и навсегда. — Почему? — Потому что я больше не хочу снимать кино. — Как так вышло? — Ну я снял последний фильм свой как раз для того, чтобы избавиться от этой пагубной страсти раз и навсегда. — Вы снимали, понимая, что вы избавитесь? Или уже по результатам вы поняли что-- — Нет, я когда снимал, я поставил такую задачу себе: изжить из себя вот эту ипостась режиссерскую. Просто представим себе, что было бы, если бы я был профессиональным режиссером и снимал там фильм раз в два года. И у меня получилось. А потом времена сейчас такие, что то кино, которое нравится сейчас нынешнему зрителю, я снимать не умею. И никогда не умел. А то кино, которое я снимаю… Бессмысленно тратить такие деньги. Я могу высказаться… На ту же самую аудиторию в гораздо более скромном формате, чем художественный фильм. — Как бы вы оценили себя, как режиссера? — Средний. — Вы рассказывали в эфире у Владимира Познера, что два очень дорогих вам фильма — это «Не горюй» Данелия и «Дети райка». — Угу. — Расскажите почему. И тот, и другой. — Ну в первую очередь, потому что они роскошно сделаны. Во-вторых, они отвечают на вопрос «зачем». Именно в том ключе, о которым мы с вами раньше говорили. После того, как я, 5 или 10 — не важно какой раз, посмотрю либо один фильм, либо другой. Либо Карне, либо Данелия. Я становлюсь лучше. Ну чище по крайней мере. Вот и весь ответ. Но, к сожалению, кино не искусство, потому что… Потому что стареет. — Стареет? — Конечно. — Ну вспомните какой-нибудь шедевр, скажем там 50-тилетней, 70-летней давности. Которое бы сейчас смотрелось не как музейное кино, а вот так, как будто оно сделано вот сейчас. Нет, не получится. Художественные средства выражения крайне скудные. Поэтому… — «Таксист» смотрится как музейное кино? — Ну конечно. — «Крестный отец?» — Ну конечно. — Представь себе, вот сейчас не было никакого «Крестного отца». И вот премьера «Крестного отца». — Ну вы хотите сказать, что люди будут разочарованы отсутствием спецэффектов и каких-то примочек технологических? — И этим тоже. А потом, понимаете, даже в «Крестном отце», где казалось бы ну такой и экшен есть, и мелодрама, и всё что угодно. Там темпоритм такой, что сейчас ни один молодой человек не сможет досмотреть до конца даже первую часть. Просто из-за темпа ритма. Поэтому что же говорить? Тарковский — ну абсолютный архаик. Ну абсолютный просто архаик. Ну как? Сейчас сидеть и 10 минут смотреть, как у него камера отъезжает на рельсах? Зачем? — Как Данелия отвечает на вопрос «зачем» в «Не горюй»? — Он ведь отвечает, что это объяснение в любви. А-а… В Грузии, поскольку он очень мало жил там. Московский же грузин. Вот и для этого он выбрал очень странный путь: взять французский роман. — И переложить? — И переложить его, да. Ну получилось нормально ведь. — Два ваших фильма — это экранизация произведений вашего отца. Вы впервые увидели своего отца, когда вам было 19 лет? — Да. — И это не помешало вам стать близкими людьми? — Не помешало. — Удивительно. — Удивительно, да. Удивительно, но… Тут видимо гены сыграли свою вещь. Гены и обстоятельства. Дело в том, что я-то его искал и раньше. Я даже помню. Мне было лет, наверное, 13. Стоят такие будочки, где можно было получить информацию за три копейки. Я пришел, сказал, как его зовут. Он родился в Одессе. Год я не помню. Ну там приблизительно начало войны, значит, там 41-й. Говорит: «Иди погуляй». Я погулял минут 15. Она мне дает бумажку с адресом. Я поехал. Я в Чертаново, а это Ясенево — недалеко в общем. Приехал. Нашел квартиру. Позвонил — никто не открыл. Выяснилось, что отец был в командировке а… Татьяна Ивановна с детьми где-то на даче. Ну что-то такое. Вот. Потом я попыток не предпринимал. А вот случайно в 19 лет, да. Нас судьба свела. Вот еще в чем дело, наверное. Что тем же летом я попал в Одессу. Откуда Гарри Борисович тогда уже давно уехал. И там была куча родни. Сейчас все уже на том свете… А тогда было ощущение, что пол-Одессы — это всё Гордоны. И вот там прием конечно был для 19-летнего человека совершенно сумасшедший. Я узнавал то в одном дяде свои черты, то в другом, то в тете, то в другой тете, то в их этих… сыновьях, то есть моих двоюродных братьев. Ну то есть, просто вот это такая была экскурссия у меня по… фенотипам и не только. Когда мы с отцом встретились, выяснилось, что у нас автограф одинаковый. Встреча прошла напряженно. Но закончилась распитием… Некого количества спиртного: белого вина Фетяска. — «Огни притона» — это фильм и повесть про публичный дом в советской Одессе. — Ну так… Какой публичный дом?… Так себе, да. — Такой крафтовый. Крафтовый. — Да, угу. — Как вы относитесь к проституции? — С уважением. Ну если идет речь о женщинах. Но я честно вам скажу, мало кто поверит мне, наверное. Но я никогда не пользовался услугами проституток. — Ни разу? — Никогда. — М-м… Брезгливость. — Раз мы заговорили про проституцию, еще про один фильм хочу поговорить. «ЛДПР. 20 лет лицом к России». — (смеясь) Да. Это красиво. — Вы его режиссер? — Не совсем.

Я скорее продюсер, чем режиссер. — Ну вы появляетесь там в кадре, и везде пишут, что вы режиссер. Но окей. Как эта картина родилась? — П-п-по просьбе Владимира Вольфовича. Я скорее продюсер, чем режиссер. — Ну вы появляетесь там в кадре, и везде пишут, что вы режиссер. Но окей. Как эта картина родилась? — П-п-по просьбе Владимира Вольфовича. Я был на мели. Ну то есть совсем. — 2009-й год. — Да. И-и… Те ребята, с которыми я когда-то работал еще в «Собрании заблуждений», тоже надо сказать, не шиковали. И тут сваливается такой заказ. От ЛДПР. Ну пришли, обсудили: чего, как, да почему. Я говорю: «Ну давай сначала мы концепцию придумаем». «Давай так», — говорю я. «Утро красит нежным светом. Брусчатка. Красная площадь. Герой… Что-то идет на битву. Туда…» — К Спасской башне. — Да, к Спасской башне. «Финал. Герой, уже расслабленный, победивший, выходит из Кремля. И уходит в бесконечное русское поле». Даже Жирику понравилось. Значит, мы всё утвердили. Дальше мы начали снимать. Вот тут возник уже такой серьезный вопрос: фильм про Владимира Вольфовича или фильм про партию? Когда ты спрашиваешь Владимира Вольфовича об этом, он говорит: «Нет, конечно про партию. Зачем мне про себя? Зачем мне это делать?» Когда ты задаешь вопрос тем, кто в регионах участвует: «Вы что делаете? А где Владимир Вольфович? Вы снимайте про Владимира Вольфовича». Ну короче так или иначе мы сняли фильм. Пришла пора сдавать его. Владимиру Вольфовичу. Он уже успел до того, как мы собрались в Думе, посмотреть его. И когда мы вошли в кабинет, он уже яростно орал: Что это такое?! Что вы сняли?! Что?!… Я всё понял, например. Теперь всё. Это что, по-вашему, 20 лет лицом к России — это жопой к Кремлю что ли? Вы!…» Ну там много было криков. Я говорю: «Владимир Вольфович, мы, пожалуйста, давайте сделаем так. Вы же снимали кино в том числе и для того, чтобы молодые люди пришли в партию. Здесь же у вас куча стажеров ходит. Давайте только мы не ваших, а каких-нибудь других возьмем и посадим». Мы отловили человек 12 от Единой России стажеров. Посадили их посмотреть фильм. Два из них потом записались в партию Жириновского. Но там был один момент в фильме, который Владимир Вольфович попросил немедленно вырезать. Вот там за Кимрами есть деревня, в которой я иногда живу. А перед ней есть деревня, где мы обычно выходим на реку, чтобы добраться до нашей деревни. И там была чудовищная дорога. Чудовищная! А Владимир Вольфович… Захотел выехать с народом пообщаться. Я ему сказал, что вам ровно туда надо ехать. Потому что там, когда выборы идут, 90% — ЛДПР. Голоса за ЛДПР. Он говорит: «Да, поехали. А где это?» Я рассказал всё. Мы приехали — ливень был страшный. Просто чудовищный отвесный ливень такой. Вся деревня собралась. Хор. Ну такие прям роскошные румяные девушки, да. Хлеб-соль. Водочка где-то там припасена. Нет его, нет. Связи нет. Через минут 30 приезжает бывший руководитель совхоза. И говорит: «А что там происходит?» «Где?» «На дороге». Говорю: «А что там?» — «Там Майбах. И Жириновский». (смеется) «Ну да. Они сюда едут». «А почему они там стоят? Колесо пробили? А, ну». Через какое-то время приезжает Владимир Вольфович. А в этот день у его тещи был день рождения, поэтому он был такой веселый, бодрый, несмотря на ливень. Он вышел из машины. Девушки запели. Ему принесли, значит, этот… — Каравай? — Каравай, да. Я не рассчитал, что какой-то процент деревни за него не голосует. Там такой есть пастух Леша. Он немножко не в себе в психиатрическом плане. Но с делом справляется. Стадо небольшое, поэтому он его там нормально пасет. И здесь он как раз гнал стадо… Вечером на дойку. И увидел Владимира Вольфовича. Я не знаю, что он сделал с быком… Ну мы просто не знаем. Кто-то говорит, что он ему яйца накрутил. Но это была диверсия. То есть бык полетел прямо… На то место, где мы стояли с Владимиром Вольфовичом. То есть, он реально мог зашибить запросто. Там помимо охраны, которая в это время положила этого Лешу, были еще местные полиционеры. Вот они буквально выстрелом отогнали быка в сторону. То есть это была диверсия. И я это снял. Но Владимир Вольфович попросил это удалить. — А как он мотивировал? — (пародируя) «Зачем это надо?!» Как он еще может мотивировать? — Сколько вы получили за это корпоративное видео? — Я не помню сейчас, честно говорю. — На что вам хватило? — Да ни на что не хватило. На жизнь. Дело в том, что я еще говорю, там же группа была еще. Надо было группу еще содержать, то есть я же не один это снимал. — Группа — это типа ваш продакшн? Ваши союзники? — Да. Да-да. — У вас было ощущение после этого фильма, как будто вы испачкались в грязи? — Нет. Я за любой кипиш, кроме… То есть, я-- — Кроме?… — Отношусь к этому, как… Нет. Кроме, как, если я высказываюсь от первого лица, то да. Я отвечаю за каждое слово, которое я сказал в фильме, скажем там или… Или в какой-то авторской программе. Хочу напомнить, что «Мужское/Женское» авторской программой не является. А вот закажи мне сейчас кто угодно, что угодно. Сделаю, почему нет? Если я могу это делать. Другой вопрос: сейчас я уже немножко избалован деньгами и… На ту сумму, котору я полагаю, мне предложил… Вольфович, я уже не соглашусь. — За сколько вы снимите фильм про Единую Россию? — Уф-ф, сейчас дорого. — Ну сколько? Миллион долларов? — Ну я никогда таких денег в руках не держал, поэтому… — 500 000 долларов? — Да нет. Что значит «снимите»? Надо считать бюджет. Надо же понимать, что там снимать, где снимать, как снимать, какие расходы.

Что по технике, что по свету — это всё… Надо считать бюджет. Миллион долларов, если снять полноценный фильм — это мало не для гонорара, а для кино. — Давайте не бюджет. Гонорар? Что по технике, что по свету — это всё… Надо считать бюджет. Миллион долларов, если снять полноценный фильм — это мало не для гонорара, а для кино. — Давайте не бюджет. Гонорар? Мы сейчас обсуждаем исключительно вас, как творца, как продюсера, как режиссера, как ведущего и автора. — Угу. — Угу. — Какой гонорар вы попросили б, чтобы снять фильм про Единую Россию? — Вы знаете, как я поступаю обычно, когда мне задают такой вопрос, даже имея уже деньги в руках? Это же правило торговли главное. Чтобы не продешевить, заставьте их первыми назвать сумму. (смеется) Обычная еврейская уловка. — М-м. — Мне звонят и говорят: «Слушайте, унас тут мероприятие…» Я говорю: «Хорошо, сколько?» «Ну а какой у вас гонорар?» Я говорю: «Нет-нет-нет». У вас есть бюджет. У вас есть мысли какие-то по этому поводу. Сколько? Когда называют, я либо дальше вообще не торгуюсь, посколько это мизерная там сумма. Либо соглашаюсь, но добавив чуть-чуть. Поэтому, будет предложение реальное, я его рассмотрю. Если меня устроит сумма, которую мне предложит Единая Россия, я сниму фильм про Единую Россию. Мало того, если ко мне придет кто-нибудь от Навального… С… Тоже с предложением таким же, то я и про Навального сниму кино. Без проблем. — Корпоративное кино? — Корпоративное, конечно. То это беспринципный подлец и сволочь… То кино, где Навального нельзя будет называть подлецом? — Да-да-да, да. (музыкальная заставка) — Как вы относитесь к Владимиру Путину? — Очень хорошо. — Владимир Путин успешно управляет Россией? — Я считаю, что из правителей России, он один из самых успешных, да. Из всех правителей России. — Объясните почему. — Потому что я имел возможность наблюдать, как события развивались в динамике. Я помню тот момент, когда он пришел к власти, что было в стране, и как это было. И вижу, куда и как движется страна сегодня. Многие проблемы не решены. Они и… Скорее всего, в нашей реальности, вот сегодняшней, не решаемы. Но очень много дел сделаны. И главное: решен вопрос о том, что наши зарубежные друзья, как мы их называли, или партнеры. Наши партнеры перестали быть такими в глазах и Владимира Владимировича, и, полагаю, большей части населения. То есть, он сделал главное: мы самоопределились. И я с этим самоопределением совершенно согласен. — Что это за самоопределение? Самоопределение?… Ну давайте посмотрим вот на… Последние изменения Конституции. Все бросились на то, что там про семью сказано. Что «семья — это союз мужчины и женщины». — По-моему, там есть пункт гораздо важнее этого. — Да. Но там есть пункт гораздо важнее. И вот это и есть самоопределение. Там приоритеты нашего законодательства становятся, на самом деле, приоритетами перед любыми международными договоренностями и международными законами. То есть, мы не обязаны никому ничего. Если с нами хотят сотрудничать, мы попробуем. Если нет — у нас есть армия и флот. — То есть, этот пункт для вас важнее, чем тот, который позволяет Владимиру Путину править до 2036-го года? — Да это ерунда. Господи, Боже мой… — Почему это ерунда? — Да хоть пожизненно. Вы правда, вот вы как-то… Вы я имею ввиду — людей моложе меня. Система разделения властей — да, в демократическом государстве такое должно быть. Система сменяемости власти — да, такое в демократическом государстве должно быть. Но! Хочу вам напомнить, что… В 30-е годы, когда случилась Великая Депрессия в Соединенных Штатах Америки, народ Америки изменил статью Конституции и позволил Рузвельту… Править не два срока, а почти четыре. Потом умер, а так мог бы и остаться на своем посту. Это для чего было сделано? Это было сделано для того, чтобы объединить усилия и дать человеку возможность вытащить этот громадный, застрявший пароход, американский, опять в море. У нас происходит то же самое. — Путин правит страной 21 год. — И что? — Ну, если мы приводим сравнение застрявшего парохода, то не при нём ли этот пароход застрял? — Ну вы просто не помните конц 90-х видимо. — Я прекрасно помню конец 90-х. Но не кажется ли вам, что вот эта история по типу «еще время, еще время на раскачку» — оно могло безусловно работать в 2003-м, в 2008-м, возможно как-то в 2010-м. Но спустя 21 год после того, как этот же человек страной управляет — ну это выглядит, как такое, знаете, пропагандистское знамя для… — Я хочу напомнить, что история не имеет сослагательного наклонения. И мы сейчас не можем себе представить, что было бы со страной, если б кто-нибудь другой ей правил. Мы не можем себе этого представить. Дальше. Если б мы находились в международном вакууме, ну то есть сами по себе: полная изоляция, полная самодостаточность, да, вы были б правы абсолютно. Но мы живем в стремительно меняющемся мире, где меняются наши внешние связи, где, простите, пожалуйста, хочу вам напомнить, что мы находимся под санкциями почти всё то время, что Владимир Путин правит. — Я должен выразить большое уважение программе «Мужское/ Женское», всем людям, которые ее делают, потому что в моем представлении — это самая смелая программа на федеральном канале.

Потому что, если ее смотреть, то ты понимаешь, что это программа, которая по сути является антипутинской. Если смотреть каждый эфир, ты видишь на сколько же в России не работает, Потому что, если ее смотреть, то ты понимаешь, что это программа, которая по сути является антипутинской. Если смотреть каждый эфир, ты видишь на сколько же в России не работает, ну, в глубинке в первую очередь, про которую «Мужское/Женское» рассказывает… Не работает местная власть, местные суды, местная полиция, на сколько вся система управления Россией не работает. Не кажется ли вам, что честный ответ на вопрос: успешно ли Владимир Путин управляет Россией — это не то, что вы сказали сейчас, а то, что показывет программа «Мужское/Женское». — И да, и нет. У Путина кроме того, как наладить государственный механизм в самом далеком, удаленном от Москвы месте, есть еще другие функции — вот в чем проблема. Этим, о чем вы сейчас сказали, должен заниматься премьер-министр. Это его вотчина. Понимаете? Это исполнительная власть. Вот как раз такого ранга. А Путин — лидер, который формирует в том числе повестку дня внутреннюю и внешнюю. Вот его главная функция. Что касается этих сволочей на местах — да, это так. И, знаете вот я всякий раз, когда приезжает кто-нибудь из них, решается приехать… Ну, например, какой-нибудь там заместитель по ЖКХ. Приезжает — разводит руками. Говорит: «А что мы можем сделать? У нас денег нету». Я говорю: «Тогда вот объясни мне, пожалуйста, ты зарплату за что получаешь? Вот ты пошел на эту работу. Зная, что у тебя не будет никакой возможности хоть что-нибудь сделать. Зачем ты пошел на эту работу?» Молчат все. Страна большая, а народу нет. Я думаю, в этом причина. Нет кадров, которые могут… Могут работать на месте вот там. В небольшом городе, в маленькой деревне, в поселке — их просто нет. — Правильно ли я понимаю, что я сейчас слышу от вас тезис: «Царь — хороший, бояре — плохие»? — Типа того. — Не кажется ли вам, что этот тезис давно стал таким оберегом для интеллигенции? — Хм-м. — Которая с одной стороны хочет и с совестью своей расстаться не до конца, но и с другой стороны пятую точку в тепле сохранить? Ну или сытую жизнь сохранить. — Вот… Недавний пример, Станислав Черчесов. Чемпионат мира. — Европы? — Мира. — А, 18-й. — Осанна! Отборочный — нормально. Группа — жопа. Я к чему говорю-то? Черчесов изменился? Нет. Он как был Станиславом Черчесовым, так и остался. Как он с «Динамо» был таким тренером, так он и остался им. А что изменилось тогда? Изменились наши соперники на поле. Изменился состав наших игроков, многие из которых просто играть не умеют за большие деньги. Это ж так? Так. В результате что? Черчесов ушел. Если всё так, как вы говорите и на самом деле наступит время, когда можно будет понять, что Владимир Владимирович больше не тянет страну — я первый скажу. Мало того, я это говорил уже. В интервью Ксении Собчак на «Дожде». когда она задала мне вопрос по поводу того, а что вы думаете про Путина. Я сказал, что у меня есть ощущение, что Владимир Владимирович не знает, куда идти дальше. — Потом случилась аннексия Крыма, и это поменяло ваше отношение? — Да. — Если вам угодно сравнение с Черчесовым, то, пожалуйста. За эти три года Черчесов изменился. Пережив вот этот колоссальный успех, за который я очень благодарен Станиславу Черчесову, как болельщик сборной России по футболу, но который во многом был случаен и нелогичен. Его чувство собственного величия выросло еще больше. Он и так был тренером с высокой самооценкой, но после этого он вообще улетел куда-то в берега. И, тоже очень интересное сравнение, но вы его первым сказали, довольно мутные схемы стали появляться относительно того, кто попадет в сборную из игроков, а кто — нет. Это точно не принимает какой-то катастрофический характер. Но периодически возникали истории о том, что агентом крайне желательно… Некоторым футболистам сотрудничать с тем же агентом, который является близким другом Станислава Черчесова для того, чтобы всё было хорошо. И это очень интересное сравнение в контекте Владимира Путина. Не кажется ли, что это прям похоже? Я-то говорил немножко о другом. Когда объясняют наши провалы и поражения, начинают с детского футбола. И говорят о том, что да, у нас страна там 140 миллионов, а выбрать не из кого. Ну нет. Нет детей. И вот надо то-то делать, то-то делать, то-то делать. Я про то же самое говорю, про управленческие кадры. Ладно, они смогли там тысячу человек обучить, чтобы они каким-то образом вошли там либо в аппарат президента, либо в какое-то министерство — это понятно. Но вот там. Без бюджета. Они еще, знаете, что делают? Они боятся. Они могли бы получить бюджет, если бы градоначальник не побоялся сказать об этом губернатору. Губернатор бы в Москву отрапортовал, что нам нужны деньги. Но все хотят быть не самыми последними. Понимаете? Поэтому они, честно говоря, просто динамят нужды людей для того, чтобы показаться перед начальством чистенькими и светленькими. Но где других-то взять? Это вот та же самая схема с нашей футбольной командой. Где взять других и поставить их на управление, чтобы оно было эффективным? Где? — Ну для начала, возможно создать политическую систему, в которой есть возможность разным кандидатам идти на выборы. Не только тем, кто поддерживает действующую власть или изображает оппозицию, как герой великой ленты «20 лет ЛДПР: лицом к России». А действительно оппозиция, чтобы они конкурировали с теми, кто поддерживают власть.

И это превращалось в конкурентное поле. Раз вы любите футбол и сами пришли к футбольной аналогии, и чтобы в этой конкурентной среде… И это превращалось в конкурентное поле. Раз вы любите футбол и сами пришли к футбольной аналогии, и чтобы в этой конкурентной среде… А например, Чемпионат… Английский футбол, испанский футбол, итальянский футбол предоставляет собой конкурентную среду. Появлялись как раз люди, которые управляли бы всем. — А теперь скажите мне, пожалуйста, вы знаете кого-нибудь из так называемых настоящих реальных оппозиционеров, кто поедет сейчас работать мэром в город Кимры? — Я уверен, что при нормальной политической системе среди жителей Кимр найдутся сторонники настоящих оппозиционных сил, которые захотят этим управлять. — Вы глубоко заблуждаетесь. Даже по статистике, с которой соглашается сама оппозиция, тех же самых Кимр — их должно быть там не более 2-х процентов. Так вот, если считать, что это 2 процента элиты, тогда, может быть этого и хватит. Но ведь это может быть не так. Я просто знаю, как страдает город Кимры. Какой мэр уже менятеся: десятый, пятнадцатый — да как воровали, так и воруют. — Но ведь это же всё из-за того, что политическая система в стране уничтожена. Из-за того, что политики нет. — При чём здесь политика и хозяйство? — Потому что хозяйство — это прямое следствие нормальной политической жизни. Когда есть выборы на разных уровнях, есть выборы в селе, в городе, в области, в стране. И это варево, оно не отличимо от варева футбольной жизни. Талантливые футболисты появляются там, где всё устроено нормально или относительно нормально. И там появляется свой Рашфорд, появляется свой Доннарумма, появляются другие футболисты, которые свои сборные тянут в финал и полуфинал. Так же и в политике действует. Когда политическая жизнь уничтожена, когда всех независимых кандидатов не громят, то и появляются какие-то достойные люди, в том числе в Кимрах. — Вы знаете, что я с вами абсолютно не согласен. Даже не стану объяснять почему. — Объясните. Я просто могу заблуждаться и не понимать по молодости. — А если мне просто продолжать аналогию с футболом ту самую, на которую мы присели, да, то действительно здесь речь должна идти о детском футболе в первую очередь. С молодых ногтей надо воспитывать ту культуру политическую, которую вы только что сейчас сказали. У нас этого нет. В ближайшее время не будет. Нам нужно выкручиваться, имея ту систему, которая есть сейчас. Мы не сможем в ближайшие годы, давайте честно скажем, ее изменить. Мы даже настроить ее в ближайшие годы не сможем. — Тогда раз футбол — продолжим. Аналогия не в этом. Аналогия может быть еще следующей: в футболе, каким бы не устроенным в России он ни был, можно выйти в высший дивизион и соревноваться со Спартаком и Зенитом. Ну можно. Ты можешь заявиться-- — Угу. — Мой приятель Жека Савин создал сейчас свой футбольный клуб и заявился во второй дивизион, ну то есть это Д-3. Ему два дивизиона до Премьер-Лиги. Он может конкурировать. — Угу. — А в политике нельзя своей командой заявиться, если ты не говоришь, что Владимир Путин молодец. — Вы знаете, я вот почему не понимаю еще, во что превратилась сейчас «Справедливая Россия» и при чем здесь другие персонажи, которые там есть. Я действительно могу согласиться с тем, что тех партий, которые представлены в Думе сегодня, недостаточно для того, чтобы строить эффективно то, о чем мы говорим. Если там появится еще одна оппозиционная партия, я не уверен, что у нас просто мгновенно возникнут механизмы решения всех этих проблем. — Давайте не про Думу. Давайте просто про Чемпионат. Если мы выборы считаем Чемпионатом, может ли в Чемпионат России по политике заявиться команда, например, Навального? — Ну а почему нет? — Ну потому что ее не допускают, Александр. — Ну назовись ты не командой Навального, а сделай ты… Отвяжись ты наконец от него. Что это за знамя? Честно говоря, ну тряпка какая-то. — Окей, команда Любови Соболь. Команда Ильи Яшина. Команда Максима Резника. — Угу. — Команда… Кого угодно из других оппозиционных… Команда Дмитрия Гудкова. — Так и что? — Их команды могут заявиться на Чемпионат России по политике? — Откуда я знаю. — Они не могут этого сделать. Они все разгромлены. Несмотря на то, что у них достаточное количество сторонников или болельщиков, если мы говорим футбольным языком, им не дают заявиться на Чемпионат России по политике. Очень жаль, что им не дают заявиться, поскольку, если бы им дали заявиться, я думаю, что они в этом дивизионе Д-3 и остались бы, зато все были бы спокойны. И волки целы, и овцы сыты… Или как там говорится? Наоборот. — Вы помните?… Подождите, я тут возражу по поводу Д-3. Вы помните последний честный Чемпионат России по политике? Выборы мэра Москвы 2013-го года, когда команде Навального разрешили участвовать в этих выборах. Сколько процентов команда Навального набрала? — Да я не помню. — Больше 20-ти. — Ну хорошо. Молодцы. — Это значит, что у него есть такое количество сторонников, которое позволило ему бы не оставаться в Д-3, а выйти в Высший дивизион. — Опять, это гипотеза. — Это не гипотеза. Это цифры 2013-го года. — И куда они делись, эти цифры? — Его перестали допускать к выборам — ему стали пришивать уголовные дела. — Вы знаете, если говорить про Навального, то… Власть сама его демонизировала какое-то время. Не называть имени, не упоминать в прессе, не дай бог еще что-нибудь… Да я с ним говорил в тот момент, когда… У меня была программа, по-моему, «Гражданин Гордон», да. Я добился того, чтобы он пришел на Первый канал. Я позвонил ему. Он отказался.

— Он не смог, по-моему. Вы рассказывали. — Ну это был скорее отказ. (вставка) Он не смог прийти на эфир. — Но больше вы уже не смогли пригласить. — Больше я не смог его пригласить, потому что конфликт между… — Он не смог, по-моему. Вы рассказывали. — Ну это был скорее отказ. (вставка) Он не смог прийти на эфир. — Но больше вы уже не смогли пригласить. — Больше я не смог его пригласить, потому что конфликт между… Вы помните, да, что Первый канал все-таки… Он частично государственный. Конфликт между государством и Навальным дошел до такой стадии, и уголовное дело завели, что это было уже невозможно. Не потому что «Ах! Нельзя показывать Навального». Вот же его показывают-- Я не знаю. — А почему? Ну так можно или нельзя? — Так вернемся к другому. Еще раз, Александр, вы меня сейчас убеждали, что всё норм с политической жизнью, что всем можно заявляться. Вы признаете то, что этим командам заявляться нельзя? Их уничтожили. — Вы знаете-- — Да или нет, Александр? — Не торопите меня с ответом по одной простой причине. Я не хочу лукавить, а с другой стороны я честно говорю, мало имею представление о тех командах и тех людях, которых вы сейчас назвали. Я не слежу за политической жизнью нашей оппозиции так внимательно, как, может быть, вы. Я этих людей просто не знаю. Я знаю одну девочку, которая пошла и стала муниципальным депутатом. В Москве. И это плохо кончилось. Но… Обозреть эту оппозицию я не могу. Я не знаю кроме того, что, наверное, у них антипутинские лозунги и слоганы, чего кроме своего избрания они еще добиваются. Я никогда не читал их программу. Я не знаю правда, что они хотят сделать со страной. Да, я еще раз говорю. Вы мне первый вопрос задали: моё отношение к Путину. Я считаю его великим государственным деятелем. Великим. Сравнимым с большими царями русскими. Именно потому, что произошла метаморфоза в укладе жизни. Вот от 90-х годов осталось ни черта, слава тебе Господи. Вот эта вялая… Кинувшаяся на побрякушки, как туземцы какие-то, да, аморфная Россия, из которой высосали все соки некоторое количество людей, она всё-таки уже в прошлом. Просто в прошлом. Я точно знаю, что у России был шанс развалиться также, как распался Советский Союз. Этого не случилось — за это благодарность. За то, что у нас сейчас вторая… Вторая, наверное, даже трудно сказать. Ну да, вторая по качеству армия в мире. Я считаю очень важно, поскольку времена наступают не самые, не самые благополучные, не самые легкие. То, что мы определились с какими-то внутренними представлениями своими, не может быть заслугой только Путина. Но вот этот период… Да, были тучные годы, да, были хреновые годы да, Ковид второй год, да. Но вот если говорить об… Именно об ощущениях, о чувствах, я теперь понимаю, что такое Россия. А вот когда я вернулся из Соединенных Штатов Америки, я не понимал, что это за страна. Я просто не понимал, что это. А сейчас я знаю. — Чем… Почему вам так важна армия? Именно вам. Я, если что, не говорю, что армия не важна. Армия — это важная вещь. Чем она так важна вам? От кого вас надо охранять? Меня-то охранять не надо. Вы понимаете, что любая армия — это инструмент для того, чтобы не испытывать излишние давление извне. А я полагаю, что это давление будет усиливаться. Я полагаю, что Соединенные Штаты заставят и Европу еще больше сконцентрироваться на том, чтобы нас поджать-прижать где-то. Вот для этого. — Что важнее: армия или хорошая дорога в город Кимры Тверской области? — Армия. Потому что никакого города не будет, если ее не будет. Никакая дорога не понадобится. (музыкальная заставка) — Как вы относитесь к преследованию журналистов, которое разворачивается в России в последние месяцы? — Если честно говоря, не в курсах. Но если их преследуют, то это преступление просто. Есть статья воспрепятствования законной деятельности журналистам. — Угу. — Значит тех людей, которые преследуют, нужно судить по этой статье. — Кто их преследует? — Я не знаю. Я вообще не знаю, о чем вы сейчас говорите, если честно. — То есть, вы не в курсе, что происходит с «Медузой», с «Проектом», с The Insider'ом, с «Важными историями»? — Нет, я слышал только одно, что они отказались себя объявлять иноагентами. — Угу. — Может быть, с этим это связано? Закон об иноагентах не говорит, что враг. Он говорит только о том, что ты получаешь деньги. У тебя бюджет формируется за пределами Российской Федерации. Всё. — Все эти издания опубликовали расследования про дикую коррупцию в верхних эшелонах власти России, о том, как не по средсвам живут российские чиновники самого высокого уровня. — Как вы думаете, их преследование с этим связано? — Полагаю, что да. Знать не могу, но полагаю, что да. Поскольку всегда есть шестерки. Везде. Вокруг более-менее важных персон. И эти шестерки могли подсуетиться так, чтобы угодить патронам своим. На каком уровне эти шестерки и какой властью они обладают, я не знаю. Но совершенно очевидно, что если бороться с ними, то бороться нужно законными методами. А именно, я говорю закон, который… Воспрепятствование законной деятельности журналиста — это во-первых, попытка заставить не дать информацию в прессу, отках от дачи информации. А если это действие проиводится еще лицом, которое находится в… Как это называется?… На службе государственной.

То это часть 2-ая. И там до 4-х лет тюрьмы за это. — Угу. — Поэтому я думаю, что им надо нанять адвокатов. Пойти именно в суд вот с таким путем, чтобы следствие выяснило, кто принимает это решение. То это часть 2-ая. И там до 4-х лет тюрьмы за это. — Угу. — Поэтому я думаю, что им надо нанять адвокатов. Пойти именно в суд вот с таким путем, чтобы следствие выяснило, кто принимает это решение. И потом вот именно на этого конкретного человека подавать в суд по этой статье. — Вы смотрели фильм про дворец Путина? — Да, смотрел. — Вы верите, что это дворец Путина? — Нет конечно же. — Чей это дворец? — Это ничей не дворец. Это комплекс, который был спроектирован еще по-моему лет 8 назад и начал строиться, как гостиница с элитными номерами, насколько я знаю. Кому она принадлежит на самом деле, я не знаю. Ходят слухи, что Ротенбергу, но я не уверен. Или кому там? — Он сказал, что ему. — Ну значит… значит ему. — Почему все местные все эти годы говорили, что это дворец Путина? — Ну знаете, что мне местные говорят, когда я в Кимры приезжаю? — Что? — Ты там в своей Москве… Ну и так далее. Нет, слушайте, ну это бред собачий. Зачем Путину дворец? Кто-нибудь мне может объяснить? И почему в этом фильме было показано, что это ну как бы уже почти готовый дворец Путина, в который… Вот он сейчас чуть-чуть поцарствует и переберется. Зачем ему дворец?! Ну кто-нибудь может мне это объяснить? — Чтобы жить. Припеваючи. (Гордон смеется) — Вы бывали в гостях у Путина? — Нет. — А я бывал. — Когда? — Когда дружил и работал вместе с его бывшей супругой. — Вы работали вместе с Людмилой Путиной? — Да. — А где и когда? — Она увлекалась психологией. И у нее была подруга, которая занималась семейной психологией. И мы тогда… Еще были носители CD вот эти. Мы сняли и выпустили шесть таких CD о семейных отношениях. Отношения детей и родителей, мужа и жены, тещи и так далее. И снималась это все там в резиденции возле камина. И была у меня встреча даже в Владимиром Владимировичем. Да, я вышел покурить на крыльцо, и тут он подъезжает проститься с Людмилой Александровной. Он куда-то улетал. А она что-то задержалась там. Я стою: «Здравствуйте, Владимир Владимирович». Говорит: «Здравствуйте, Александр». — (смеясь) Ну а что еще скажешь? Ну слава богу она вышла, да. Так вот я могу сказать, это очень скромный дом. — Какой это был год? — В годах я не очень разбираюсь, если честно. — Первый срок? Второй срок? — Нет, это был конец… Конец второго срока. Ну да. А вы не допускаете, что за 14 лет во вкусах, привычках, самоощущении многое могло измениться, и аппетиты могли вырасти? — Я знаю, что люди не меняются. Я об этом часто говорю. И не вижу никакой необходимости для того, чтобы как-то менять… Можно сделать ремонт, если там что-то не нравится, или устарело. Можно еще что-то. Ну вот вы меня, скажем, да, ни за какие коврижки никак не заставите поменять свои убеждения… И построить здесь дворец. Ну никак. — Ага. — Даже, если бы у меня были финансы. Ну никак просто. Вот я думаю, что Владимир Владимирович то же самое. — Мы про журналистов говорили. Вы сказали, что шестерки возможно это делают. Но если, допустим, шестерки это делают — кошмарят людей, которые хотят делать общество лучше своей журналистской работой, почему же Путин не даст этим шестеркам по рукам? — Не знаю. Я не знаю. — Хороший руководитель разве так может делать? — Еще раз говорю, у Путина другая функция сейчас. Совсем другая. Он больше лидер, чем президент. То есть, глава исполнительной власти. Для этого есть кабинет министров, для этого есть администрация президента, для этого есть Следственный комитет, для этого есть прокуратура. Они же не просто так все существуют? Путин один не может это решать? Не может. — Как я воспринимаю работу чиновников, в том числе Путина. — Угу. — Я плачу налоги. — Так. — Причем довольно много. — Угу. — И на эти налоги работает и живет весь чиновничный аппарат, в том числе Владимир Путин. И соответственно я чувствую, ну, какой-то вклад в его работу. — Да. — И мне казалось, что работа президента страны, чтобы мне, а так же еще 145-ти миллионам человек, в том числе в Кимрах-- — Угу. — Тверской области жилось лучше, чем хуже. — Угу. Да, так теперь-- — Как это сочетается… Если да, как это сочетается с тем, что его функция заключается не в том, чтобы людей моей профессии не кошмарили в России. — Вы правильно определили то, чем должен заниматься любой чиновник, включая президента. Но… В разное время инструменты того, чтобы люди жили лучше, а не хуже, да, они разные. Они меняются. Да, у нас были тучные годы, когда мы денег не считали. И почему-то в эти тучные годы мы не поняли, что у нас есть громадное количество проблем, в том числе в ЖКХ, в дорогах и так далее. и не вбухали их туда. Прошляпили? Прошляпили. Я говорю про то, что в нынешнем положении России, в том числе в международном пространстве, задача у Путина не только делать жизнь лучше, не сделать хуже, потому что сделать лучше практически невозможно. У нас, посмотрите, в этом году инфляция какая будет. Мы по сообщению от рапартовых, да, мы вернулись на докризисный, доковидовский уровень нашей экономики. Мы сдвинулись куда-нибудь? Нет. Нас ковид остановил? Не думаю, что только ковид.

Мы будем переживать сейчас, как и весь мир, определенные трудности. Мы особенно, поскольку мы под санкциями. При том, что вы правильно определили роль, Мы будем переживать сейчас, как и весь мир, определенные трудности. Мы особенно, поскольку мы под санкциями. При том, что вы правильно определили роль, задачи могут меняться. Понимаете? Сегодня в приоритете одно, а завтра — другое. Мне кажется, что это и есть система управления. Перед тем, как к другой теме перейдем, уточнение. Вы по-прежнему гражданин США? — Да. (музыкальная заставка) — Почему в России много пьют? — Ну я был удивлен, когда посмотрел статистику. Оказывается, в России пьют так себе: мы что-то на 12 или на 13 месте в мире по употреблению чистого алкоголя. Там зашкаливает по-моему у Венгрии и у Польши — вот эти пьют, а мы так себе. — Михаил Ефремов три года назад у нас на интервью описал себя фразой: «я жизнерадостный пьяница». — Угу. — Как бы вы себя описали? — «Мрачный алкоголик». — Вы алкоголик? — Ну если считать… по… Как это называется-то? По врачебным рекомендациям, то да. Конечно, алкоголик. Но видите, я какой-то социализированный алкоголик, поскольку работаю, как псих. И-и это очень тяжело сочетать между собой: Алкоголизм… И работу, поэтому придется бросать работу. — Когда алкоголь стал для вас проблемой? — Да это не проблема для меня вообще. У меня нет проблем с алкоголем. Нет. — Хорошо, медицински. Когда медицински алкоголь стал проблемой? — Да и их тоже нет. Я недавно проходил целых три обследования. У меня, кроме возрастных изменений, всё в порядке в организме. — Вы точно это не помните. Но в конце 2015-го года в эфире Матч ТВ мы с вами оказались в одной студии. Там была жеребьевка Чемпионата Европы 2016. — Угу. — Это декабрь. И-и, ну просто классическое обсуждение в студии, вот. Там были другие гости. В перерыве между съемками вы попросили себе коньяк. — Угу. — Это частая практика? — Ну у меня бывали времена, когда я выпивал две бутылки коньяка в день каждый день. Были такие времена, но кончились, слава богу. — Когда это было? — Это было как раз в тот период, когда вы описывали. — То есть, программа «Мужское/Женское» уже шла? — Да. И-и… Нет, я пью на работе. Я же не скрываю этого никогда. — Как это выглядит? — Ну как это выглядит? Я… Выхожу за кулисы покурить. Стоит маленький стаканчик белого вина. Я делаю глоток и возвращаюсь. — Я думал, коньяк — ваш напиток. — Я от коньяка давно отказался. Теперь только белое вино сухое. Желательно новозеландский Совиньон. — Были эфиры, когда вы были пьяны? — Конечно были. — Как работается, когда пьяный? Хемингуэй писал же, да, по-моему, что «писать надо пьяным, а редактировать трезвым». Поскольку здесь ничего отредактировать уже невозможно… (смеясь) Конечно это дикость. Дикость, но это накладывается просто на колоссальную усталость. Иногда, да, бывали такие закидоны. — Как реагировало руководство? Невозможно же не увидеть, что вы нетрезвый в эфире. — Ну во-первых, это был не эфир, а запись. Это означает, что меня могли прикрыть редакторы монтажа. — А, просто не показывать вас? — Ну или не показывать тех моментов, когда это не нужно. А во-вторых, нет. К этому как раз лояльное отношение. Было время, когда я вообще бросил пить. И не пил сколько? Месяцев восемь, наверное. Редакторы мои просили начальство, чтобы они заставили меня пить, потому что иначе программы скучные становятся. — Вы пили вчера? — Да. — Много? — Ну за день две бутылки ушло, да. — Две белого? — Белого. — И вы просыпаетесь без похмелья? — Абсолютно. У меня не быает похмелья. Никогда. — М-м. — Я сказал за день, то есть за весь день. — Ну а к вечеру вас не развозит от этого? — Нет. От этого точно нет. — Есть эфир, где вы разыгрываете библейскую сцену. Вы омываете ноги женщине, которая признается в том, что в молодости она работала проституткой. — Угу. — В каком состоянии вы там были? — Во взвешенном: я не был сильно пьян в тот момент. — Почему вы решили это сделать? — Мне показалось, что… Драматизма не хватает в этот момент. Это же, знаете, как импровизацию, трудно объяснить. Откуда она берется? Почему? Но вот в тот момент, я считал, что… Это как-то всколыхнет немножко программу. Ну был прав. (музыкальная заставка) — Приходилось ли вам за то время, что вы работаете на Первом канале, транслировать не свою точку зрения? — Да, и… Это было даже сказано в программе. — Это программа «Процесс»? — Да. — Программа «Процесс», которую вы вели с Владимиром Соловьевым. Там была фишка, что два ведущих, и они полярное мнение отстаивают. И вам часто приходилось отстаивать то, которое вы-- — Там была история в другом: мы просто кидали монету перед… Должны были кидать монету перед началом программы для того, чтобы определиться кто адвокат, кто прокурор. Прям здесь сразу. Володя тогда рвался в политику, поэтому он сказал, что он будет отстаивать только свою точку зрения. Что мне осталось? Я отстаивал противоположную, при этом в конце программы дикторский голос говорил, что точку зрения, которую представлял господин Гордон, может не соответствовать его убеждениям. Ну такая шутка тоже. Если брать последние годы, после Крыма. — А что после Крыма? — Ну просто последние лет семь. После Крыма политический контекст чуть поменялся в стране.

Всё стало строже. — Но стало строже, да. Но я политикой не занимаюсь. — Выпуски программы «Док-ток» про Алексея Навального — это не политика? — Нет, это не политика. — Что это? Всё стало строже. — Но стало строже, да. Но я политикой не занимаюсь. — Выпуски программы «Док-ток» про Алексея Навального — это не политика? — Нет, это не политика. — Что это? — Попытка разобраться в том, что произошло, и является ли Навальный сегодня, в том статусе, в котором он назначен оппозицией, реальным лидером этой оппозиции. Перед Навальным я чист абсолютно. Я всегда к нему относился ровно так, как я сейчас к нему отношусь. Я считаю его недалеким человеком, который был использован врагами, скажем так. И всё, поэтому, если бы я говорил раньше одно, а теперь другое, меня можно было бы в чем-то упрекнуть. Хотя эти упреки, если честно говорить, мне по фигу. — Отношение к Навальному может быть любым — в этом есть принцип свободы слова и волеизлевление. Я исключительно про качество продукта говорю. — Наши коллеги из издания The Insider насчитали семь фейков в одном из эфиров про Навального. — В нашем эфире? — В вашем. «Док-тока». — Очень жалко. Знаете почему? Еще раз говорю, есть авторские программы, где я абсолютно полностью отвечаю за всё, что происходит в эфире. И эти программы, как правило, помечены словом «Гордон». Ну скажем там, «Ночной Гордон», или «Гордон Кихот», или «Гражданин Гордон». Здесь я имею дело с редактурой, которая мне неподвластна. Редактура Первого канала. Здесь я ведущий программы. Если бы кто-то в студии высказался о сомнениях в подлинности этих материалов, я бы тут же это проверил. Но сейчас у меня нет такой возможности. — Ну вы понимаете, что вы отвечаете всё равно своей репутацией за это. — А-а-а… плевать на репутацию. Давно плевать на репутацию. — С каких пор? — Да с тех пор, как я написал письмо. По поводу Ходорковского на «Эхо Москвы». — В 2005-м году? — Да. Вот с тех пор глубоко плевать на репутацию, потому что я дорожу мнением очень ограниченного круга людей. Очень ограниченного круга людей. Всё остальное мне абсолютно по барабану. — Это разные истории. Ваше письмо про Ходорковского — это ваше мнение о Ходорковском, о том, как либеральные журналисты к нему относятся. — Да. — Почему они так относятся — это одно. — Угу. — А программа, где вы обсуждаете человека, который только что чуть не отправился на тот свет, и там огромные фактические ошибки — это другое. — Значит я укажу редактуре на то, что нужно быть тщательным в отборе материала. Или буду подозревать здесь политический умысел. — С чьей стороны? — Не знаю. — Со стороны людей, которые эту редактуру осуществляют? — Нет. Они же тоже не… — Со стороны людей, которые руководят этой редактурой? — И в этом я не уверен. — Вы сказали, что Навального использовали. А вас не используют, когда вы ведете такие программы, где куча фейков. — Ну слушайте, мне за это платят. — То есть, использовали и Навального, и используют вас. — Слушайте, по-другому. Опять, смотрите. Навального использовали для того, чтобы поменять ситуацию политическую в России. Правильно? — А вас используют, чтобы не поменять ситуацию? — Ну-с, хорошо. Я вот как раз… Если говорить про мои убеждения, то это вписывается в мои убеждения. Я не хочу менять ситуацию в России сейчас. Не хочу. — А в убеждения Навального вписывается поменять ситуацию в России? — Давайте, кто кого. Ну то есть, вы занимаетесь тем же, что и Навальный: его используют, как вы говорите, и вас. — Каждый человек, который ходит на службу, если эта служба ему не мила, он используется. Я же говорю, что я на телевидении работаю только исключительно ради денег. Творчество моё на телевидении кончилось довольно давно. Вот с тех пор, как не выходят программы под кодовым словом «Гордон». Репутационные потери меня совершенно не волнуют. Вот репутационные потери, знаете, какого рода меня могут волновать? Я всегда отказываюсь от участия в рекламе, потому что считаю, что это не мое дело совсем. Хотя там и деньги приличные платят. Но если понадобится, я сдам свои позиции внутренние и снимусь в рекламе за приличные деньги. Не напряжет. — Фильм про ЛДПР — это реклама? — Реклама, конечно. Политическая реклама. — То есть, все-таки иногда вы участвуете? — Но там-то я участвовал не как продавец товара. — Ой… Там закадровая речь такая, Александр. (Гордон смеется) — Что-о вы зря. У нас в интеграциях рекламных иногда не такой call to action. — Я уже плохо помню, если честно, поскольку делал всё не от сердца конечно, а за деньги. Но… э-э… Нет, вот за это не стыдно. — Вы бы смогли вернуться на Родину, если бы знали, что сразу по возвращению вас ждет тюрьма? — Не знаю. Я никогда в таких обстоятельствах не был. Наверное, нет. (музыкальная заставка) — Ваш последний брак распался в прошлом году? — Да. — Почему так произошло? — Ну почему браки распадаются? Что-то кончается. — Как вы расстались? — Как видите, мирно. — Мы сейчас снимаем в доме. Если мы можем об этом сказать, ваша бывшая супруга с детьми здесь. — Да. — Они лето проводят здесь. — Или они просто живут здесь? — Ну Ноза-то работает.

А дети лето здесь, да. — У вас было четыре официальных брака. — Да, наверное. — То, что у вас пока не получилось крепкой и долгой семьи, вас тяготит? А дети лето здесь, да. — У вас было четыре официальных брака. — Да, наверное. — То, что у вас пока не получилось крепкой и долгой семьи, вас тяготит? — Ну нет, не это тяготит. Скажу так: слава богу, дети есть. — У вас четверо детей от трех разных женщин. — Угу. — Всё верно? — Да. — Мы когда готовили выпуск про нашего предыдущего героя, стендап-комика Сергея Орлова, я впервые в жизни узнал, что такое «РСП». Вы знаете, что это? — Нет, а что это? — Это «разведенка с прицепом». (смеется) — Ну оказывается, есть такое объединение мужчин, которые в общем шлют свои лучи хейта и ненависти женщинам, которые в разводе и у которых есть при этом дети. Я был шокирован, когда об этом узнал. Но еще больше я был шокирован, когда в Ютубе наткнулся на видео из вашей программы с Екатериной Стриженовой, где вы говорите следующее: «Почему нельзя жениться на женщине с прицепом? На разведенной женщине с ребенком. Первая причина: первый брак она уже про…» — дальше вы скрещиваете руки. «То есть нет гарантии, что второй не окончится так же. Вторая причина: ребенок — это чужое семя. Инвестиция в чужое, грубо говоря — это противоприродно. Третья причина: отношения между мужчиной и женщиной диктуется любовью. При чем здесь чужой ребенок? И четвертая причина: если женщина настолько самостоятельна, что она может воспитать ребенка одна, зачем ей мужик в семье?» — Угу. Как называлась программа? «Они и мы» по-моему. — Да. — Там есть слово «Гордон» в названии программы? — Нет. — Значит, что это? — Это значит то, что вы не отвечаете на то, что из ваших уст-- — Абсолютно. — Льется? — Да, абсолютно точно. Ну смотрите, когда актеры выходят играть Гитлера… — Когда это происходит внутри художественного фильма «Огни притона», где Катерина Спиц играет проститутку с таким прозвищем, и она изображает Гитлера, всем понятно, что это художественный фильм. Это художественное высказывание. — Смотрите-- — А когда известный журналист, интеллектуал ведет ток-шоу… — Смотрите, вот здесь уже две ошибки сразу. Во-первых, я не журналист. И никогда им не был. Именно поэтому я за большую часть базара не в авторских программах не отвечаю. Для меня этот текст… Текст пьесы, а я актер в этом театре. — Угу. — И я этот текст произношу и делаю это хорошо, раз вот, видите, убеждаю в том, что это и моя позиция. Во-вторых, если говорить про… Как вы это?… — «РСП». — «РСП». Вообще наладить отношения двух людей очень сложно. Это зависит от кучи обстоятельств, от характеров и всего остального. Конечно, если у женщины и мужчины есть предыдущий опыт и, не дай бог, дети и там, и там это становится просто гораздо сложнее. Но я же не против этого. — Еще раз, вы так думаете? — То, что сейчас сказал? — То, что я сейчас надиктовал. — Нет, это был текст, который я должен был произнести. Правда текст, который был не навязан мне, а сочинен мною. — Вы его говорили, но вы так не думали? — В программе был конфликт. — Да. То есть, вы говорили, но не думали? — Ну давайте вспомним «Процесс», да. — Да. — Та же самая история. — Можно допустить ситуацию, что, например, проходит 10 лет. — Угу. — Владимир Путин уже не президент России. — Угу. — И в целом, уже не в фаворе. Есть вероятность, что кто-то вам будет показывать это интервью, где вы называете Владимира Путина великим руководителем, и вы там скажете, что это был актерский текст? Или вот именно за эти слова вы отвечаете? — Послушайте, мы же сейчас с вами работаем в жанре интервью. Правильно? — Да! — Что такое интервью? Вы задаете мне вопросы. Я на них отвечаю. Я. Я Александр Гордон. — Всё, то есть в целом вот за эти слова вы отвечаете. Я уточнял. — Да. — Окей, это была актерская реплика. Но потом в студии появилась женщина с девочкой, которой там 6-7-8 лет, что-то вроде того. И вы сказали: «О! Прицеп!» — Да? Это не помню. — Что бы вы сделали, если бы кто-нибудь Нозе про ваших пацанов сказал «прицеп». — Не знаю. Честно говоря, это меня не очень волнует. Пусть говорят, что хотят. — В их присутствии?! — Ну в их присутствии, наверное, бы да. Я рассвирепел так или иначе. — А на многомиллионную аудиторию? — Вы знаете, что я вам скажу? Повторюсь еще раз. Не стреляйте в пианиста, он играет как может. Поскольку ту программу было почти невозможно поднять, ну чтобы она хоть чуть-чуть взлетела, то там могли доходить до крайности. Сейчас, если вы посмотрите программу «Мужское/Женское», вы ни одного ребенка моложе 14-ти лет, если не в сопровождении психолога, в студии не увидете. — Вы согласны, что именно та ситуация — это прямо подлость. Учитывая, что это увидели миллионы людей, и ее после этого могли как минимум травить, максимум — целый вагон психологических проблем. — Я полагаю, что… Для меня это скорее неудачная шутка. Такое бывает. Но то, что неудачная шутка может ранить — это я тоже знаю, поэтому да, если есть возможность, и эта женщина посмотрит эту программу, я бы хотел перед ней извиниться. — У вас четверо детей. Трое из них несовершеннолетние. Какую сумму алиментов вы платите каждый месяц? — Не скажу, потому что это, во-первых, наша договоренность с Нозой.

А во-вторых, договоренность с мамой Александры, моего другого ребенка. У меня нет с судом назначенных алиментов. Это все по… по доброй воле. — Всё, что вы делаете сейчас в своей карьере для того, А во-вторых, договоренность с мамой Александры, моего другого ребенка. У меня нет с судом назначенных алиментов. Это все по… по доброй воле. — Всё, что вы делаете сейчас в своей карьере для того, чтобы не потерять работу? И не потерять доход? — Да, я размышляю об этом уже очень давно. Я восьмой сезон не выдержу. Это просто невозможно, потому что помимо 12-ти эфиров еженедельно, которые выпали на мои эти плечи, записей-то больше в неделю происходит. Это для того, чтоб запасы иметь, да. И в моем возрасте я уже не справляюсь никак. То есть, я абсолютно убежден, что мне нужно искать какую-то альтернативу. Но в чем ее найти, я пока не понимаю. Сил на «творчество» у меня уже нет. А меня одно на другое… Скажем, один канал на другой — я тоже смысла не вижу, поэтому вот у меня сейчас… Может быть одна из причин, по которой я согласился вам дать интервью — это как раз тот тупик, в котором я сейчас нахожусь. Может быть, если я проговорю это или кто-то это услышит, что-то сдвинется с какой-то точки. Но пока довольно тяжело. — Ну я правильно вас понял, что все эти резонансные программы последних лет, в том числе Навальный, они связаны с тем, что вам надо платить много алиментов и вы не хотели бы терять работу. — Алименты здесь при чем? — Ну вам просто над… Вам просто не будет достаточно 50-ти тысяч рублей в месяц. — Мне не будет достаточно 50-ти тысяч — это точно/ Да и потом, где я возьму эти 50 тысяч, если меня попрут с работы? Но я же говорю о другом. Я говорю о том, что как бы я ни хотел зарабатывать эти деньги и как бы я ни старался делать это хорошо, ну с точки зрения исполнительского, э-э… силы уже не те. Я бы мечтал стать Познером. Одна программа в неделю. И рай на земле. — Как вы думаете, много людей посмотрит это интервью и подумает: «Блин, я помню "Хмурое утро"». — Угу. «Я помню, как 20 лет назад он приглашал в студию, в очень стильную студию НТВ-шную, всяких ученых, о чем-то умном говорил. Я помню, как он 10 лет назад на Первом канале показывал Балабанова, Сигарева, Меликян и другой русский артхаус, а сейчас он выглядит жалко. — Ну, ребят, что можно ответить людям, которые именно так, как вы сказали, и подумают А-м… Вот то, о чем вы сейчас сказали: и одна программа, и другая, и третья, был еще и «Гордон Кихот» — тоже довольно смелая задумка по тем временам, и даже «Гражданин Гордон» — всё это оказалось невостребованным. Так же, как и фильмы мои. То есть, если в фильме я хотя бы понимаю, зачем я это делаю, то здесь я делаю это только ради денег. А платят за то, что нужно потребителю. А потребителю сейчас больше, судя по рейтингам, важнее «Мужское/Женское», чем программа с учеными, поэтому… Те времена прошли, в эти я не вписался. Я, как Гордон, не вписался. Как исполнитель, как сотрудник Первого канала, чувствую себя вполне нормально, если бы не эта дикая нагрузка. А-а… Что прошло, то прошло. Что ж тут жалеть об этом? (музыкальная заставка) — Блиц! Я спрашиваю коротко, вы отвечаете необязательно коротко. Лучший музыкант в истории человечества? — Бетховен. — Лучший музыкант, поющий на русском языке? — Да, Градский. — «Спартак» или «ЦСКА»? — «ЦСКА». — Андрей Аршавин или Артем Дзюба? — Я не могу ответить на этот вопрос, поскольку у меня есть рабочие отношения с первой супругой Андрея Аршавина. Не хочу ни кого обижать в этом смысле. — Депутат Толстой — ваш друг? — Да. — Смотрите ли вы порно? — Да. — Лучшая программа в истории российского телевидения? — «Что? Где? Когда?» — Когда вас в последний раз обманывали? — Я не знаю, поскольку я не замечаю обмана. Ну то есть, если обманули в супермаркете, я же не буду чек разглядывать. А если какой-то другой человек обманул, и я не узнал об этом, ну как бы всё равно, поэтому… — Когда вы в последний раз обманывали? — Ну человек врет ежедневно, поэтому вчера обманывал. — Вчера? Сегодня? — Сегодня не обманывал, но старался казаться лучше, чем… Чем на самом деле. Считать это за обман или нет, я не знаю. — Деньги или честь? — Деньги. — И финальная: в чем сила? (смешок) — В Балабанове. (музыкальная заставка) — Конкурс! Что будет призом? — Вот такая миниатюрка. Я уже не помню, кто ее мне нарисовал. Здесь я как раз в виде… — А, это времена «Гордон Кихота». — Да. «Гордон Кихота», да. А вот кто рядом с Санчо Панса на ослике, пусть ваши победители сами догадаются. — Конкурс! Александр Гордон — мастер очень едких, иногда циничных комментариев по самому разному поводу. Давайте под этим видео едко, интересно, может быть смешно прокомментируем Александра Гордона. Автор самой едкой реплики — либо Александра Гордона на этом интервью, или вообще его работу, его личность, всё, что вам захочется. Автор самого интересного комментария получит вот этот прекрасный приз. Комментарий надо оставлять в закрепленном комментарии к этому видео. Александр, спасибо большое! — Да, вам спасибо. (заключительная сцена)

Ad Х
Ad Х